Burning man

- Моя проблема в том, что я почти не помню детства. В маленьком узком кабинете душно так, что даже крашеные стены покрылись испариной. Видавший виды вентилятор грязно-бежевого цвета, судорожно подёргиваясь, месит горячий воздух. Город превратился в дьявольскую духовку, жара стоит такая, что хочется сдохнуть. Психотерапевт, мужчина средних лет, одетый в бежевую рубашку, поднимает лицо, глядя на меня сквозь толстые стёкла очков. Он представился Уильямом, у него нервные руки и уставшее лицо. - С какого возраста вы хорошо помните себя? – он говорит, и его кадык дёргается, как эпилептик. - Лет с четырнадцати, - кашляю я. Сижу на широком диване напротив. Тает лёд в прозрачном стакане его айс-американо. Старомодные часы под потолком показывают половину одиннадцатого утра. - А раньше? - Отрывками. - В некоторых случаях отсутствие детских воспоминаний может свидетельствовать о некоем травмирующем событии, произошедшем в детстве, - Уильям вертит дешевую шариковую ручку в пальцах, - защищаясь, детская психика иногда стирает негативные воспоминания. Образуются провалы, так называемые чёрные дыры, которые засасывают и все ближайшие дни, месяцы, годы, наполненные напряжением, тревожностью. Вы тревожный человек, Агуст? - Весьма, - честно отвечаю я, поджимая губы. Стыдливо прячу пальцы с обкусанной кожей, на которые он бросает цепкий взгляд. Я впервые на психотерапии. Вижу себя в отражении окна. У меня лицо толи уставшего копа, толи прогоревшего бизнесмена. Конечно, я тревожный, это же очевидно, мать твою. На самом деле это проклятая жара так на меня влияет. За окном дрожит серо-жёлтое марево, крыши плавятся на солнце, небольшой смерч закручивает пожухлую листву на раскалённом тротуаре. На градуснике выше тридцати пяти градусов – настоящий ад для таких как я. - О чём вы сейчас подумали? – интересуется терапевт и на его лице мелькает мерзенькая улыбка. Что-то о превосходстве. Едва ли не прыскаю от смеха, но держать себя в руках – мой безусловный конёк. - О том, что это пекло меня доконает, - лениво отвечаю я, обхватывая колено и сцепляя пальцы в замок. - Какая у вас возникла ассоциация? Его вопросы, очевидно, доконают меня первыми. На ум приходят обжигающее солнце, поездка с открытыми окнами вместо сушки феном, тающие на солнцепёке конфетки, и горячие, влажные от пота ладони, которые я сжимаю в своих. - Головная боль, - вру. Доктор закидывает ногу на ногу, усаживаясь поудобнее. Комкает и без того помятый блокнот, что-то записывает. На безымянном пальце – обручальное кольцо. - Что ж, давайте попробуем отыскать травмирующее событие, которое заблокировало ваши воспоминания. Расскажите о своём детстве. Всё, что сможете вспомнить. Задумчиво молчу, часто моргая. - Если сложно, можем применить ассоциации, - предлагает доктор, - например, лето. Лето… В памяти всплывает эпизод: мне шесть, пляж, море, слепящее солнце в зените. Много людей, много детей, шумно, жарко. Песок сквозь пальчики, песочные куличики, канавки, наполняющиеся грязной водой с каждой волной. Нахожу ракушку, маленькую, перламутрово-розовую, очень красивую. Щурясь, смотрю на мать, хочу показать ей – она ест мороженое и обмахивается газетой. - В воду без меня или папы ни ногой! – строго говорит она, столкнувшись со мной взглядом. Её глаза скрывают большие тёмные очки круглой формы, но её тон и сурово нахмуренные брови говорят мне, что она не в настроении. Так часто бывает с ней. Прилепляю ракушку над входом в башню из песка – это герб королевской семьи, что могла бы проживать здесь, у них сотня кораблей и доброе имя, которое знают по ту сторону моря. У них много денег, и они могут купить любой дом, даже с рабочим водонагревателем. - Мама, смотри, - показываю пальчиком, улыбаясь, - в таком доме мы будем жить, когда я вырасту! - Очень красиво, Юнги, - почти не глядя бросает она, на секунду выдавливая улыбку, и снова отворачивает лицо, обмахивая потную шею. Понял. Не то. Маме не понравилось. Выковыриваю ракушку и бережно чищу ее от песка, промывая водой. Несу маме в ладошке. - Мам, это тебе, - улыбаюсь, не стесняясь выпавшего зуба, - ты хотела украшение, помнишь? - Ой, милый, спасибо, - улыбается мать и целует меня в лоб прохладными губами, - кепочку надень, а то голову напечёт. Оставляю ракушку на её лежаке. Она смотрит на отца, хмуро поджав губы. Следующее воспоминание – я в воде. Волны захлёстывают меня по грудь, утаскивая с собой, дальше от берега. Мне страшно, я пытаюсь грести на мель, но песчаное дно уходит из-под ног. Падаю, захлёстывает, жжёт глаза, нос и горло. Паникую. Меня переворачивает тяжелой головой вниз, уносит. Судорожно пытаюсь схватиться руками за камни на дне, но вместо этого больно ударяюсь плечом. Кричу, но никто не слышит – вокруг шумно и людно, и никому нет дела до меня. Если бы под водой можно было плакать, я бы ревел. Гребу из последних сил, но их мало. Солнце бликует на голубоватой поверхности воды – пускаю туда пузыри, глотая холодные солёные волны. Обессилено закрываю глаза. Отец хватает меня за щиколотку и выдёргивает из воды. Больно, очень больно, но ещё больше страшно. Он хватает меня на руки и несёт к берегу, потом давит мне на грудь, и меня рвёт. В основном это вода, она везде – во рту, желудке, лёгких, ушах, глазах. Кашляю. Подбегает мама, хватает меня за больное плечо, трясёт, плачет. - Придурок! – кричит отец – его квадратное лицо заслоняет солнце, - чуть мать седой не оставил! Вот так мать чуть не поседела, а я… А я это я. Незапланированный, недисциплинированный, сделай лицо попроще, ленивый, ненужный Юнги. - Вы считаете, что были для матери обузой? – закончив делать пометки, спрашивает терапевт, - поставьте себя на её место, как бы вели себя вы? - У меня нет детей, - сообщаю я, устало откидываясь на спинку потёртого дивана, - мне сложно это представить. Но, наверное, я бы хотя бы делал вид, что мне не всё равно на эту возню. Для ребёнка это важно. И я бы любил своего ребёнка, - уверенно киваю, - даже если бы не всегда это показывал. - Думаете, родители не любили вас? Почему вы так думаете? - Мать… - смотрю в давно белёный потолок, стараясь подобрать слова, - такая же как и я – с виду холодная и безэмоциональная. Всё держала в себе. Чаще всего она была раздражена, её жизнь долгое время не устраивала её. Я вынужден был учиться распознавать малейшие колебания в её настроении, чтобы не хлебнуть чего-то такого…чего не хотелось хлебать. - Что вы имеете ввиду? - Холод, - объясняю я, - я не хотел знать, любит она меня или нет, я хотел сохранять иллюзию того, что любит. Эта стабильность была для меня важнее всего. - Вы сказали, что она только с виду была отстранённой. В каких случаях она демонстрировала эмоции? – психотерапевт смотрит на меня задрав нос – видимо, чтобы получше меня разглядеть, - что вы чувствовали в эти моменты? - Беспомощность. Мне семь. Стою в тёмном коридоре. В гостиной горит только торшер, под ним – кресло, в кресле – мать. Она горько плачет, размазывая слёзы по опухшему лицу. Между ухом и плечом – телефонная трубка. В трубке – искажённый голос отца. Он больше не живёт с нами. - Это было твоё решение, - он зол и возбуждён, как и всегда, - живи с этим. Сама будешь поднимать сына. То, что он будет расти без отца – только твоя вина. Ты всё разрушила. Мама зажмуривается, рот её кривится, она тихонько скулит, трогая свой лоб. Я хочу подбежать к ней и обнять крепко-крепко, пообещать ей, что всё будет хорошо. Сказать ей, что он нам не нужен, что он грубиян и пьяница, что я – мужчина, что я нас обеспечу, только дай мне время, дай мне вырасти, я надену отцовскую куртку и принесу в дом деньги. Но я не двигаюсь с места. Меня не существует. Есть только мама, её горе, телефонная трубка и голос отца на том конце. Я в этой схеме лишний. Я – обуза. - С тех пор я старался больше не докучать матери. - Понятно, - зачем-то говорит терапевт, шурша ручкой по мятым бумажкам, - а отец? Вы поддерживаете с ним связь? - Нет. - Как думаете, почему он выпивал? - Да мало ли, - щурясь, снова гляжу в окно. Там будто все вымерли – ни прохожего, - есть миллионы причин начать пить. У каждого своя. - Вы выпиваете, Агуст? Поворачиваю к нему лицо и смотрю в глаза, не отрывая взгляда. Он выдерживает этот взгляд, и даже что-то снова записывает. Он выглядит жалким в своих очках, и в то же время я ощущаю его неприятную власть надо мной. - Иногда, - отвечаю я исчерпывающе. - Зачем? Мне хочется ему втащить. На районе, в котором я вырос, подобные ситуации решались именно так. Один хороший удар в челюсть – и каких больше неуместных вопросов. Однако ещё не время показывать норов – это я припас на потом, к тому же вопрос справедливый, хоть и не особенно важный. - Потому что мне нравится вкус виски, - улыбаюсь я, саркастически утапливая уголки губ, - и потому что даже мне надо иногда расслабиться. Доктор задумчиво трогает губы кончиком ручки. Качает носком кожаного ботинка. - Агуст, каким вы были ребёнком? - Удобным, - не задумываясь, отвечаю я, - тихим, послушным. Первая и последняя истерика, года в три, была жёстко пресечена. Я был самостоятельным. Играл сам по себе, говорил только когда меня спрашивали. Большую часть времени я был таким, - киваю, - мать это устраивало. Она и отчим не любили, когда я задавал много вопросов, когда плакал. Я был плаксивым ребёнком. Очень чувствительным. - Почему вы плакали? - По разным причинам, - пожимаю плечами, - когда кто-то причинял мне боль, или кому-то другому. Кошкам, собачкам. Я был чертовски эмпатичным ребёнком. Но так как мне нельзя было показывать слёз, я обычно плакал один. В своей комнате или в ванной. У меня была куколка, фарфоровая, старая, вот такая примерно, - показываю ладонями сантиметров двадцать, - в зеленом платьице. Я называл её Джинни. Когда я плакал, я гладил её по волосам и вытирал слёзы. Успокаивал. Пока она ещё была. - Что случилось с Джинни? - Наш пёс уронил её с полки, разбил ей лицо. И мне лицо разбивали не один раз, - саркастически улыбаюсь, - у нас было что-то общее. Терапевт складывает губы трубочкой и срочно записывает. «Куколка» - слышу в голове его голосом, тихим, чуть хрипловатым. Темно и жарко. Он гладит меня по щеке и трогает губы, - «куколка моя». Плавлюсь в его руках. Делаю глубокий вдох, чтобы отогнать лишние мысли. Воздух горчит. - Угу, - буркает доктор, - а что насчёт друзей? В детстве у вас были друзья? О, да. - У меня было много знакомых парней с квартала. Но друг был, думаю, только один. Младше меня на год, жил в доме напротив. - Как его звали? - Предположим, Джек, - неконтролируемый оскал сам налезает на моё лицо, - мы дружили с тех пор как он переехал на нашу улицу. Я хорошо помню момент нашего знакомства – он был таким крошечным, еле-стоял, даже говорил едва. Такой карапуз. Да я не шибко лучше был. Я представился и предложил ему поиграть вместе, потому что мне было скучно во дворе. Он был в компании своей матери. В то время она только ступила на скользкую дорожку, и внешне ничем не отличалась от остальных молодых мам в округе. Она придерживала его за капюшон, потому что его пошатывало. Он посмотрел на меня и надул носом пузырь. Я засмеялся, он засмеялся со мной. Вот, как-то так… - Его мать выпивала? - предполагает терапевт. - Она закидывалась всем, что могла найти. Кодеин, дезоморфин, метадон, все опиумны, - загибаю пальцы я, - всё, что отрубало. Ещё первитин, мет, экстази – если удавалось. Индусы на углу Коисок и Кукори барыжили дешёвой травкой, но бадяжили её так, что эффекта было ноль целых, с гулькин хер десятых. Она каждый раз чертыхалась. Ну и, конечно, алкоголь. Он был всегда доступен и относительно дёшев. Мы с Джеком даже покупали его для неё. Нам, десятилетним пацанам продавали, знали, что мы не себе берём. - Опишите вашего друга. Почему вы дружили именно с ним? - Хм, - задумываюсь я, - Джек совершенно точно не был обычным ребёнком. Выдумал себе новое имя, носил колготки на голове… Он был ненужным, как и я, только его мать не стеснялась своих чувств – пиздила его периодически. Не уверен, были ли у него вообще документы, или он восстановил их позже. Во дворе его травили. До поры до времени. - Вы испытывали к нему жалость? Поднимаю взгляд на доктора. Лёгкое беспокойство всколыхивается в груди. Мне десять. Лето. Джек сидит на пороге заброшенного дома. У него серьёзное лицо, как у соседских мужиков с завода, когда им снова задерживали зарплату. Худые чумазые руки его лежат на острых коленках. Он хмуро глядит в окна дома напротив, там живёт парень чуть старше нас, задиристый говнюк, отмазанный от исправительного лагеря силами дотошливой мамаши. - Поначалу да, - отвечаю я доктору, находясь где-то не здесь, - но потом… - Я собираюсь его убить, - говорит Джек, и лицо его серьёзней некуда, - если получится. - Что он сделал? – спрашиваю я. Голос мой уже начал ломаться. В соседнем дворе, не затыкаясь, лает питбуль, джеков тёзка. - Столкнул меня с парапета на мосту, - он приподнимает оранжевую рубашку, отданную его матери семьёй с соседней улицы – на его боку расплылась огромная фиолетовая гематома. От её вида меня подташнивает. Замечаю ссадины на локте и челюсти. - Ты ничего себе не сломал?.. - Нужно убить его, пока он сам не убил кого-нибудь, - Джек опускает край рубашки, игнорируя мой вопрос, - никто не сможет, кроме меня. - А если тебя посадят? – задаю резонный вопрос я, - что тогда? Оставишь меня? Не Сонли первый, не он последний. Кто защитит младших пацанят, если ты заедешь в лагерь? Джек поворачивается ко мне и смотрит в глаза. Такого взгляда я не видел ни до, ни после. - Потом я… Я начал его побаиваться. И восхищаться, - говорю я, - несмотря на тщедушность, он мог постоять за себя. Никто не лез к нему… Как бы вам объяснить… - ищу глазами подсказки, - у Джека с детства была одна особенность. Он – пироман. Он никогда не расставался с зажигалкой. Знал, как слить бензин, где найти порох. Знал, как сделать бомбу из спичечных головок и отбеливателя. Он поджигал траву, мусор, машины, дома… Сначала заброшенные, потом нет. На районе вечно стоял запах палятины. Ревущее пламя, пожирающее дом. Лопаются воздушные шары с поздравлениями, с треском рушатся несущие балки, взметая сноп искр. Вопль матери моей одноклассницы Джун У, умирающей под пылающими завалами. или Огонь, горячий и слепящий, охвативший кузов давно брошенного авто. Столб пламени такой огромный, что мне жжёт лицо даже на расстоянии нескольких метров. - Смотри, - говорит Джек, восторженно указывая пальцем, - как красиво. Костёр вспарывает ночь, она трещит пополам, ревностно пряча от нас звёзды. Мир суживается до пятачка на неухоженном берегу Хангана, чёрного как космос. Нас только трое – он, я, и огонь. - Как вы относились к этой его особенности? – поднимает бровь терапевт, - вы участвовали в поджогах? - Чаще всего я был наблюдателем, - улыбаюсь глазами. Повисает пауза, в которую он снова что-то пишет. - На самом деле я считал, что это неправильно, - оправдываю себя я, - отговаривал его… Я всегда был бережливым, и мне было жаль все эти вещи. - Вы сказали, что боялись Джека, - доктор указывает на меня ручкой, - почему? Вы опасались, что он направит свой гнев на вас? Непоздний вечер. Изгвазданная, давно не чищенная кухня метра два на два. Капает вязкая кровь с краешка стола. На полу – тело в луже крови, у него в спине – дыры от большого кухонного ножа. Пахнет спиртом, железом и свершённым правосудием. Джек придерживает занавеску, служащую вместо двери, и смотрит на меня, а в глазах у него – чёрные дыры, поглощающие свет, внутри которых зарождается огромная, разрушительная сила. У меня трясутся коленки и кружится голова, но я не двигаюсь с места. Это чудовище явилось миру, чтобы убивать других чудовищ. Не меня. - Он никогда этого не делал, - оправдываю его я, трогая волосы, зачёсывая их назад, - он всегда был на моей стороне. Просто он был… жутким. - Жутким? - Да. Я постараюсь объяснить… - Джек! – кричу я, грохая кулаками об дребезжащую стеклом дверь. Он не отвечает уже минут десять. Я точно знаю, что он дома – обошёл все места, где он обычно бывал – пусто. Мать его тоже морозится, или ушла, или закинулась чем-нибудь и делает вид, что сдохла. Лучше бы сдохла на самом деле. - Джек!!! Тишина. Требующий ремонта дом, покрытый фиолетовой краской, молчит. Пролезаю под перилами крыльца и двигаюсь по фундаменту к окну. Окно открывается легко, я знаю, Джек сто раз так уже делал, когда мать его отключалась, заперев двери. Поднимаю раму, влезаю внутрь. Странный запах. Мать его лежит на диване, лицом к стене, и никак не реагирует на шум. На кухне пусто. Я бегом поднимаюсь по лестнице на чердак, но Джека там тоже нет. Мне чудится голос из подвала, и я толкаю облезлую дверь. Заперто. Дёргаю задвижку под самым косяком (еле-достаю) и вываливаюсь на подвальную лестницу. Под крутым уклоном она исчезает в темноте, а где-то там, на дне, почти беззвучно плачет, тихонько всхлипывая, мой друг. - Джек? – осторожно спускаюсь, нащупывая ступени, - что за херня? Нестерпимо воняет газом. Я вдохнул всего несколько раз, и уже болит голова. Что-то шипит над ухом, я поворачиваюсь и вижу газовую трубу, выкрашенную в ядовито жёлтый. Рядом с вентилем музыкой звёзд поёт вырывающийся из дыры пропан. Прикрываю лицо футболкой и изо всех сил тяну вентиль, пытаясь закрыть кран. Едва достаю до него, Джек бы не достал вовсе. Тихонько подвывая, Джек смотрит на меня тускло светящимися во тьме зрачками. Клянусь, они светились, как у грёбаного монстра под кроватью. Чтоб я сдох. Не мог же я так быстро надышаться и поймать галлюцинации? Джек всхлипывает, замолкает и заваливается набок – уши его импровизированной шапки раскидываются по бетонному полу. Плача и трясясь от напряжения, я отчаянно кручу вентиль, и наконец, у меня получается. Шипение замолкает, и я сбегаю вниз, тормошу друга за плечи. У меня дрожат руки, дрожат колени, мой голос почти пропал. - Джек, вставай! – хриплю я, - пожалуйста, вставай, идём! Пожалуйста, помогите кто-нибудь! Я вытаскиваю его из подвала на себе. Никто нас не слышит, всем плевать. - Она пыталась его убить, - вскидываю острый взгляд и вонзаю его в психотерапевта, - возможно, и сама хотела умереть. В то утро она сдолбила мет, которым с ней поделился знакомый. Он-то Джека в подвал и затащил. Если бы не я…Весь грёбаный дом взлетел бы на воздух. - Неудивительно, что вас беспокоит тревожность, - вскидывает брови доктор, - пережить такое в раннем возрасте без последствий нелегко. Я бы сказал, практически невозможно. Ковыряю пальцы, глядя в пол. - Он был никому не нужный. Ни матери, ни опеке, ни даже церкви. Когда те пытались его забрать в христианский интернат, он покусал священника. После этого они отказались от него. Конечно, община заявила, что в нём – бесы, - тихонько смеюсь, - я бы даже согласился с ними, если бы не тот факт, что святой отец залез ему в штаны.  Терапевт оживляется. Меняет позу, склоняет причёсанную голову набок, внимательно слушая. - Да. Он затирал ему что-то об Иисусе, на лавочке в храме, расписывал перспективы райской жизни для бессмертной души, и прочую лабуду. Я видел его пару раз – премерзкий такой тип, моложавый, с зашитой заячьей губой. Приобнял его сначала. Ну так, невинно… Потом взял за лицо и повернул к себе. Гладил по плечам, по коленкам… Замерший доктор сглатывает. Вздох сожаления рвётся из меня. Джек не ошибся. Он никогда не ошибается. У него в башке грёбаный радар. - Джек искусал его до крови, порвал сутану, - продолжаю я, - и сбежал оттуда. Сказал, что никогда не забудет это чувство потных ладоней на ляжках, в штанах. Терапевт элегантным жестом поправляет очки и встряхивает головой. Ёрзает на стуле. Капля пота, блестя, скатывается по его виску. Девять лет стажа, считая ординатуру, и согласно сайту клиники, волонтёрская деятельность, в том числе безвозмездная (не считая государственных выплат) помощь сиротам. Золото, а не человек. А мне хочется ему хлебало разбить. Прожигаю его взглядом. - Его посадили? Этого священника? - Нет, - фыркаю я, - кто поверит полоумному оборванцу? - Например, вы? - Я, - соглашаюсь, - и мать его ещё. Как не удивительно. Она сказала, что святой отец всегда был тем ещё скотом. Но я был ребёнком, а она – наркоманкой. - Вы рассказали родителям о произошедшем? - Нет. Терапевт молча кивает. Тянется к столу, делает шумный глоток кофе. Температура растёт, по спине под рубашкой стекают капли пота, а меня почему-то тянет на откровения: - Для своих родителей я так и был пустым местом, до того, как наступил пубертат, - разминаю шею и устаиваюсь поудобнее, - потом я начал их бесить. Взбрыкнул. Послал к чёрту мать, отчима… - сдерживаю порыв добавить какое-нибудь крепкое словцо. - Какие отношения у вас были с отчимом? – спрашивает терапевт, готовясь записывать. - Он сказал, что у меня «прорезался голос», что это странно, - пялюсь в стену с замытым пятном, - раньше, если я матерился, он бил меня по губам, давал оплеухи. Однажды я поймал его руку прежде, чем он успел дать мне подзатыльник, и он воткнул меня носом в обеденный стол. Разбил нос, было много крови. Я долго оттирал её с паркета, боялся что впитается, и мать расстроится. - Мать встала на вашу защиту? - Она ругалась с ним, запершись в спальне. Но виноват в этом был я. Она хорошо давала это понять. Им было неудобно, что я начал заявлять о себе. Огрызался, спорил, сбегал из дома. Мотал им нервы. Однажды отчим унюхал запах сигарет… - Что он сделал? Он брезгливо отпускает мою футболку, которую считает отвратительной (на ней только надпись – слово, громкое, объёмное, заслуживающее цензуры) и пялится в глаза своими, красными от недосыпа – он только вернулся с суток: - Хочешь расстроить мать? – от него пахнет луком и потом, - хочешь, чтобы она снова нервничала? Чтобы у нее голова опять болела, давление подскочило? Она своё здоровье положила на тебя, неблагодарный ты кусок дерьма. - Отвали, - пытаюсь протиснуться в коридор между ним и стеной, но он ловит меня за руку и резко заламывает её. Искры летят из глаз. Падаю на колени. Грохота никто не слышит – мать на смене. - Ты ебаный псих! – рычу, пытаясь вырваться, но он пинает меня в поясницу, и я растягиваюсь на полу. Воздух вышибает у меня из лёгких, я молча открываю и закрываю рот, как рыба. Не успеваю опомниться, прежде чем он ставит колено мне на спину, сдирает с моего лба красную бандану и хватает за волосы. Больно дёргает. - Ещё раз скажешь подобное, и я тебе зубы выбью, понял, щенок? – говорит он настолько спокойным тоном, что меня пробирает дрожь. Потом он сжимает кулак сильнее, и несколько раз, размеренно и хладнокровно, бьёт моим лицом об пол. На втором ударе крупные алые брызги разлетаются по светлому линолеуму. Их всё больше и больше. В какой-то момент он останавливается, и я, переполненный яростью и желанием отомстить, изворачиваюсь, чтобы втащить ему. Из-за неудачной позы выходит слабо, он в целом крупнее меня и опытнее – много лет назад он служил в спецназе. Он хватает меня за футболку на спине – сверху и снизу – поднимает с пола и швыряет вперёд. Не удержавшись на ногах, влетаю в гостиную и врезаюсь лицом в кресло. Острая, всепоглощающая боль вспыхивает в голове, я медленно сползаю и сажусь на пол. - Ещё раз, - предупреждает он. Вечером я говорю матери, что подрался на районе. Джеку я говорю то же самое, потому что боюсь, что он убьёт отчима. Мы сидим на холодных бетонных плитах, сваленных здесь лет двадцать назад. Летний вечер стрекочет цикадами, пахнет травой и запёкшейся кровью. Джек худой и немного нескладный в этом свитере, растрёпанный. Никаких больше колготок на башке – он мимикрирует под нормального. - Не могу сказать тебе, кто это, - комкаю в пальцах мятую сигарету. - Боишься за него или за меня? – Джек наконец-то демонстрирует улыбку сердечком. Он осторожно касается моей щеки костяшками пальцев, почти невесомо, очень ласково. - За то, что тебя посадят, придурок, - фыркаю я, - у этого гандона связи. - Связи не отменяют отмщения. Они только подписывают смертный приговор, - Джек разглядывает свои тонкие растопыренные пальцы с небрежно накрашенными материным чёрным лаком ногтями, будто видит их впервые, - никто на районе не вступится за мертвеца. - Завязывай, - наконец, прикуриваю от его бензиновой зажигалки, - ты мне здесь нужен. Затягиваюсь и замираю, впитывая момент. Закрываю глаза и чувствую его присутствие, слышу его дыхание. Мне хорошо только с ним рядом. Я свободно дышу только с ним рядом. Без него время останавливается, гниёт и протухает, как вода в болоте за углом. Это плохо кончится, я уверен. - Примерно через месяц мне поставят депрессию, - откидываю голову на спинку дивана, - я сказал родителям, что хочу покончить с собой, что присматриваю себе крышу повыше, и ищу доступы на техэтажи. Матери в тот день стало плохо, но отчим меня не тронул. Побоялся, что ей станет ещё хуже. Позже мы всей семьёй ходили к психиатру, который и поставил диагноз. Он общался с ними и без меня, попросил выйти за дверь. Из кабинета родители вышли мрачными, раздражёнными. Помню, как мать посмотрела на меня. В её взгляде было столько разочарования, обиды и усталости, что я на всю жизнь запомнил. Я ощутил себя бременем, бельмом на глазу. - Ничего не хочу об этом слышать! – кричал Джек, зажмурившись, - если умрешь ты, умру и я, понял?! Шагну за тобой, даже не задумаюсь! - Завязывай… - Это ты завязывай, идиота кусок! – он гневно толкает меня в плечо. Мне хочется, чтобы он ударил посильнее. Хочется ощутить жизнь, чтобы она вопила в уши, чтобы сотрясала меня. Мне хочется, чтобы Джек уронил меня на пол и дал по морде. Чтобы придушил. Кусаю губы. Психотерапевт что-то жирно обводит в своих записях. Отчаянно жужжит одуревшая от жары муха, запутавшись в шторах. - Как вы смогли побороть суицидальные наклонности? - Не уверен, что смог, - опускаю взгляд в пол, - до самого увольнения из полиции, я каждый грёбаный день ходил по грани. Всякое бывало. Всякие мысли. - Вы принимали препараты? - Да, но эффект мне не понравился. Я не большой любитель колёс. После того случая… - Какого случая? – терапевт выжидающе смотрит на меня. Он даже ни разу не посмотрел на часы. Какая выдержка. - Я обжахался. Это было немного погодя после похода к психиатру. Знакомый по школе барыга продаёт мне без проблем. Я трачу последние деньги на это дерьмо, но как я думал, они мне больше не понадобятся. Иду в подвал, в котором мы со знакомыми парнями пару раз в месяц встречаемся, чтобы писать музыку, в остальное время там никого кроме нариков, не бывает. У меня ключ от нашего помещения. Пол там завален матрасами, притащенными с соседней помойки. Чертовски темно и пахнет плесенью, но отличная акустика. Я закидываюсь всем, что мне дали, запиваю колой, беру гитару, и ложусь на один из матрасов. Лежу, перебирая аккорды, и жду. Сначала ощущаю лёгкое головокружение и душевный подъём, потом их сменяет сладкая усталость. Хочется спать. Бурлящие мысли успокаиваются и вяло текут сладкой патокой, утягивая за собой. Руки и ноги немеют, язык присыхает к нёбу. Меня рубит. Последнее, что я помню – яростный стук в дверь с мольбами поделиться. Не помню, как выбрался из подвала, как дошёл до джекова дома. Помню только то, как он бьёт меня по щекам и пристально заглядывает в глаза. Лицо у него серьёзное, между бровей залегает морщинка, не свойственная пятнадцатилеткам. - Что ты принял? – спрашивает он не своим голосом. Ему не впервой это дерьмо, но руки у него дрожат. Мир вращается бешеной каруселью, но мелочи я удивительным образом подмечаю. Тяжелая голова пухнет, пульс грохотом бухает в висках. - Что ты принимал, Агуст?! – рявкает он. Мне прилетает пощёчина. - Кол…колёса… - Какие?! - Не помню… - честно отвечаю я. В памяти зияет пугающей пустотой провал. Меня трясёт. Джек обходит меня сзади, заставляет открыть рот и просовывает туда засаленную деревянную ручку обувной ложки. Она застревает между зубами сбоку, не давая сомкнуть челюсти. Он закатывает рукав своей рубашки и засовывает два своих пальца мне в рот. Так глубоко, что я тут же начинаю кашлять. Сжимаю зубы и дерево, потрескивая, проминается под ними. Кончики джековых пальцев трахают моё горло, раздражая язычок, и после нескольких рвотных позывов, меня таки-выворачивает. Коричневая блевотина вырывается из меня и брызжет на потёртый пол. Джек не успевает убрать руку, и эта дрянь стекает по изящному запястью, но он даже не меняется в лице, сосредоточенно ожидая, пока я закончу. Я пытаюсь сплюнуть остатки, но деревяшка во рту мешает. Руки мои плетьми висят по обе стороны от тела, и толку от них – ноль. Джек берёт меня за нижнюю челюсть и его пальцы юркают в мой рот снова. Он натурально трахает меня, как в той дерьмовой порнухе, эрекцию от которой пацаны считали зашкваром.  Мне ещё никогда не было так хреново, но я ощущаю, как мой придурок-член оживает. Я по уши в дерьме. Желудок сводит спазмом, и меня рвёт ещё раз. На этот раз куда меньше и больнее. - Всё? – сам себя спрашивает Джек, вынимая ложку из моего рта. Он тыкает горлышком пластиковой бутылки мне в губы. Я жадно пью. - Пей-пей, - приговаривает он, рука его ходит ходуном, - я всё сделаю, не бойся… А потом всё происходит снова. - После того раза я больше никогда не употреблял, - шмыгаю носом, - даже травку не курил. Отбило. Терапевт смотрит на меня встревоженно. - Хорошо, что у вас был такой друг, - говорит он, - очень у многих с подобного эпизода начинается путь многолетней зависимости. Киваю, соглашаясь. - Нас многое связывало. Но наши пути расходились. Хорошо помню наше последнее лето. Я будто чувствовал, что оно последнее… Солнце клонится к закату, лёгкий ветерок колышет высокую траву, обступившую крошечный пруд и скрывшую его от посторонних глаз. Круглый и глубокий, сверху вода тёплая, на глубине – ледяная. Мы с Джеком купаемся вдвоём, брызжемся и дурачимся. Пахнет зрелым, уставшим летом. Неизвестное, пугающее будущее нависает над нами дамокловым мечом. Улыбающийся Джек хватает меня за плечо и прижимается, обнимая. Загорелая кожа его покрыта мурашками и капельками воды. Мокрые волосы возбуждающе пахнут псятинкой. - Ты скоро свалишь, такой важный, - говорит он мне почти в самое ухо. Его горячее дыхание обжигает, - оставишь меня тут одного. - Ты не пропадёшь, - отшучиваюсь я, а у самого на душе кошки скребут. - Ты будешь грязным копом, фуу, - морщит вздёрнутый нос он, и скалится, - не могу представить тебя копом. - Иногда происходят странные вещи. Обнимаю его в ответ, и прижимаюсь губами к его губам – они чуть посинели от холода, хотя на улице не меньше двадцати пяти. Они вкусные, мягкие и податливые. Мы прижимаемся друг к другу, кожа к коже, едва ощущая илистое дно под ногами, и целуемся. Капельки падают с наших мокрых волос на плечи, я мажу губами по его щеке и прикусываю за мочку уха. Уши у него чувствительней некуда – и без того вставшие соски его твердеют ещё сильнее. Он уворачивается и смеется мне в рот. Я смотрю на эту улыбку и предатели-слёзы сами текут из моих глаз. Я обожаю и ненавижу его, за то, что он делает со мной. Я хочу вырваться и улететь, я хочу остаться с ним. Но с лёгкой руки матери, поставившей подпись при зачислении в Академию, моя судьба решена. - Я буду приезжать на каникулы, - говорю я, принимаясь яростно умываться, чтобы скрыть слёзы. - Не будешь, - всё с той же улыбкой произносит Джек, и меня чуть не выворачивает от горечи. Джек походит на пропасть, в которую я падаю, на трясину, которая засасывает меня, и из которой мне не хочется выбираться, но если я останусь там – то умру. Мне кажется, что я умру. Мне кажется, что я задыхаюсь, и мне хочется ещё, но тревога толкает меня вперёд, далеко отсюда. Мне кажется, что там, вдалеке, я найду что-то, что так отчаянно ищу. Не нашёл. - Вы были влюблены в него, - терапевт стучит ручкой по губе, чуть пригнувшись ко мне. Толи спрашивает, толи констатирует. В глазах у него интерес. Вместо ответа я легонько улыбаюсь, пряча взгляд. - Вы предпочитаете мужчин? - Пол не имеет значения, - признаюсь я, но уточняю, - когда дело касается Джека. Ещё одна пометка в блокноте. - Вы спали с женщинами? Вопрос, конечно, в лоб. Это имеет значения, или этому куску дерьма просто любопытно? - Спал. Первая моя попытка отношений была фиктивной и насквозь убогой. Я был с ней только потому, что у всех в Академии были девушки. Она была симпатична и мила, но абсолютно мне не интересна. Она была аксессуаром, приложением к успешному образу, как и, возможно, я для неё. Она рассказала всем подружкам, что её парень – будущий полицейский. Родители её были в восторге и торопились со мной познакомиться, но мне было плевать. Я дарил ей милые игрушки почти при каждой встрече (встречались мы довольно редко), целовал, делился переживаниями насчёт будущего, но оставался насквозь холоден. В тот период своей жизни, я вообще чувствовал себя замороженным, закинутым в тёмный угол морозилки куском тухлого мяса. Через полгода после нашего расставания, она вышла замуж. Надеюсь, она нашла того самого, который любил её всем сердцем, а не как я. Она этого заслуживала. - Я понял, что отношения мне не интересны. Поэтому только спал с ними, не позволяя никому пустить корни на моей кухне или в постели. Если я видел, что девушки этого хотят, то злился. Всегда обговаривал это заранее. И ни на одном свидании не был трезв. Одна из девушек даже не стала со мной ужинать, заявив, что у меня на лбу написано, что я – алкаш, с которым ни жизни не построишь, ни потрахаешься как следует. Было обидно. Позже я не чурался обращаться к проституткам, с ними было легко и спокойно. - Вы ощущали себя одиноким? - Бесконечно, - признаюсь я, и глаза мои щиплет от воспоминаний о том времени, - но я также осознавал, что мне трудно подобрать партнёра даже для секса. Потому что… Потому что мои предпочтения немного необычны. Расслабленный психотерапевт улыбается своим ассоциациям, я же не меняюсь в лице. - Это действительно проблема. Кажется, вы называете это сексуальными девиациями? – жестикулирую, показывая на пальцах, - например то, что мне нравится, когда меня душат. Терапевт глубоко вдыхает – пуговицы его рубашки натягивают ткань на груди. Тёмные глаза его блестят. - Вы не против, если я закурю? – немного подумав, спрашиваю я, и достаю мятую пачку из нагрудного кармана. - Только если вы поделитесь сигареткой, - заговорщицки улыбается терапевт. Звонко щёлкает крышка бензиновой зажигалки. Мы оба прикуриваем. И без того похожий на газовую камеру кабинет наполняется удушливым дымом. Терапевт кашляет, отмахиваясь. Сизые завитки клубятся между нами и медленно уплывают к потолку. Джек накрывает мой кадык тёплой ладонью и сжимает. Сладость разливается по всему телу. Я дышу, но с трудом. Хватаюсь за его предплечье и тихонько, с хрипотцой, скулю. Член встаёт мощными толчками. Я полностью в его власти, целиком, без остатка. Моя жизнь – в его руках, и это кружит мне голову, я ощущаю счастье. - Точно не знаю, откуда взялся этот фетиш, - затягиваюсь и выпускаю длинную струю дыма, которую беспощадно взбалтывает вентилятор, - но эффект от этого всегда был самым мощным. Мне нравилось ощущать чужую силу, и подчиняться. Только в постели, на жизнь это не распространялось. Мне с детства приписывали лидерские качества, которым я, впрочем, не особо был рад. - Если позволите, - терапевт с удовольствием пыхает сигаретой, - как правило, к подобным девиациям склонны люди-контролёры, которые берут на себя слишком много. Некоторые успешные бизнесмены порой питают самую искреннюю страсть к БДСМ-практикам. Удушение, порка, унижения… - Я никогда не был по-настоящему успешен. - Но всегда хотели отдать контроль партнёру, верно? - Верно, - затягиваюсь. - С женщинами тоже? Выдыхаю. Она кусает вяленое мясо совсем не как леди, несмотря на то, что выросла в особняке с дворецким, на острове Сокмодо. У неё громкая фамилия, блестящее образование, и полный кавардак в голове. Солнечный свет, искажённый цветными витражами огромных церковных окон, подсвечивает кончики её волос фиолетовым, просвечивает насквозь и без того безумного вида светло-голубой глаз. Кожа на её плечах (она одета только в джеков комбинезон на лямках) ослепительно белая. Она отправляет очередной кусок в рот, впиваясь в него зубами, как хищник. - Спрашиваешь, будет ли хэппи-энд у этой истории? – она смеётся, плечи её дёргаются, - да брось, мы же не в долбаном Диснее! Пока Джек копается в сдохшем ночью генераторе, она, вставшая позднее всех, рассказывает мне о детстве. У неё приятный низкий голос, и ей чертовски идёт быть без лифчика. - Твой отчим хотя бы сдох, - ухмыляюсь я, - а мой всё ещё коптит небо. - Господь редко забирает к себе подобных говнюков. Мне ещё повезло. Но я считаю, что смерть в авиакатастрофе слишком милосердна для этого куска дерьма. Бах – и всё. Он заслуживал чего-то похуже. Её не били. Её развращали. Её насиловали. Вся грёбаная верхушка Горхэма сползалась в подвал особняка Ким-Мэрион, чтобы поглазеть на любимую игрушку самого влиятельного человека в городе. Однако помимо душевных травм и наглухо сломанной психики, Лик вынесла оттуда кое-что ещё. Связи. Богатые старички не забыли очаровательную голубоглазую девочку в розовом платьице. Связи – это хорошо. Связи – это деньги. - Если верить святошам, он горит в аду, - откидываюсь на спинку кресла, который Джек тщательно подбирал в Икее в тон столу, найденному на помойке. Лик отмахивается. Лёгкая и бесстрашная. Непредсказуемая. Это я предложил им эту авантюру. Мне было необходимо помирить их с Джеком. Они знали друг друга задолго до моего появления и успели серьёзно повздорить. - Она не пырнёт тебя, если ты будешь нежен, - урчу я ему на ушко, гладя по разведённым бёдрам, - тебе нечего бояться. - Но я не хочу, - отвечает он негромко, - я хочу только тебя. - Сделай это ради меня, детка. Посмотри, какая она красивая, - указываю на Лик – та невозмутимо красит ногти на ногах, делая вид, что нас с ним нет, - вам необходимо подружиться. Мы – команда. Я хотел её. Я хотел дать ей то, чего она хотела – я видел это в её глазах. То, как она сходила по мне с ума не скрывали даже её агрессивный макияж и карикатурные ужимки. Я хотел Джека, я любил его всем сердцем. Я стремился к той самой гармонии, рождённой из хаоса, которая бы скрепила нас троих. Я хотел построить что-то грандиозное, несокрушимое. Я хотел всего и как можно больше. Ей требуется много внимания. Хотелось бы мне знать, что она чувствует, когда мы с Джеком впервые окружаем её – я сзади, он – перед ней. Я вижу, как мурашки бегут по её коже, когда я целую её в плечо, плавно двигаясь к шее. Кладу ладони на её талию. Она смотрит на Джека снизу-вверх – взгляд у неё невинный, выжидательный. Он смотрит на неё так, будто вот-вот развернётся и хлопнет дверью. Но я знаю, что он так не сделает. Они оба здесь из-за меня, и им это, чёрт возьми, понравится. Нежным движением я убираю прядь её волос за ухо и прижимаюсь к нему мягкими губами. Лик сладко выдыхает, и Джек таки-целует её губы. Осторожно кладя руки на его плечи, она отвечает, и я ощущаю мощную связь между ними. Она не искрит и не горит, она плавится как раскалённый кориум под четвёртым энергоблоком, продукты её распада – радиоактивный яд. Их связывает гораздо больше, чем кажется, они как чёртовы близнецы, но ни толика ревности не жжёт мне сердце, потому что я уверен в нём больше, чем в себе. Под плавно двигающейся джековой челюстью я вижу тонкий шрам от её ножа. Удовлетворённо мурча, я тискаю её талию как кот, а потом глажу джековы скулы. Врываюсь в их поцелуй бесцеремонно, я – долбанный святой дух, проносящийся над бездною. Отнимаю у неё Джека и терзаю его губы, затем – наоборот. Мы целуемся по очереди, и в какой-то момент всё размывается, границы исчезают, и я уже не понимаю, кто где. Лик вздрагивает, когда моя ладонь накрывает её киску. Джек с тихим рыком (он всё ещё зол) кусает её в шею длинными зубами. Пытаясь удержаться на ногах, она хватается за мою руку и его плечо. Она – кораблик, терзаемый гигантскими волнами. Низкий и продолжительный раскат грома заставляет витражи в окнах задребезжать. Близится шторм. Она смеётся. После пережитого она смеётся над похотливыми мужчинами, сходящими с ума от вожделения. Сомневаюсь, что в наших членах есть что-то смешное, разве что разница в размерах. Это лишь её защитный механизм, и я не собираюсь срывать с неё маску. - Я будто на детском утреннике, - она водит пальчиками по моей груди, - почему вы, мальчики, такие робкие? Спесь слетает с неё, как только он входит. Он вжимает её в матрас и трахает сзади, у него это получается лучше, чем у меня. Ей нравится, когда её так дерут, я понимаю – почти все мысли растворяются, принося облегчение. Цепляясь за край матраса тонкими пальчиками, Лик пытается не упасть. Сажусь на корточки рядом и беру её лицо ладонями, чтобы по-отечески нежно поцеловать в лоб. Глубокие толчки сотрясают её, и она тихонько поскуливает. Джек коленями раздвигает её ещё ноги шире, сильнее углубляясь, и она кусает тонкие губы. Смотрю на неё, позволяя себе лёгкую улыбку. Она крепко держит Джека за запястье и смотрит на меня с обожанием. В её глазах нежность и непонимание – почему не я? Потому что, милая. Потому, что я так решил. И она соглашается, ведь она изумительно послушная. Встаю на ноги и беру увлечённого процессом Джека за подбородок. Поднимаю его лицо к себе – он взмок и мокрые волосы падают на его лицо. Серо-зелёные глаза его лихорадочно поблёскивают. Ничего красивее я в жизни не видел. Хочу поцеловать его, но первый он хватает меня за волосы и впивается поцелуем. Не останавливаясь. Отпуская волосы, грубо сжимает моё горло. И я чувствую, как волна безусловной, щенячьей любви и преданности захлёстывает меня. - Пожалуй, с женщинами я предпочитаю доминировать сам, - сжимая сигарету в зубах, машу воротом рубашки, чтобы хоть немного охладить разгорячённое тело. - Угу, - оставив сигарету на краю пепельницы, записывает терапевт. На этот раз он пишет долго, и я гадаю, какой из тысяч диагнозов он готов мне поставить. - Значит, - он ёрзает на стуле, как мне кажется, пытаясь скрыть стояк, - вы встретились с Джеком снова, после долгой разлуки? - Верно, - отвечаю я, невинно поджимая уголки губ, - но затем снова исчез. - Вы были полицейским, так? - Так. - А чем занимался он? - Он подрабатывал там-сям: в автомастерской, чинил технику, мебель. У него золотые руки и пытливый ум… - Талант как гиперкомпенсация за странность? - странно улыбается терапевт. - Как-то так, - соглашаюсь я, - но деньги никогда не были для него важны. На жизнь ему хватало – он жил в заброшенной церкви, без электричества, мебель делал сам или реставрировал. Всё, что ему было нужно, это еда и бензин. И шмотки, о, Джек обожал комбинезоны всех мастей. Обычно он искал их в секонд-хендах. Но, пожалуй, главным его занятием было хобби. - Что за хобби? – заинтересованно, но с какой-то лёгкой опаской спрашивает терапевт, забирая сигарету из пепельницы. Чувствует? - Он собирал информацию на ублюдков, совращающих детей, и наказывал их, - говорю я таким тоном, будто мы обсуждаем завтрак. Терапевт удивлённо вскидывает брови: - Охота на педофилов?.. - Именно так, - невозмутимо киваю. Терапевт глубоко вздыхает и тушит бычок в пепельнице. Похоже, он устал от моих обалденных историй, но я только подобрался к самому интересному. - Церковь, в которой он жил, была сожжена им самим, - затягиваюсь в последний раз, поглубже, чтобы дым вышел густой, - он сжёг там священника, любителя маленьких мальчиков. Говорил, что там долго ещё смердело горелой плотью. Ритмично щёлкает зажигалка, высекая искры. Тихо, сквозь зубы матерится Джек: какой позор – забыл заправить зажигалку. Перед таким важным делом! На самом деле это была удача. Подумать только: сотни часов шерстить даркнет, платформы для этих тараканов, бесконечно мерзкие и отвратительные, и наконец, выйти на очередного. Да ещё на такого махрового. Наконец, очередная искра воспламеняет пропитанную соляркой тряпку, зажигая настоящий факел на длинном древке. В дрожащем свете пламени проступают угрюмые лица святых, намалёванные на массивном куполе. - Катись ты к чёрту, говна кусок! – вопит диакон, привязанный к столбу у амвона. Он молод и перспективен, добр к прихожанам, ласков с детьми. У меня же перед глазами только то фото с малышом лет трёх, под которым он оставил свой неосторожный комментарий. Фото настолько тошнотворно, что смотреть на него дольше пяти секунд решительно невозможно. А он пишет «ням-ням, какая вкуснятина. Где взять такое в моём городе?». В истории его заказов посылки на адрес его матери, что живёт в Даунсайде, в самой глубокой из задниц Горхэма. Стелящийся перед Джеком информатор с форума его тоже знает. Идеальная жертва, эталонная тварь. - А как ты думал, откуда я пришёл? – паясничает Джек, и принимается скакать по храму, издавая обезьяньи вопли, очевидно, изображая чертей. Молодой диакон, жмурясь, принимается читать молитвы. - Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! И да бежат от лица Его ненавидящии Его! Яко исчезает дым, да исчезнут!.. Я тычу его стволом револьвера в ягодицу: - Завязывай нахер. Подлетает Джек, и запнувшись о кучу легковоспламеняющегося мусора под ногами, яростно беснуется, после чего хищно скалится диакону прямо в лицо: - Начальство вызывает! Пора на небеса! Он сегодня восхитительно, дьявольски энергичен. - Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы!.. От лица любящих Бога… и… Джек тычет факелом сразу в несколько мест, поджигая туалетную бумагу и сломанные стулья, а с ними занимается и подол сутаны. Диакон визжит и отчаянно дёргается, его мощный голос оглушительным эхом носится под куполом. Когда у него заканчивается воздух, он издаёт стон, походящий на звук спускающегося шарика. - Тебе что, это нравится? – щурится Джек, - а, нет, показалось. Эй. Ты знаешь, почему это происходит? – серьёзнеет он, - знаешь, за что? - Гори в адуууу! – воет диакон. - Сначала я отправлю туда тебя. А то вдруг ты покаешься, - выплёвывает Джек с таким омерзением, что даже мне становится не по себе, - и твой бог тебя простит. Я не могу этого допустить. Терапевт расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, оттягивает ворот. Нервничает или жара совсем доконала его? - И это был не первый эпизод. Он много общался с беспризорниками на улицах, и те сдавали ему ублюдков. Это приносило ему глубокое моральное удовлетворение. «Если я создан таким, то я должен делать что-то важное» - его слова. Он занимается этим до сих пор.  - Убивает людей? – зачем-то уточняет терапевт уже немного скучающе, и в ответе явно не нуждается. Я заинтересовано склоняю голову набок. Он весь потный, тянется к платку в нагрудном кармане, чтобы утереть лоб и шею. Снимает очки и утирает лицо. - То, что я скажу, Агуст, скорее всего вам не понравится, - наконец, вздыхает он, надевая очки обратно, - вы готовы это услышать? - Валяйте, - отстранённо ковыряясь языком в зубах, закидываю руки на спинку дивана, а ногу на ногу. - Боюсь, что тревожность – не самая серьёзная ваша проблема на данном этапе, - тон его серьезнеет, он откладывает блокнот в сторону, - хотя, безусловно, она требует к себе внимания. Однако меня куда больше беспокоит ваш друг. Совершенно очевидно, что Джек для вас – главная фигура в жизни. Он присутствует во всех значимых моментах, утешает вас, защищает, когда нужно – слушается вас. Периодически то появляется, то исчезает… К чему он клонит? - Джек для вас застрял в образе мальчишки, с которым вы когда-то подружились. Он, как бы это выразиться, - он мучительно подбирает слово, - как Питер Пэн – беззаботный, инфантильный ребёнок, наказывающий плохих дядек и считающий себя героем. Только теперь у него есть всё то, чего не было в детстве – машина, необычный дом, друзья. Например, ваша общая подруга Лик – чем не Венди? - Мальчишки не трахаются, как он, - ухмыляюсь, глядя ему в глаза. - Кхэм… - неловко кашляет в кулак терапевт, - Агуст, вы понимаете, о чём я говорю? - Не особо. Он делает глубокий вдох: - Боюсь, я почти на сто процентов уверен, что на самом деле Джека не существует. Он – ваш воображаемый друг. Непонимающе моргаю. - Вы придумали Джека, потому что вам не хватало человека, на которого можно положиться. Холодная мать, отсутствующий отец, жестокий отчим. Вы спроецировали на Джека свои желания и страхи, он стал лучшей версией вас самого – свободный, бесстрашный. Вы придумали ему печальную предысторию, потому что жалели самого себя, потому что нуждались в ком-то, у кого судьба ещё незавиднее. Толи истерический смех, толи Чужой рвётся из меня, но я сдерживаюсь. - Я также наблюдаю явную сексуальная расторможенность, скорее всего, берущую своё начало от эпизода совращения в глубоком детстве. Который, в свою очередь, возможно, и является первопричиной провалов в памяти. Отсюда ненависть к педофилам у Джека, и тяга к девиациям, - он снимает очки и давит пальцами на глаза, будто ему это даётся тяжелее, чем кажется, - вероятно, ваше состояние требует серьёзного лечения, и мне необходимо, чтобы вы сотрудничали, чтобы осознали проблему. Я знаю, это трудно принять, но я хочу вам помочь. Какая же чушь… - Значит, воображаемый друг, - рассеяно рассматриваю свои ладони и краем глаза замечаю движение за спиной терапевта. Беззвучно приоткрывается дверца шкафа, выкрашенного той же краской, что и стены, и оттуда плавно вылезает силуэт в тёмном. На нём смешная шапка с ушами, свисающими ниже пояса. - Вам необходимо тщательное обследование и медикаментозное лечение, - доктор не замечает активности за спиной, в то время как силуэт приблизился к нему почти вплотную – я вижу широкую зубастую улыбку, - не стоит бояться препаратов, они гарантировано улучшат вашу жизнь, вы научитесь жить, как нормальный человек… - Нормальный человек? – переспрашивает Джек, и терапевта почти подбрасывает на стуле. Хватаясь за сердце, он ошарашено глядит нависающему над ним кошмару в лицо. Очки его съехали набок, рот скривился. Меня пробирает смех. Наконец, я смеюсь во весь голос, хлопая себя по колену. Как же я ждал этого момента! - Ты знаешь, зачем я здесь, нормальный человек? – интересуется Джек, раскладывая нож. Терапевт хлопает ртом, как тупая рыба, выброшенная на берег, и поворачивается ко мне, ошалелым взглядом натыкаясь на дуло револьвера, оказавшегося у меня в руках. Я держу его расслаблено, на уровне пояса. - Он задал тебе вопрос, - тычу стволом я, указывая на Джека. - Нет, не знаю, - выдавливает из себя терапевт, судорожно жмурясь, - но вам стоит успокоиться и убрать оружие… - Всё ты знаааешь, - скрипит Джек и хлопает того по плечу. Он не дёргается от удара, будто ждал его, или и без того слишком напряжён, или… Или ничего не происходит. - Послушайте, что бы вы себе не придумали, что бы от кого не слышали, я ни в чём не виноват, - пытается урезонить нас терапевт, но со страху заговаривается, - я – не виновен ни в чём! У меня семья, мы с супругой двенадцать лет пытаемся завести детей… - Ну вот, я же говорил – он знает, - Джек вытягивает лицо и указывает на терапевта лезвием ножа. - Хорошо-хорошо, давай посмотрим, что у тебя на компьютере, - встаю и подхожу к письменному столу у окна, чтобы открыть видавший виды ноутбук. Вентилятор больше не дует, и меня моментально бросает в жар – цветастая рубашка прилипает к спине, на лбу выступает испарина. Иконка пользователя появляется не сразу – старой технике требуется время на разгон. Когда всё загружается, обнаруживаю, что система требует пароль. - Какой пароль? – спрашиваю я, нависая над столом и закрывая собой часть окна. - Послушайте, это мой рабочий ноутбук, - тараторит скрючившийся терапевт, - там конфиденциальная информация о пациентах, я не могу вам… Джек молча берёт его лицо в руки и приставляет нож к глазнице. Терапевта снова подбрасывает, он жмурится и быстро-быстро дышит, как пёс. - Пароль? – снова спрашиваю я, растопыривая пальцы над клавиатурой, готовясь писать. - Два-три-четыре-семь-ноль, - скулит терапевт, и Джек отпускает. Он опирается на его плечи и играючи ножиком, выжидательно смотрит на меня. Расслабленный, накрашенный как потрёпанная блядь. И как ему не жарко в своей шапке?.. Хотя, наверняка жарко – капелька пота стекает по его скуле. Боже, какой же он красивый. Ввожу пароль – вход произведён успешно. Добро пожаловать. Первое, что я смотрю, это наличие браузера Тор. Тор присутствует. - Сёрфишь по даркнету на досуге? – ухмыляюсь я, выглядывая из-за крышки ноутбука. - Я чую, он наш пациент, - Джек нюхает его макушку и кривится, - у них особый запах. Я ещё ни разу не ошибался. - Вам место в Аркаме, - сквозь зубы цедит терапевт, - я не разглядел сразу, что вы действительно опасны для общества… - Усохни, - скучающе шлёпает его по щеке Джек, после чего брезгливо вытирает руку. Быстро чекаю историю всех браузеров – ничего. Либо невинно (никого же нельзя обвинить в гуглении четырехзвёздочного отеля на Чеджу или лучшей прикормки для рыбалки), либо аккуратно подчищено. Шарюсь в проводнике – сотни папок, тысячи файлов. Действительно, почти всё – по работе. Случайным образом нахожу несколько личных фото – он и, полагаю, супруга. Какие-то выписки по счетам, сканы документов… - Ищи там, где меньше всего ожидаешь найти, - советует Джек и я стреляю в него убийственным взглядом: - Кто из нас детектив? - Ты. Грязный коп, - игриво морщит нос он и смеётся. Бегло проверяю размеры рабочих папок. Килобайты, мегабайты… Опа. Папка на сколько? Идёт подсчёт. Стреляю глазами в терапевта, и тот замирает, словно оцепеневший от страха суслик. Свойства папки, наконец, указывают размер. Щёлкаю языком: - Нихера себе у тебя папка «Благотворительность», на восемнадцать гигабайт. Какой ты хороший человечек. Трудолюбивый волонтёр. Глянем, что внутри? Терапевт бледнеет. Захожу. Внутри десяток подпапок, проверяю их все знакомым способом – по размеру. Предпоследняя, «Нац. Пр. Помоги Ближнему» не в пример отличается от других. Дважды щёлкаю в предвкушении разъёба. Выскакивает окно – папка запаролена. - Мы, мать твою, на пороге открытий! - качаю головой я, - Джек? Узнай у этого куска дерьма пароль от папки. - Нет настроения на уговоры, - ворчит Джек и с размаху втыкает маленькое лезвие в бедро терапевта. Тот широко раскрывает рот, и Джек, пользуясь случаем, запихивает в него тряпку, стащенную им из шкафа. Вместо вопля, у терапевта выходит приглушённый рёв. Лицо его краснеет, щёки дрожат, на широко раскрытых глазах выступают слёзы. Вижу, что руки его уже связаны за спиной, из бедра сочится тёмная кровь. Джек выжидает, пока вопль не деградирует в негромкий скулёж, и вытаскивает тряпку. Пригибается к нему ухом: - Извините, вы не подскажите пароль?.. Смотрю на него исподлобья и понимаю, что у меня наступает эрекция – так он хорош в эти моменты. Абсолютный доминант. Труся всем телом, терапевт глубоко дышит. Джек тянется к торчащему из ноги ножу. - Да иди ты нахер, ёбаный ублюдок! – выплёвывает терапевт. Слюни из его рта долетают до меня, - тебя запрут в Аркаме навсегда, и ты сгниёшь там!.. - Шшш. Не вопи. Он, - указываю на Джека, - хотел сжечь тебя. Я отговорил. Считай, тебе повезло, хоть ты и не заслуживаешь этого. Просто назови пароль и всё закончится быстрее. Несколько секунд он соображает, потом снова посылает меня. Почему только меня? Начинаю нервничать. Джек находит мобильник в кармане его штанов и кидает мне. Листаю список контактов. Спрашиваю терапевта, как он думает, что скажет его матушка, узнав об увлечениях сынули? Ведь если не мы, эту папку взломают в полиции. Набираю номер, старушка берёт трубку, и он раскалывается. - Извините, мэм, ошибся номером. Хорошего вам вечера, - улыбаюсь в трубку я и швыряю телефон ему под ноги. Введённый пароль открывает мне доступ к тоннам того, что Джек называет просто – «дерьмом». Так я и думал. Джек никогда не ошибается. Глаза разбегаются от количества фотографий и видеофайлов Дети всех возрастов, рас и степеней добровольности запечатлены на них. В разных позах. Концентрированная мерзость. Целая коллекция, от которой меня тошнит. - Знаешь, я согласен с любыми фетишами, - сглатываю горький ком в горле, - хоть срите друг на друга, если это в кайф обоим. Но это… Это хуже убийств. Это ломает жизни в самом начале пути. - Бинго, - говорит Джек, верхняя губа у него дёргается, как у разозлённого пса. Он впивается пальцами в плечо терапевта, который ушёл в себя, уставившись невидящим взглядом в стену. Ему, кажется, уже всё равно. Открываю случайное фото и отправляю его на печать. Уставшая от жары техника пыхтит и думает, но всё же выдаёт мне распечатку формата А-четыре, которую я бесцеремонно приделываю терапевту на лоб раскрытым степлером. Он даже не дёргается. - Это для полиции, - объясняю я, - так будет нагляднее. А для тебя нет разницы. В конце концов, путь у тебя один – в ад. Джек протягивает ладонь. Я отдаю ему пистолет без вопросов. Для него это важнее. Он обходит стул и целится терапевту в лицо, наполовину скрытое листом бумаги. Лицо ребёнка на фото наполовину красное от потёка терапевтовой крови. Джек опускает пистолет ниже, направляя дуло в пах. Челюсти его плотно сжаты, рука не дрожит. - Как только ты выстрелишь, у нас будет пара минут, чтобы свалить отсюда, - предупреждаю его я, - прежде чем нагрянут копы. Если хочешь что-то сказать, говорит сейчас. - Ты веришь в призраков? – спрашивает он меня так неожиданно, что я лишь хлопаю ресницами, не находя что ответить. Почему он спрашивает это сейчас? - А в меня? – добавляет он. Несмотря на духоту, меня прошибает холодный пот. - Что за вопрос, конечно верю… - Что, если я действительно лишь плод твоего воображения? – он поворачивает лицо ко мне. Я долго смотрю на него, переваривая. В его серо-зелёных глазах ядовитая трясина, в которой я давно и окончательно увяз. Кроме них нет больше ничего. Когда-то давно, пытаясь избавиться от его образа, я сложил его из мусора и вещей, и поджог. Пламя взметнулось до самого неба на заднем дворе общежития. Но Джека не берёт огонь, Джек – огнеупорный. Он сам состоит из огня. - Даже если так, мне плевать, - отвечаю я, утопая в узких зрачках. Мир становится нереальным, - Это не меняет того, что я люблю тебя. Я не променял бы тебя ни на одни колёса, ни на какую «нормальную» жизнь. Ебал я всё это в рот. Джек улыбается. Нет ничего важнее этой улыбки. И стреляет.