Голос, который остался

      На первом этаже слышны до сих пор переговоры. Деамон прислушивается к ним. Все как-то легко приняли тот факт, что он отказался воевать против богов, и вроде не слышит ничего, связанного с ним. Деамон выдыхает. Страницы книги тихо шелестят в такт шагам в коридоре. Кажется, что идут трое и останавливаются прямо перед комнатой, где сидит Деамон. Ручка тихо щёлкает, и внутрь заходит Атарион с подносом.       — Деамон, ты даже чаю с нами не попьёшь? — Так-то это довольно странно, наверно, для всех. Пусть и Деамон кажется отстранённым и необщительным, в своём круге близких ему существ он по-настоящему раскрывается и со всеми общается и обсуждает.       — Нет, хочу побыть один, — «ведь вы, скорее всего, поднимите вопрос моего отказа от участия в войне». Так и будет, он чувствует, знает.       — Раз так, то я решил, что всё-таки будет хорошим решением принести тебе чай, — Атарион заходит в комнату и ставит поднос на стол перед креслом Деамона, — твой любимый, чёрный. — Он хитро как обычно улыбается и садится на другое кресло. Из маленького заварника льётся тёмно-коричневый напиток в кружку.       — Благодарю тебя, Атарион Кава Андромед, — между страниц лежит металлическая закладка в виде четырёхконечной звезды, а сам междумирец посмеивается с того, как его только что назвали. Деамон берёт кружку с чаем и вдыхает аромат чая. Он делает небольшой и осторожный глоток. Сегодня Атарион слишком спокойный. Обычно он часто начинает говорить про то, какие все боги надменные диктаторы, и во время обсуждения начала войны Деамон ожидал, что тот будет одним из самых громких вопрошателей, почему же он решил не воевать против этих юных существ, ведь первые боги появились гораздо позже междумирцев, у которых каждый день — богемная распутная вечеринка.       Сам Атарион сидит с идеально ровной спиной и смотрит пристально на междумирца. Деамон старается не смотреть на него, делает новый глоток, наслаждаясь вкусом чёрного чая.       — Как книга? — Деамон читал до того, как пришёл Атарион, книгу про справедливость среди богов, где упоминается часто имя одного его знакомого, и в названии читается, про что она.       — Интересная, пускай бывает нудной в некоторых моментах, — честно отвечает междумирец. Пусть и большинство междумирцев не верит в, якобы, справедливость божью, но Деамон знает, что она есть.       — Да? Мне кажется, что тебе и не стоит такое читать, — презрительно говорит Атарион, а его голос в мгновение становится глухим, словно вата в ушах, и картинка перед глазами начинает размываться и терять чёткие границы, двоясь. Пространство начинает давить со всех сторон, а время теряет своё привычное мирное течение. Только волосы Атариона, которые кажутся сейчас огненными, имеют чёткость.       — Ат… Атарион… — голос не поддаётся, а веки всё тяжелеют и тяжелеют, и последним воспоминанием остаётся только то, как сам междумирец зовёт остальных двоих, которые всё это время стояли за дверью, и говорит про какой-то мир, где должно быть всё готово, и ещё что-то.       

***

      Ветер сильно шатает ветки сосен, от него дрожит пламя на свечах. На траве выжжена тетраграмматон пентаграмма, и именно на вершинах пятиконечной звезды стоят свечи. В ограниченном пространстве написаны имена древних демиургов, названия элементов, а внутри сложно читаемое слово с буквами «д», «а» и «н», заключённое в круг. На небе убывающая луна висит.       Несколько междумирцев стоят между пентаграммой и лесом. Они тихо шепчутся, что сквозь шум иголок и шелеста травы их почти не слышно. Наконец происходит тот момент, который все здесь ожидали: над пентаграммой и возле появляются искры, в которых становится видно двух междумирцев, которые держат бессознательного Деамона, и Атариона с его длинными волосами, собранными на шпильку кандзаси. Атарион осматривает пентаграмму беглым взглядом и встаёт между ней и междумирцами.       — И вот! Этот момент настал! Сегодня мы исполним то, что давно попало в наши думы, отягощённые началом войны против богов. — Атарион на мгновение останавливается, оглядывая всех девяти междумирцев, которые встают в полукруг вдоль круга тетраграмматон, а после продолжает своим звонким голосом: — мы не можем больше ждать, не можем больше верить в нейтралитет того, кто дружественно общается с богом. Деамон — сильный, но он стал слаб в решимости. Он отвернулся, когда настал час поднять оружие. Мы даруем ему Обещание не как проклятие, но как дар, как якорь, что удержит его в долге перед миро-       — Атарион, заканчивай со своим излишним пафосом! — кто-то из междумирцев выкрикивает это, а сам Атарион с разведёнными в разные стороны руками раздражённо оглядывается, после откашливается.       Где-то между этими фразами Деамон чувствует, словно по голове бьют кувалдой, а тело кажется и лёгким, и тяжёлым до изнеможения. Все звуки словно сквозь вату, но он цепляется за слова про бога, поднятие оружия и обещание. Голова всё никак не хотела соединять эти слова в цельную картинку. Да и глаза тоже: перед ним всё размыто и шатается-двоится, но видит знакомый цвет выжженной травы.       Выжженная трава… Обещание… Бог и поднятие оружия…       Пентаграммы для ритуалов выжигаются на траве.       Обещание — ритуал, связанный с душой, при котором цель существа вживляется в его душу.       Деамон общается с богом.       И именно это стало причиной отказаться от участия в войне.       Осознание происходящего мучительно отзывалось болью в висках. Ему сейчас хотят вживить Обещание, ради которого он должен был готов умереть. Провести над ним ритуал, который отбирает возможность умереть, который очень тесно связан с душой и его эмоциями, на который существо должно идти осмысленно, понимая все риски. Провести такой личный ритуал насильно.       — Да, вы правы, пора уже начинать, — Атарион начинает тихо уверенно зачитывать заклинание, а на его руке начинает появляться сфера. Он подходит к первому междумирцу, и тот кладёт свою ладонь на шар, которые наполняется красным, багровым и другими оттенками красного. Вскоре междумирец убирает руку, а Атарион идёт к следующему.       В это время Деамон всё сильней осознаёт происходящее. Он понимает, что надо что-то делать. Он пытается встать, но его словно пригвоздили к земле. Из-за зелья Деамон ужасно ослаблен и даже не может использовать магию, чтобы выбраться.       — …ex Promissione intentionem crea et mortem entis tamquam sacrificium accipe. — Сфера на руке Атариона вновь заполняется мыслями и эмоциями от второго междумирца, как со стороны тетраграмматон пентаграммы слышится копошение. Атарион оглядывается и видит, как ослабленный зельем Деамон пытается встать, но на его голенях крепко приложили ноги двое междумирцев, на его плечи они же сами чуть ли всем телом легли. Для проводящего ритуал это ничего не значит, потому он просто продолжает. — Duc illud, se impleat…       А для Деамона многое значит. Его не услышали. Его не слушали. Его близкие не захотели ему доверять. Никто из них не решился понять, принять его. Они решились запереть его. Запретить умирать. Запретить жить, как того он хочет. Словно он объект для них: нужен — оставляем, а если начинает действовать не так, как надо, сразу выбрасывать.       Он хочет встать. Сбежать. Уйти.       Он хочет домой. В безопасное место. Туда, где к нему будут прислушиваться.       Вскоре сфера на руке Атариона потяжелела и стала наполненной чувствами и мыслями всех девяти междумирцев. Атарион подходит к центру пентаграммы, где стоят двое его хороших знакомых и Деамон. Его поднимают, чтобы его грудина была примерно на уровне руки проводящего ритуал. На его тёмной коже красиво играют блики от света свечей, и Атарион засматривается на это. В его голове появилась мысль, что все междумирцы с такой тёмной кожей будут прекрасно смотреться в таком освещении, в особенности он сам. Атарион ухмыляется последней мысли.       Атарион грубо проталкивает сферу в грудину друга. Он видит, как Деамон захлёбывается воздухом, как он жмурится, как он сжимает одежду междумирцев, которые его держат, как он висит на них. Он слышит тихие всхлипы, сбившееся дыхание. Он чувствует, как Обещание отторгает душу, как душа отторгает Обещание. Атарион это всё замечает, но не проявляет хоть каплю милосердия, продолжая вживлять Обещание.       Ужаснейшая боль захватывает всё тело и разум. Крик почти вырывается из груди, но его что-то останавливает. Не даёт выйти. Ноги подкашиваются. Позвоночник сильно вытягивается, но даже это не может перекрыть это. Огненные пряди перед его лицом. Только они имеют чёткость. Ветер иссушает мокрые от слёз глаза.       Но грудную клетку ломают изнутри. Сворачивают лёгкие и сердце в тонкую ниточку, сдавливают до размера квантовых частиц. Дыхание не идёт. Воздух не идёт. Кислород не идёт. Деамон хочет отвлечься, подумать, о чём-то светлом, но боль перекрывает путь даже мыслям. Всё его существо — боль, боль, боль-боль-больбольболь.       И он даже не замечает, как с его нижней губы тихо капает кровь на пентаграмму.       

***

      Абсолютная тишина в замке уже привычная и несколько надоевшая. Шторы, свисающие с потолка, закрывают почти белоснежную фигуру за низеньким столом с крыльями и нежно светящимся нимбом. Бог света мирно сидит за столом и разбирает молитвы его верующих. Часто Арнир радуется, что решил обосноваться в одном мире и стать тем наместником, который слышит жителей его мира и исполняет их просьбы.       На запястье он чувствует небольшое колебании его сил, и от этого Арнир немного улыбается. Давно как-то он предложил Деамону создать между ними связь, по которой они могут чувствовать, когда кто-то из них находится в мире, а после самому приходить к другому, чтобы вместе пройтись. Иначе они могли прождать в пустоте или в мире, выискивая, много времени даже для долгоживущих демиургов.       — О, ты в мире, — говорит с самим собой бог, обращаясь ещё к своему другу. — Мне надо тут быстро закончить с одной молитвой и сразу к тебе отправлюсь, — улыбка на лице Арнира ещё сильней расцветает, и он глубже вдыхает, продолжая писать на свитках с просьбами от верующих, как к нему в дверь стучаться. Арнир чётко произносит: «Входите», и на пороге появляется одна из его служащих.       — Арнир Гуанмин, — девушка несколько робко начала говорить, но, вдохнув, продолжила увереннее, — там молитва требует Вашего непременного присутствия.       Арнир тяжко вздыхает. Обычно такие молитвы у его служащих означают, что он застрянет у себя где-то ещё на час, а то и больше, так что ему остаётся только надеется, что это дело не займёт слишком много времени.       Спустя час Арнир стоит в одном из своих соборов. На дворе уже поздний вечер, а в самом соборе никого, но нимб бога света мягко освещает пространство. Служащая, как раз та, которая ему сообщила, коротко кланяется и телепортируется в свои покои.       — Ну наконец-то освободился. — Арнир концентрируется на следе Деамона, который зафиксировался благодаря связи, и телепортируется в мир.       

***

      

«Надо уничтожить богов»

«И выиграть в войне»

      

«Эти боги совершенно не заслужили жить в нашей реальности»

      Это не его мысли… Он так не думает… Есть и хорошие боги, которые нуж-

«Эти распутники лишь уничтожают миры, не задумываясь ни о чём!»

      Короткие ногти слишком сильно впиваются в рубашку, короткие ногти хотят достать Обещание из груди, чтобы не слышать этого.       Оно хочет, чтобы он встал, пошёл, а точнее побежал и начал участвовать в войне. И плевать, что хочет сам Деамон.       Деамон хочет домой. Не туда, где живут междумирцы, не в пустоту, а куда-то, где его пригреют, послушают и поддержат.       

«Надо уничтожить богов.»

«Надо уничтожить богов.»

«Надо уничтожить богов.»

      Но это не его мысли! Он не хочет вредить Арниру, своему другу…       Деамон пытается вдохнуть, воздух медленно расширяет ноздри, медленно продвигается к трахее, и рёбра начинают раскрыва-       Больно. Больно. Больно       Междумирец резко выдыхает. И снова: больно, больно, больно. Колени всё ближе и ближе к груди прижимаются, стараясь закрыть Деамона от боли.       Он уже не замечает, как от его слёз земля под его щекой стала мокрой, как шумит трава, словно ветер по ней идёт и как рядом с ним появляются ноги с кружевными гартерами.       Арнир, мягко говоря, в шоке. Междумирец, который по началу казался немного самодовольным, всегда стоял с ровной спиной, показывал себя сильным, сейчас лежит на траве и рыдает как ребёнок. И эти задушевные всхлипы и дрожь тела… Бог садится рядом и старается усадить Деамона рядом с собой под бок. Теперь Деамон сидит рядом, всё в той же позе эмбриона. Бог замечает у того прокушенную губу, с которой струёй капает кровь. Арнир пальцами пытается стереть струю, но лишь размазывает, расчёсывает волосы, обнимает его, гладит по спине, стараясь успокоить.       — Деамон? — тихо зовёт бог. Он хочет услышать что-нибудь, но чувствует лишь то, как тело вздрагивает в мгновение сильнее и теснее жмётся, утыкаясь лбом в ключицу, пачкая полупрозрачные белые одежды солёными слезами. Деамон хватается за корсет на талии из красного золота и почти бессвязно шепчет:       — Они… — всхлип. — Вживили… Обещание… — чуть более громкий всхлип. — Мне… — и указывает рукой на оставшиеся свечи и пентаграмму. Тетраграмматон пентраграмму. Арнир всё сразу понимает: междумирцы, побоявшись, что Деамон будет против них из-за общения с богом света, провели этот ритуал насильно. Грубо говоря, надругались над душой и доверием Деамона.       Пламя, желающее справедливости, начинает гореть и обжигать. Взгляд Арнира в мгновение холодеет, но очередной всхлип под боком и крепко сжавшиеся руки на одежде его отвлекают. И бог света продолжает освещать ночную опушку, укрывает белыми как луна на ночном небе крыльями и шепчет на ухо междумирца слова о том, что он не один, они вместе, его, скорее всего, единственный друг рядом и не бросит его.       И лишь голос Арнира остаётся в тиши леса, когда все остальные просто бросили.