Прятки

Май 2016 год Воскресенье, конец мая. Сквозь распахнутые окна большого уютного дома на берегу Боденского озера в Констанце доносится пение птиц и шелест листвы. Запах сирени и в воды вплетается в воздух, лениво скользящий по светлой гостиной с мягкой мебелью и раскидистыми цветами в больших напольных горшках. На стенах — акварели с пейзажами, фотографии, на полках сувениры и приятные безделушки, привезенные из разных стран, а в камине, хотя и не горит огонь, будто ещё пахнет поленьями. Десятилетняя Соня сидит на большом подоконнике, уткнув подбородок в колени, босые ноги притянула к груди. За окном вдалеке сверкает озеро, белоснежные паруса лениво покачиваются на волнах. А внутри — тишина. Родители заняты работой, несмотря на выходной день, а она... одна. Даже её любимая пушистая подружка Герда куда-то подевалась. Перед ней раскрытая книга, но глаза скользят по буквам, не задерживаясь. На диване — кукла в старинном платье, на столике рядом недоделанный рисунок цветными карандашами. Соня вздохнула, чуть щурясь на солнечные блики и подумала, что, может быть, лучше сходить к своему другу, чем просто так сидеть дома или позвонить бабушке и дедушке. Но пока... скука, прозрачная, теплая, как воздух в этом доме, окутывала её целиком. А ведь родители обещали сегодня сходить с ней на прогулку по берегу озера. Поесть мороженое и может быть покататься на прогулочном катере. Но после обеда оба разбежались по своим кабинетам - "буквально на полчасика". Уже прошло три часика. Соня повернула голову вправо в сторону большого кабинета, двери которого сейчас были закрыты, но оттуда доносилась грозная и эмоциональная речь на немецком и на русском, в которую вплетались заковыристые ругательства. Это все её папа - генеральный директор крупной строительной компании. Соня долго смотрела на закрытую дверь папиного кабинета, прислушиваясь к его голосу. Он был громкий, решительный, но она знала: это совсем не страшно. Это просто его "рабочий" голос, которым он управляет огромными стройками, договаривается с людьми и решает важные взрослые дела. Она помнила, как папа однажды сказал ей, смеясь, что когда он говорит по-немецки, у него "грозный голос появляется сам по себе". На самом деле её папа совсем не грозный. Он самый тёплый. С ним всегда интересно. Он умеет рассказывать истории так, что даже книжки кажутся скучными по сравнению с его выдумками. Он может построить что угодно — крепость из подушек, мост из палочек, настоящий шалаш в саду. Он знает названия всех деревьев вокруг, умеет делать самые вкусные бутерброды, и даже ловить рыбу — Соня видела это своими глазами в прошлом году и потом целую неделю рассказывала об этом всем, даже учительнице. А ещё её папа — самый красивый. У него сильные руки и такие глаза, в которых сразу становится спокойно. Когда он улыбается, у него у уголков глаз появляются смешные лучики — как будто солнце выглядывает даже в пасмурный день. Он всегда вкусно пахнет — не духами, а каким-то своим, родным запахом, от которого хочется прижаться и не отпускать. Он самый умный. Может объяснить, как устроен двигатель, почему растёт мох только с одной стороны дерева, и зачем на крыше домов нужны солнечные панели. Он знает, как устроен весь этот огромный мир, но никогда не говорит об этом занудно. Он рассказывает так, что хочется слушать бесконечно, задавать вопросы, перебивать, смеяться, удивляться. Он мягкий — по-настоящему. Даже когда его голос становится громким, даже когда он серьёзный — в нём всегда чувствуется доброта. Он умеет обнимать так, будто в мире нет ничего страшного. Он никогда не спешит, когда она плачет — просто садится рядом, молча обнимает, гладит по спине и ждёт. Он понимает её лучше всех. С одного взгляда видит, если что-то не так. Соня думала, что если бы папа был деревом, он был бы большим раскидистым дубом. Если бы был кораблём — настоящим надёжным фрегатом. А если бы был музыкой — он был бы самой любимой колыбельной. Потому что с ним всегда было надёжно, уютно и хорошо. Иногда она мечтала, что когда вырастет, будет с ним работать. Он подарит ей белую каску, и они вместе будут ходить по стройке, смотреть на огромные краны и чертежи, а потом сидеть где-нибудь в вагончике и пить какао из бумажных стаканчиков. А по выходным — как сегодня — будут вместе гулять, держась за руки, есть мороженое, и он будет делать вид, что не может её догнать, а она будет смеяться и убегать по дорожке у самой воды. Соня вздохнула ещё раз, на этот раз чуть улыбнувшись. Ну ничего. Он ведь пообещал. А папа, если пообещал — обязательно выполнит. Просто у него сейчас... дела. Взрослые дела. Но как только закончит — обязательно придёт, обнимет, скажет своё весёлое: "А вот и я! Кто тут у нас скучал без папы?с — и всё снова станет как надо. Она села поудобнее, и снова взглянула на озеро. Может, дождаться его прямо здесь? Или написать ему записку и подбросить под дверь? Что-нибудь весёлое, как он любит... Но её мысли прервали звуки пианино, что зазвучали совсем из другого кабинета. Соня повернула голову в противоположную сторону, где находился кабинет её второго папы - гениального музыканта и композитора. Звуки пианино были мягкими, будто бы кто-то неслышно открыл окно в другое измерение. Мелодия начиналась с тонкой, как паутинка, ноты — нежной, прозрачной, как капля росы, а потом медленно раскручивалась, превращаясь в нечто большее, тёплое и живое. Соня не знала её. Значит, папа сочиняет прямо сейчас. Её второй папа. Или папочка, как она его называла. Она спрыгнула с подоконника, босыми ступнями ступила на прохладный паркет и, прихватив плюшевого енота, на цыпочках пошла в сторону кабинета. Дверь была приоткрыта — всегда, когда он играл и не хотел быть совсем один. Соня заглянула в комнату. Он сидел за пианино, немного сгорбившись, как всегда, когда полностью погружён в музыку. Его каштановые волосы слегка растрёпаны, рядом — чашка с нетронутым чаем, уже, наверное, холодным. Пальцы мягко скользили по клавишам, будто уговаривая их говорить нежно, почти шепотом. Соня любила смотреть, как он играет. Это было как смотреть на море — одинаково бесконечно и успокаивающе. Папочка всегда говорил, что каждая мелодия — это разговор. Иногда — с собой, иногда — с Богом, иногда — с любимыми. Сейчас его пальцы с особенной нежностью скользили по клавишам, как лёгкий ветерок по глади озера. Соня обожала, как он играет. Всегда по-разному, но всегда будто бы именно для неё. Или для папы. Он умел не просто нажимать клавиши, он разговаривал через них — играл так, как если бы чувствовал всё, что творилось в душе у людей. И грусть, и надежду, и даже эту воскресную скуку, и лёгкое ожидание чуда. А когда папочка только начинал учил ее играть на пианино, он сажал её рядом на банкетку и говорил: — Закрывай глаза и рассказывай, что ты видишь. Я буду играть, а ты придумывай сказку. И она рассказывала — про девочку, которая умеет дружить с лебедями, про замок, что появляется на воде только при закате, про корабль, что плывёт по нотам... А он играл так, будто всё это видел своими глазами. Он был другим — совсем не таким, как папа. Яркий, весёлый, словно сделанный из света и воздуха. С ним никогда не было скучно. Он умел делать фокусы из подручных вещей, выдувал мыльные пузыри размером с небольшой мяч, мог устроить театр теней, используя только настольную лампу и свои руки. Он был как музыка — непредсказуемый, живой, но всегда добрый и тёплый. Он придумывал для неё тайные квесты по дому, где за шифрами и загадками прятались сладости или маленькие подарки — красивая ракушка с пляжа, кукла или записка с предложением посмотреть вместе мультики. А ещё он был удивительно нежный. Его объятия были как мягкий плед. Он заплетал ей косы с такой внимательностью, будто запоминал каждую прядку. У него был голос, который умел шутить, мурлыкать, напевать и вдруг становиться невероятно серьёзным, когда он говорил: — Ты знаешь, как сильно мы с папой тебя любим? Соня знала. И ей казалось, что у неё есть волшебное счастье: два папы, таких разных, но оба — настоящие, любимые и самые-самые. — Я тебя слышу, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Что случилось, моя принцесса? Соня подошла ближе, её босые ноги почти не издавали звука по мягкому ковру. Она остановилась у пианино, прижала к груди енота и чуть наклонила голову. — Мне скучно, — призналась она, слегка надув губы. — Вы с папой заняты, а Герда, наверное, опять спит в шкафу... Он улыбнулся краем губ, всё ещё глядя в ноты. — И ничего не спасает? - Ничего, — вздохнула она. — А вы обещали пойти гулять и есть мороженое. Он сразу же обернулся, мягко захлопнув крышку пианино. Его лицо стало серьёзным, но не строгим, а скорее виноватым. Он посадил Соню к себе на колени и обнял. — Сонечка, ты права, — сказал он тихо. — Мы правда обещали. И мы совсем-совсем про это забыли...Это нехорошо. И мне очень жаль. Он посмотрел ей в глаза — так, как умел только он. Без суеты, без оправданий, просто по-настоящему. — Давай так: я сейчас вытаскиваю папу и мы идём гулять— прямиком на озеро. С мороженым, с катером и ещё чем-нибудь. Согласна? Соня кивнула, пытаясь сохранить серьёзность, но губы её уже чуть дрожали — не от обиды, а от того, что было так приятно: её услышали. Задумалась на мгновение, потом рассмеялась сквозь остатки грусти и сказала: - Нет! Давайте лучше играть в прятки! *** — В прятки? — переспросил Юра, приподняв брови. — Ты же сама так хотела на улицу. Соня пожала плечами, улыбаясь уже совсем открыто: — Папочка, ну давай в прятки. А мороженое можно и дома поесть. Юра на мгновение задумался. Он совсем забыл, что с утра они с Володей пообещали Соне прогулку по набережной и катание на катере. Обещание было важным — чуть ли не первым за последние недели. Они недавно вернулись из Парижа, куда ездили снова, теперь уже все вместе на весенние каникулы: показывали Соне Диснейленд, Версаль, гуляли по уютным улочкам, ели круассаны. Там же отпраздновали и день рождения Юры — камерно, но с огоньком. А потом вернулись — и будто попали в водоворот. Рабочие задачи налетели одна за другой: у Володи едва не сорвался тендер, Юру подвели с графиком, и теперь все саундтреки надо было доделать к июню, а не к концу лета. Две недели Соня будто жила сама по себе. Она не жаловалась, не капризничала, просто как будто отошла в тень. И вот сегодня — долгожданный выходной. День, который они пообещали провести вместе. А вместо этого: Володя ушёл сделать пару звонков, Юра сел за монитор, "на минутку" прослушать последний трек... и пролетело три часа. Как три вдоха. Стыд накрыл внезапно, как волна. Жгучий, неудобный, настоящий. Он посмотрел на Соню — а она стояла напротив, сияющая, с заговорщицкой улыбкой, будто ничего не случилось. Будто всё в порядке. — Ну... в прятки- так в прятки, - пожал он плечами. - Пошли к папе —скажем ему, что теперь у нас серьёзная игра. — И посмотрим, сможет ли он нас найти! — подхватила Соня и взяла его за руку. Юра сжал её пальцы чуть крепче, чем нужно. Она не возражала. — Предупреждаю, — усмехнулся он, когда они вышли из комнаты, — я прячусь лучше всех на свете. Даже твой папа в юности меня найти не мог. — Посмотрим, — уверенно сказала Соня и потянула его за руку в сторону кабинета Володи. Юра на полпути до кабинета уловил знакомую, напряжённую интонацию — сквозь закрытую дверь доносился голос Володи. Он говорил быстро, сдержанно, но раздражение пробивалось сквозь каждое слово: — ...вы должны были подписать вчера. Мне не нужно объяснять, почему всё опять сдвигается. Мне нужны действия, а не оправдания! Он чуть замедлил шаг, но Соня продолжала тянуть его вперёд. Юра прикусил губу и уже хотел развернуть её обратно, но было поздно: Соня уже открыла дверь. И тут голос Володи сорвался: — Нахрен я тебя держу, если ты не можешь сделать по-человечески! Юра инстинктивно шагнул вперёд и в тот же миг двумя ладонями прикрыл Соне уши. Она удивлённо посмотрела на него снизу вверх, а он успел ей подмигнуть и улыбнуться, будто это часть игры. — Тсс, — прошептал он, — у нас шпионская миссия. Очень опасная. Соня с интересом кивнула, мгновенно включившись в образ. Володя стоял у окна, с телефоном в руке, напряжённый, как струна. Он обернулся на звук, встретился взглядом с Юрой — и сразу отключил вызов, будто разрезал верёвку, на которой висело всё напряжение. — Прости, — сказал он, чуть тише. — Я не знал, что вы тут. — Мы пришли сказать, что играем в прятки, — спокойно сказал Юра, всё ещё прикрывая уши Соне. — Правила просты. Кто плохо играет — тот потом варит всем какао. Соня хихикнула, и Юра отпустил руки. — И ты участвуешь! — добавила она, глядя на Володю с радостной улыбкой. Володя вздохнул, провёл рукой по лицу, как будто смывал остатки разговора, и вдруг улыбнулся — устало, но искренне: — Ну раз какао на кону... я в игре. Юра подошел к нему вплотную. Забрал из его рук телефон, выключил и отбросил на стол. А после чмокнул его в губы и прошептал: — Потом расскажешь, что случилось. Но сейчас — считай до двадцати. Володя кивнул, но с запозданием все же спросил: - А почему я считаю?! - Кто последний- тот и водит! - крикнула Соня и убежала прятаться. — Один... два... три... — начал вслух Володя, сняв очки и прикрыв глаза рукой, как будто это могло на мгновение отгородить его от всех этих суматошных звонков, сорванных сроков и чужой безалаберности. Он стоял посреди кабинета, где ещё минуту назад кипела злость, а теперь пахло Юриным парфюмом и немного — весной. Юра всегда пах весной. Даже зимой. Наверное, потому, что вечно приносил с собой движение, легкость, свет. А теперь вот ещё и Соню с её идеями. — Пять... шесть... Он вспомнил, что обещал весь выходной посвятить семье. Выбраться наконец-то из круговерти работы. — Девять... десять... Он обещал себе, что в этот выходной будет с ними. До конца. Без звонков, без криков, без "ещё одной минутки". А потом с утра всё снова закрутилось. — Тринадцать... четырнадцать... Мысли невольно возвращались к работе. В Харьков, где срывались сроки сдачи новых домов в "Ласточкином гнезде". Володя выдохнул. Нет. Не сейчас. Сейчас он считает. И Юра где-то прячется, наверняка опять к себе сбежал. А Соня наверняка забралась под кровать, потому что считает, что её там "вообще никто не найдёт". — Семнадцать... восемнадцать... Он открыл глаза. В комнате было тихо, и даже воздух казался немного мягче. — Девятнадцать...двадцать! Володя хлопнул в ладоши. — Иду искать! — громко сказал он, с непроизвольной улыбкой. Выйдя из кабинета, на ходу надевая очки, он посмотрел по сторонам. Ощущение суеты всё ещё сидело в теле, как дрожь, которую нужно стряхнуть. Коридор был пуст. Ни звука, ни тени. Только тишина, наполненная ожиданием. Володя прищурился. — Так-так… — пробормотал он. — Где же вы спрятались... Сначала он заглянул в гостиную — чисто для формы. Пусто. Только тихое бормотание телевизора и игрушки Сони. За шторой тоже никто не обнаружился. Следующим был короткий взгляд в кабинет Юры— тоже никого. Пусто было и в кладовке. И тут из кухни донёсся подозрительный шорох. Володя улыбнулся уголком губ. Он решительно направился на кухню и застал там до забавную картину: Юра стоял полупригнувшись за открытой дверцей холодильника. — Нашёлся, — сказал Володя, облокотившись на дверной косяк. Юра, который и не думал прятаться по-настоящему, повернулся к нему, держа в руках упаковку апельсинового сока и лениво пробормотал: — А я просто охлаждаюсь. У меня стратегия такая — замаскироваться под бытовую технику. — Интересно, — усмехнулся Володя, глядя, как он пьёт сок прямо из упаковки. — Вот если б ты еще издавал гудение, я бы поверил. Юра улыбнулся: — А я думал, ты сначала найдёшь Соню. — Она явно старается больше, чем ты, — ответил Володя и, подойдя ближе, коротко поцеловал его в губы. — Только играть нужно честно. Если прятки, значит прячься. Юра не сразу ответил — сначала просто посмотрел на него чуть прищурив свои красивые карие глаза и с игривой улыбкой, которая всегда появлялась, когда Володя становился особенно серьёзным. Он наклонился ближе, будто собирался прошептать что-то шутливо... и вдруг прошептал совсем другое: — А если я специально хотел, чтобы ты нашёл меня первым? Он провёл пальцем по губам Володи, легко, почти невесомо. — Может, я скучал. Даже за этими твоими выговорами по поводу “честной игры”. Володя чуть приподнял брови, но в глазах уже мелькнул знакомый огонёк — тот, который появлялся, когда Юра начинал что-то крутить, в своих тонких полутоновах, где романтика была пряной, как красное вино. — Прячься, — повторил он тихо, но с нажимом, и добавил, касаясь губами его пальцев: — Иначе в следующий раз я найду тебя не на кухне, а в спальне. И тогда уже игра закончится. Юра фыркнул, прикусив нижнюю губу, и, пятясь, отступил к двери: — Заманчиво звучит, господин охотник. Он ещё раз коротко улыбнулся — той своей особенной, чуть дерзкой улыбкой, которая всегда немного сбивала Володю с настроя на "деловую серьёзность". Потом развернулся и почти беззвучно исчез в коридоре, оставив после себя ощущение лёгкости и... обещания. Володя задержался на мгновение, провёл пальцами по губам, где ещё теплился его поцелуй со вкусом апельсинов, выдохнул — глубоко, словно стирал остатки напряжения. И напомнил себе, что сейчас не время отвлекаться. Сейчас — прятки. И где-то здесь Соня, наверняка прижавшаяся к стене или забившаяся в угол, стараясь не выдать себя ни вздохом, ни шорохом. Он шагал по дому осторожно, нарочито шумно, иногда специально приговаривая: — О, здесь никого...совсем никого... Чтоб сбить её с толку. Чтоб подогреть азарт. Но заглянув в гостевую спальню вдруг уловил что-то странное: еле заметный след — покрывало на кровати было немного смято, как будто кто-то за него зацепился. Володя прищурился. Подошёл. Замер. И с театральной серьёзностью откинул покрывало, одновременно опускаясь на пол и заглядывая под кровать. — Ага! Попалась! — воскликнул он. Соня сначала застыла, будто надеясь, что, если не шевельнуться, её не заметят. Потом хихикнула, закрыв рот ладонью, но уже было поздно — прятки окончились. Володя протянул к ней руку: — Вылезай, хулиганка. Соня подползла ближе, схватилась за его руку, позволив вытащить себя из-под кровати, и, стоя на коленях перед ним, с видом серьёзным видом спросила: — Папа, вот как ты меня нашел? Я же хорошо спряталась! Володя рассмеялся, поднимая её на руки: — А покрывало кто оставил смятым а? Соня, повиснув у него на руках, расстроенно протянула: — Вот блин! Володя остановился в дверях, перекинул ребёнка через плечо и строго сказал: - Соня! Что за "блин"?! Маленькие девочки такие слова не говорят! - А вам с папочкой значит можно?! Володя чуть качнулся, удерживая Соню на плече, и, хмыкнув, притворно строго ответил: — Нам можно чуть-чуть больше... иногда. Он перехватил её поудобнее, как мешок с сахаром, и, идя по коридору, добавил с нарочитой серьёзностью: — А тебе пока можно только говорить "ой". Запомнила? Соня задумчиво хмыкнула: — Пап, "ой" вообще звучит не серьёзно! Володя усмехнулся, шагая дальше: — Так в этом весь смысл. Маленькие девочки не должны говорить серьёзные слова, когда расстроенны. Они должны говорить "ой", и максимум "ой-ой". Соня поёрзала у него на плече, будто собираясь возразить, но потом вдруг весело спросила: — А когда я вырасту, я тоже смогу говорить "чёрт побери"? Володя запнулся на полушаге, потом, сдерживая смех, покачал её чуть на плече: — Когда вырастешь — тогда и решишь, что тебе говорить. Но пока тебе хватает только "ой". Соня тихонько захихикала, вися вниз головой. — Ладно, — согласилась она. — Вот и умница, — улыбнулся Володя, подмигивая ей через плечо. И с этими словами он донёс её до гостиной, где неожиданно обнаружился и Юра опустил на пол и громко скомандовал: — Тебя я нашел последней! Так что теперь ты водишь! Соня фыркнула, но спорить не стала — азарт игры был сильнее. Она закрыла глаза ладонями и громко начала считать: — Раз... два... три... Володя, переглянувшись с Юрой, быстро ткнул пальцем в сторону лестницы, возле которой прятался их небольшой домашний тренажёрный зал. Тот кивнул, и оба почти бесшумно выскользнули из гостиной, стараясь не захихикать на бегу. Тренажёрный зал был идеальным укрытием: большие тренажёры отбрасывали глубокие тени, пахло железом и немного — Володиным парфюмом. Они проскочили внутрь, прижались к стене за беговой дорожкой, стараясь не дышать громко. Володя, всё ещё тихонько смеясь, притянул Юру за футболку ближе к себе. — Признайся, ты специально меня в прятки заманил, — прошептал он, его губы почти касались Юры. — Конечно, — так же шёпотом ответил Юра, скользнув ладонью по его спине. — Иначе бы мы до ночи скакали между телефонами и ноутбуками. Володя чуть наклонил голову, его дыхание обжигало кожу. — Тогда я обязан тебя как-то... отблагодарить. Юра усмехнулся, запрокинув голову: — У нас буквально тридцать секунд. — Тогда не будем терять ни одной, — прошептал Володя — и сразу оказался рядом, вплотную. Руки легли на талию, прижали, губы накрыли его губы — не мягко и не осторожно, а с голодом, с тоской по этим касаниям, будто их не было вечность. Юра не сопротивлялся. Он откликнулся так, словно ждал этого с самого утра — или с самого апреля. Захватил его в ответ, глухо выдохнул в поцелуй, вцепился пальцами в ворот его рубашки. Их дыхание спуталось, тела почти слились в интимной темноте тренажерного зала. Володя прижался сильнее, целовал в губы, в скулы, в подбородок — будто хотел выпить его голос, заткнуть все мысли, стереть остатки усталости. Юра прильнул к нему спиной к силовому тренажёру, подался навстречу, задев бедром стойку. Раздался глухой лязг железа, но никто не заметил. — Тридцать секунд невыносимо мало, — прошептал он, зарываясь в волосы Володи. — Тогда давай украдём ещё десять. Или двадцать. Или… — он снова поцеловал, глубже, жаднее, и поцелуй стал тем самым, от которого забывают, где находятся. Они не заметили, как распахнулась дверь. — Папа!!! Папочка!!!— раздался счастливый и абсолютно торжествующий крик. — Я вас нашла! Володя дёрнулся первым, Юра — на долю секунды позже. Они отпрянули друг от друга, задыхаясь, волосы растрёпаны, одежда чуть сбилась, щёки пылают. У Юры губы чуть припухли, у Володи глаза были темнее обычного. Соня стояла в дверях, широко улыбаясь и хлопая глазами. — Вы...вы прятались или что вы делали?! Целовались что ли?! — Зарядку, — сипло выдал Юра, подтягивая ворот. - Да, зарядку, — хрипло добавил Володя. — Ааа, — с хитринкой протянула она. — Следующий раз лучше прячьтесь поодиночке, а то гремите тут железяками. Володя рассмеялся, быстро чмокнул Юру в уголок губ — с искрой, дерзко, с тем самым обещанием на потом — и, отступая назад, бросил: — Ты водишь! Прежде чем Юра успел хоть что-то возразить, Володя уже подхватил взвизнувшую Соню подмышку, словно пушинку, и со смехом бросился с ней в сторону лестницы. — Эй! Я не согласен! — крикнул Юра им вдогонку, но оба — и ребёнок, и муж — уже скрылись за углом. Сонин голос разносился по коридору: — Куда мы?! Куда мы, папа?! Я знаю, где прятаться! Папочка нас точно не найдёт! Юра провёл рукой по лицу, всё ещё чувствуя вкус его поцелуя. В груди бешено колотилось сердце — от желания, от смеха, от нежности. Он выдохнул и, глядя в потолок, пробормотал: — Господи, как же я их люблю. Он честно досчитал до двадцати, а потом поправил футболку — и, наконец, решительно направился на поиски. — Ладно, мои хитрюги... считайте, что охота началась. Юра шёл по дому тихо, ступая нарочно беззвучно, как кот. В коридоре ещё витал запах Володи — тёплый, чуть терпкий, любимый. Дом был подозрительно тих. Слишком тих. Это значило одно: они прячутся с особым усердием. Он прошёл мимо гостевой ванной, заглянул на кухню, но ни следа. И вдруг — тонкий смешок. Очень короткий, но достаточно, чтобы выдать. Юра тихо подошёл к кладовке и распахнул дверь. Соня, вжавшаяся между полками с коробками новогодних игрушек, прочих праздничных украшений и полками с просто нужными вещами, театрально всплеснула руками. — Папочка, ну нет! Ну как так?! Это было идеально! Я даже дышала через раз! — А вот смеяться не надо было, — сказал Юра, протягивая к ней руки. — Всё, маленькая принцесса, ты поймана. — Ты нашёл папу?— спросила она, выходя из кладовки и тоже протягивая к нему ручки. Юра поднял ее на руки и усмехнувшись ответил: - Пока нет. Но, кажется, я знаю, где его искать. Оставив ребёнка в гостиной, он пошёл дальше. Он действительно знал, где искать. Володя если и прятался, то "по касательной" — не слишком далеко и с возможностью наблюдать. И да, его кабинет был идеальным местом. Он медленно открыл дверь туда, где всегда пахнет кофе и бумагами, где шторы всегда чуть прикрыты, а на столе лежат папки с документами и ноутбук Володи, но не успел сделать и шага, как Володя, словно поджидая, резко потянул его за руку, затянул внутрь и закрыл за ними дверь. Щёлкнул замок. — Ты… — начал Юра, но договорить не успел: губы Володи накрыли его в поцелуе — горячем, насыщенном, в котором было столько сдержанного желания, что у Юры снова перехватило дыхание. Руки на его талии были твёрдые, уверенные. Он мгновенно провалился в знакомую бездну желания. Грудью к груди, животом к животу. Все расстояния исчезли. — У тебя был шанс сбежать, — прошептал Юра, отрываясь на мгновение. — А теперь ты точно попался. — Я на это и надеялся, — выдохнул Володя, целуя его шею. — Мне нужно было ещё. Немного тебя. Хоть пару минут, где ничего больше нет. Юра коснулся его лица ладонью, провёл большим пальцем по губам. — Забудь про пару минут. Я хочу часы. Дни. Всё. Володя поцеловал его снова — жадно, требовательно, будто за несколько секунд хотел урвать все и сразу. И только снаружи раздалось: — Так нечестно-о-о! Я знаю, вы там опять ЦЕЛУЕТЕСЬ! Они оторвались друг от друга неохотно, как будто вынырнули из глубокой воды — с тем же ощущением нехватки воздуха. Юра прижался затылком к стене возле двери, закрыв глаза и тяжело дыша. Его губы распухли от поцелуев, на шее остались горячие следы от губ Володи. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь хоть немного прийти в себя, но сердце всё ещё билось где-то в горле. Володя стоял напротив, с расстёгнутым верхом рубашки, волосы чуть взъерошены, взгляд тёмный и голодный. Руки сжимают бедра Юры, а в паху все горит огнем. Он бросил взгляд вниз на точно такое же состояние дикого возбуждения у Юры, как и у него, а потом тихо выдохнул, борясь с соблазном: — Мне нужно пять минут. Только пять. Прийти в себя. — А мне нужен час. Минимум. Где нас никто не найдёт. -Отложим игры? — пробормотал Володя, делая шаг ближе. — Не сейчас… — Юра успел положить ладонь ему на грудь. Его пальцы непроизвольно сжались на ткани, будто хотели разорвать эту ничтожную преграду. — Соня. — Я помню. Но, чёрт, ты пахнешь, как весь Париж сразу. Он наклонился, почти коснулся губами его скулы, но остановился — усилием воли. Оба смотрели друг на друга в напряжённой, дрожащей паузе, в которой было всё, кроме равнодушия. Снаружи раздал аккуратный стук в дверь и грустный голос Сони: — Папа?! Папочка?! Мы же играем...- она пару секунд помолчала и вздохнула: -Ну ладно, целуйтесь. Я пойду порисую... Юра, всё ещё обнимая Володю, вдруг хмыкнул, отстранился ровно настолько, чтобы голос прозвучал громко и чётко: - Володя! Я нашел тебя! Из коридора донёсся ликующий голос Сони: — Ага! Я же говорила! Но прежде чем Юра успел повернуться к двери, Володя, прищурившись, с хитрой усмешкой качнул головой, резко распахнул дверь, отступил назад и на ходу бросил: — Никого ты не нашёл! Это был фантом! Иллюзия! Удачи в поисках! И прежде чем Юра успел моргнуть, Володя метнулся в коридор, где Соня уже поджидала его подпрыгивая от нетерпения. Он схватил её за руку, и они, как два заговорщика, засмеявшись, помчались вверх по лестнице. — Вы оба — хитрые мошенники! — крикнул Юра в догонку, смеясь. И он остался в кабинете один — дверь мягко закрылась, в коридоре снова раздались голоса, топот, и всё постепенно стихло. Он опёрся ладонями о край письменного стола и глубоко выдохнул, будто только сейчас осознал, как сильно держал себя в напряжении. В паху все пульсировало. Губы горели. В мыслях стоял вкус Володи, и не только вкус — жар, запах, всё сразу. Он взглянул вниз — и с тихим стоном произнес: — Чёрт... ну конечно. Теперь гуляй, Юра, как хочешь. Он стиснул челюсть, пытаясь унять возбуждение и представив, как сейчас выглядит: лицо покрасневшее, волосы взъерошены, губы распухли. Совершенно не тот вид, с каким должен выходить к ребёнку. Да и Володя не зря помчался наверх. Тоже наверное переодеться. Он потёр лицо руками, а потом, с мрачной решимостью, прошептал: — Окей. Срочно другие штаны. Свободные. Юра быстро поднялся наверх, тихо толкнул дверь в спальню и тут же замер на пороге. На кровати, раскинувшись как королева, спала Герда. Спряталась в уютной тишине хозяйской спальни и храпела в подушку, будто бы это была её законная территория. — Ну конечно, — пробормотал Юра с полусмехом. — Пока все бегают и прячутся, кто-то живёт жизнью мудреца. Он прошёл мимо кровати, почесав пушистый собачий бок, зашел в гардеробную... и тут же остановился, прикусив губу. Володя стоял спиной к нему, в одном только тёмно-синем белье, перебирая вещи в ящиках. Его спина была напряжённой, мышцы перекатывались при каждом движении, как будто в нём всё ещё жила энергия их поцелуев. Он на мгновение завис, выбирая между двумя парами легких спортивных штанов, потом скривился и выругался вполголоса: — Ни одни не налезут на мою гордость прямо сейчас. Ну супер. Юра фыркнул, опершись плечом о дверной косяк: — Так вот где ты прячешься. Я, значит, собирался вести себя прилично, а ты тут устраиваешь... модный показ. Володя оглянулся через плечо и расплылся в полуулыбке. — Это не показ, это защита ребёнка от... взрослой правды. — Ага. Я тоже зашёл сменить штаны. Мои предательски облегают всё, что не должны. Юра зашёл внутрь, прошёл мимо Володи, намеренно чуть-чуть задел его плечом, чувствуя всё ещё обжигающее тепло их короткой сцены. И не удержавшись, мимолетно провёл ладонью по внушительному, напряженному члену. Достал свободные чёрные штаны, начал переодеваться — быстро, по-деловому. Володя молча смотрел, потом тихо сказал: — Всё равно мало. — Что? — Поцелуев. Нас. Времени. Всё равно мало. Юра повернулся к нему, уже в новых штанах. — Ты сейчас хочешь, чтобы мы бросили все и оказались в постели? — Я хочу Соню. Прятки. Мороженое. И чтобы потом ты не спешил. Просто... был. Юра кивнул. — Буду. Обещаю. Даже если придётся в третий раз переодеваться. Они обменялись быстрым, жгучим взглядом, в котором было напряжение, и неотпущенное желание, от которого ещё дрожали пальцы. Но Юра первым отвёл глаза, словно прервал молчаливый договор, и шагнул из гардеробной в спальню. — Герда, — позвал он вполголоса. — Просыпайся, работа есть. Ищи Соню. Собака повела ухом, зевнула с наслаждением. Потом лениво спрыгнула с кровати, встряхнулась и неспешно подошла к нему. Он почесал её за ухом и снова прошептал: — Ищи. Где Соня? Герда встрепенулась, оживилась. Это было её любимое — игра с настоящей задачей. Она понюхала воздух, пробежалась по комнате и носом ткнулась в приоткрытую дверь. Юра, пряча ухмылку, пошёл за ней. Собака вышла в коридор, виляя хвостом, и уверенно направилась в сторону детской. Пробежалась мимо гостевой, понюхала порог комнаты для отдыха и вдруг остановилась у двери в Сонину комнату. Затаив дыхание, Юра вошёл. — Нашла? Герда подошла к шкафу, уткнулась носом в нижнюю дверцу, потом лапой царапнула по полу — и радостно залаяла. — Герда! Тихо! — Юра поспешно открыл створку. — Ага! Соня, сидевшая на корточках между вешалок со своими многочисленными платьями, вскрикнула, потом захихикала: — Папуля! Это нечестно! Герду нельзя звать! — Всё по-честному! У неё нюх, между прочим, — Юра вытянул руку, помогая ей встать. — Ну что, Герда тебя нашла, значит, теперь папа водит. — А где он? Юра, прикрываясь рукой от смеха, только покачал головой: — Незнаю. Пошли искать? И словно по команде, из глубины коридора раздался радостный лай Герды. Юра и Соня выбежали из комнаты, добежали до их комнаты, а там... Герда сидела возле закрытой двери в гардеробную и громко лаяла. Осторожно приоткрыв дверь, Соня воскликнула: - Папа! Мы тебя нашли! Теперь ты водишь! — Ну что ж, — протянул Володя, сделав вид, что расстроился: - Считаю до двадцати. Кто не спрячется, я не виноват! — Бежим! — закричала Соня и схватила Юру за руку. Они снова растворились в доме, в смехе, в игре — но с каждой секундой внутри них всё ещё пульсировал тот самый поцелуй, тот взгляд, то нечто, что обещало — всё только начинается. И пока наверху Володя громко отсчитывал время Юра и Соня оказались на первом этаже. Там, не теряя ни секунды, Соня метнулась в сторону кабинета Юры. И, затаившись за массивной стойкой с музыкальной аппаратурой — между колонками и пультом, где обычно Юра сводил треки и записывал музыку, — она скрутилась клубочком. Пространства хватало едва-едва, но Соня с гордостью подумала, что место отличное. Герда точно сюда не влезет. Тем временем Юра, запутавшись от адреналина, свернул в коридор и нырнул в прачечную. Закрывая за собой дверь, он краем глаза заметил бегущего за ним Володю. А оказавшись внутри, прислонился к стиральной машине, стараясь отдышаться. — Это уже не прятки, а бег с препятствиями... — пробормотал он. Он не услышал, как открылась дверь. Но почувствовал, как властные руки легли на талию, разворачивая. Поднял взгляд — и перед ним Володя. Спокойный. Улыбающийся. С блестящими глазами. — Нашёл, — просто сказал он. Юра качнул головой: — Не считается. Я ещё не прятался. — А зачем ты сюда забежал? Юра попытался было отшутиться, но Володя уже приблизился. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. Замок на двери тихо щёлкнул. И в ту же секунду Юра почувствовал его губы — снова жадные, горячие, голодные. Поцелуй стал глубже —как будт они оба задыхались последние дни и только сейчас впервые смогли вдохнуть по-настоящему. Володя придвинулся вплотную, его ладони легли на бёдра Юры, и одним движением он усадил его на край стиральной машины. Юра резко втянул воздух сквозь зубы, почувствовав, как холод металла под ним контрастирует с жаром, который нарастал в теле. Его пальцы вцепились в плечи Володи, сжались на ткани рубашки, будто боялись, что этот момент может раствориться слишком быстро. — Ты знаешь, — хрипло выдохнул Юра, — что если ты сейчас не остановишься... я не остановлюсь тоже. Володя не ответил словами. Он просто склонился к его шее, прикусывая, проводя языком по чувствительной коже, и Юра задохнулся, запрокинув голову. Его ноги сомкнулись на талии Володи, руки уже скользили под рубашку, чувствуя под пальцами напряжение мышц, жар сильного тела. Дыхание стало тяжёлым. И без того небольшая комната сжалась до крошечного пространства — только они, гулкая вибрация стиральной машины, и биение сердца в ушах. Володя выдохнул ему в губы: — Я знаю. Но у нас минут пять. Максимум. Юра, не открывая глаз, усмехнулся: — Тогда не трать их на разговоры. И в следующую секунду Володя снова прильнул к его губам — с нетерпением, с рывком. Пальцы Юры ласкали его гладкую и горячую кожу под рубашкой, напряжённые мышцы. Он выгнулся чуть вперёд, вжимаясь всем телом, впитывая жар, голод, силу. Руки Володи обвили его талию, прижимая ближе, будто хотел слиться с ним, быть единым телом, единым дыханием. Губы скользили от губ к скуле, к уху — по коже, которая вспыхивала от каждого движения. Юра тихо стонал ему в рот— сдержанно, но срываясь, не в силах остановиться. Его ноги обвились вокруг Володи, словно просили: "ещё, ближе". Стиральная машина под ним чуть гудела — ритмично, будто вторила биению сердец и Юра в краем мысли порадовался, что за ее шумом не слышно его стонов. В комнате было душно от возбуждения, от желания, от их голосов, слишком тихих, чтобы называть это словами, и слишком наполненных, чтобы быть просто звуками. На какой-то миг всё исчезло — дом, игры, время. Остались только они, в этой тесной, забытой комнате, где каждое прикосновение было разрешением на большее. Герда залаяла неожиданно громко — звонко, почти как выстрел. Звук резко пронёсся сквозь стены, ударил в разгорячённое пространство прачечной и заставил обоих замереть. Юра тяжело выдохнул, его пальцы всё ещё сжимали края рубашки Володи почему то уже расстегнутой и стянутой с широких плеч, а грудь прижималась к его телу. Он приоткрыл глаза, переводя дыхание, и хрипло прошептал, прижимаясь лбом к щеке мужа: — Герда не просто так лает. Это значит... Чёрт, Володя... Соня же в моём кабинете. Володя выругался тихо, сквозь зубы, но беззлобно — скорее с досадой на самих себя. Он уже отстранился, выпрямился, застёгивая рубашку наугад, сбиваясь с пуговиц. Юра спрыгнул со стиральной машины, поправляя свои почти снятые штаны и белье, спешно одергивая футболку и запуская пальцы в волосы, чтобы хотя бы чуть привести себя в порядок. — Мы с тобой как два старшеклассника, — фыркнул он с иронией. — Нас чуть не застукала собака. — Это бы был самый неловкий момент месяца. Нет, года. Володя застегнул свою рубашку, следом тоже поправил штаны и они ещё пару секунд постояли, не отрываясь друг от друга глазами — в этом взгляде всё ещё пульсировало напряжение, недосказанность, желание. Потом, будто по команде, вышли из прачечной — по пути еще раз одёргивая одежду, натягивая невинные выражения лиц. — Надеюсь она не залезла под провода,— серьёзно произнес Юра. — Думаю нет, — отозвался Володя, и, несмотря на желание, они оба уже перешли в режим родителя. В кабинете было тихо, как в музее ночью — только лёгкий шум вентиляторов от аппаратуры и чуть слышное дыхание ребёнка, свернувшегося клубочком между колонкой и пультом. Половина лица Сони утонула в пледе, что она стащила с дивана, который стоял в противоположном конце, нос уткнулся в локоть, волосы растрепались. Она приоткрыла глаза, когда услышала шаги, но даже не поднялась. — Я прячусь, если что, — пробормотала она сонно. — И я просто решила подумать лёжа. Юра сжал губы, чтобы не рассмеяться, и наклонился рядом: — А ты думала про что? Соня чуть улыбнулась и так же сонно ответила: — Про то, что вы всё равно меня не найдёте здесь. Володя сел на корточки, коснулся лба дочери тыльной стороной пальцев. — Совсем сонная. Вроде и играли совсем немного. Уютно? — Очень. Только вы долго целовались. Я думала, уже вечер... — Уже почти, — сказал Юра, и в его голосе вдруг появилось что-то мягкое, нежное. — Может, на этом закончим игру? Спать будешь или поедем есть мороженое на набережную? — Шоколадное? — оживилась Соня, приподнимаясь. — Именно, — кивнул Володя, подхватывая её на руки и поднимая. — Только сначала переодеться, причесаться, а потом и набережная, и мороженое. Соня кивнула и, вцепившись в отца, положила голову ему на плечо. Они вышли из кабинета с пониманием, что им обоим нужен выдох. Юра и Володя переглянулись: коротко, молча, но в этом взгляде читалось одно общее. Напряжение их личной игры — сдерживаемое, на грани — было слишком явным, слишком возбуждающим, чтобы делать вид, что его не было. Им нужен был перерыв. Переключение. Пространство, где снова можно стать просто родителями, просто собой. Задержись они в прачечной хоть на минуту — и всё было бы иначе. Соня бы уже спала, свернувшись калачиком на полу в Юрином кабинете, а они… они бы остались наедине с жаром, который пульсировал под кожей, под пальцами, в глубине взгляда. Они бы позволили себе раствориться друг в друге, не вспоминая о времени. Но не сейчас. Сейчас они выбрали вечер. Семью. Прогулку. Они быстро переоделись — лёгкие брюки, футболки. Юра первым вышел из комнаты и направился к Сониной, где та уже ждала у зеркала с расчёской в руках. Несколько ловких движений — и её длинные волосы уже собраны от висков, заплетены тонкие косички, чтобы не лезли в глаза и украшены заколками в виде бабочек с голубыми крыльями. На ней —белое платье в голубой цветочек и удобные босоножки, которые она обожала за то, что можно бегать. Володя в это время взял любимый мячик Герды, поводок и позвал собакаку. Но та уже сидела у двери, будто всё поняла заранее, и только слегка виляла хвостом, ожидая когда все выйдут. Посадив в машину Соню и Герду, Володя все же не удержался и медленно провёл пальцами по спине Юры— в мимолётном, почти невинном жесте — и прошептал: — После прогулки. Когда она уснёт. Юра только кивнул — коротко, но выразительно и сел в машину. Воздух был плотный, вечерний, с запахом цветов и воды. Машина неторопливо выехала за ворота, а затем и из коттеджного посёлка. На заднем сидении Соня щебетала, болтала ногами и что-то рассказывала Герде, которая положила голову ей на колени. Юра и Володя не говорили ни слова, но оба улыбались — в этих улыбках и мимолетных взглядах было спокойствие и... предвкушение ночи. Володя взял курс к набережной. Вечер в Констанце выдался золотистым — небо над Боденским озером окрасилось в переливы розового и янтарного, словно само солнце решило задержаться, чтобы проводить день вместе с ними. Лёгкий ветер с воды развевал края Сониного платья, и она то и дело подпрыгивала, убегая вперёд и зовя Герду, которая с восторгом бежала следом, виляя хвостом и временами оглядываясь на своих хозяев. Юра и Володя шли рядом — чуть медленнее. Плечом к плечу. Не говоря вслух, но чувствовали одинаково: с каждым шагом растворяется усталость, внутренняя спешка сдаётся ритму воды, запаху озера, отголоскам детского смеха. Где-то между очередной улыбкой и взглядом в сторону закатного горизонта их пальцы нашли друг друга. Они переплелись — естественно, мягко, как будто рука в руку легла в точности так, как нужно. Тепло этой простой близости было громче всех слов. Юра чуть сжал пальцы Володи. Тот ответил лёгким нажатием. Мир вокруг не знал — и не обязан был знать. Но для них самих это было будто дыхание: спокойное, настоящее, живое. Прошли мимо гавани с белоснежными лодками, качающимися на мягких волнах. Крики чаек, звон велосипедных звонков, запах кофе из уличных кофеен. Они остановились у статуи Империи — та возвышалась, как всегда, загадочная и величественная, на поворотной платформе, глядя на город и озеро сразу. Соня попросила рассказать, кто это. Юра пересказал историю, немного смягчив детали, сделав её почти сказочной. Потом было уютное кафе и столик на террасе, уходящей прямо в озеро. Кувшин лимонада со льдом и кусочками апельсина и лимона, мороженое в красивых креманках - фисташковое для Володи, сливочное с солёной карамелью для Юры и шоколадное для Сони. Герде досталась миска с водой и ванильный рожок, который она с удовольствием съела. Вечер медленно опускался на город, окрашивая Боденское озеро в цвета лунного серебра и бархатной синевы. У кафе уже начинали зажигаться гирлянды — мягкие огоньки свисали вдоль террасы, будто отражая звёзды, которые одна за другой вспыхивали над горизонтом. Но они не торопились уходить — ещё немного посидели, слушая плеск воды, смеясь над забавной гримасой Герды, которая пыталась ловить пролетающих мимо нее насекомых. Потом была неторопливая прогулка — мимо мерцающих витрин, уличных музыкантов и уютных площадей, где уже собирались семьи и пары. Соня шла между ними, держа их за руки и то и дело прося купить ей какую-нибудь безделушку. Конечно, ей не отказывали. Герда шла рядом, довольная и сытая. А вот на обратном пути они заехали в магазин. После прогулки у озера захотелось на ужин чего-то средиземного и Володя уже даже придумал что будет готовить. Там он сразу направился в сторону рыбного отдела. Он представлял себе картину: сёмга, розовая и свежая, с красным болгарским перцем, спаржей, кольцами красного лука, помидорками черри и дольками лимона, запечённая в духовке с травами. Рядом — салат: хрустящая зелень, сладкие, сочные томаты, маслины и кусочек солоноватой брынзы. Юра, с Соней за руку, взял корзинку и ушёл в сторону фруктов— виноград, персики, красные апельсины, лимоны и конечно же грейпфруты. Соня настояла на пирожных - бисквит, нежное суфле и кусочки фруктов. Юра молча добавил бутылку белого холодного вина- лёгкого, сухого и хлеб с хрустящей корочкой. Дома Володя сразу же надел фартук, привычно перебрасывая полотенце через плечо, и начал творить свое волшебство. Герда сидела с ним на кухне, надеясь, что что-то упадёт. И падало. На фоне играла лёгкая музыка — инструментальная, воздушная и прозрачная. А Юра в это время сидел вместе с Соней в её комнате и разбирал с ней домашнее задание по немецкому, терпеливо объясняя ей, где она допустила ошибки в артиклях. Соня его внимательно слушала, повторяла и старательно переписывала домашнее задание. Ужинать они сели в столовой, открыв большое окно, чтобы создать атмосферу средиземноморья. Запах запечённой сёмги смешивался с ароматом трав и овощей. Вино оказалось мягким, с фруктовыми нотами, рыба безумно вкусной. А пирожные были потом — под фильм и смех, под чай с нотками бергамота, под шелест ночных занавесок, под шуршание лап Герды по полу. Фильм Соня не досмотрела. Уснула, сидя между Юрой и Володей. Заметив, что ребёнок уже крепко спит, Юра показал жестами, что унесёт её наверх. Володя кивнул и выключил телевизор. Юра осторожно подхватил Соню на руки — она только вздохнула сквозь сон, уронив голову ему на плечо. Он поправил край её платья, чтобы не мешало, и, стараясь не шуметь, понёс наверх. Володя поднялся следом, отнёс пустые чашки на кухню и, засучив рукава, принялся мыть посуду, проигнорировав посудомоечную машину. Чистые тарелки убирал на место, аккуратно складывал остатки ужина в контейнеры. На лице была лёгкая усталость, но и спокойствие — тёплое, домашнее. Он вытер стол, вымыл плиту и духовку, где ещё хранилось послевкусие рыбы и прованских трав. Закончив с уборкой, Володя поднялся наверх, тихо ступая. Приоткрыл дверь в комнату Сони —их девочка спала, свернувшись на боку, рядом на тумбочке лежала открытая книжка, волосы распущены по подушке. В комнате было спокойно, полумрак ласково обволакивал пространство. Но Юры не было. Володя тихо прикрыл дверь, прошёл в их спальню — пусто. Заглянул в ванную — никого. Спустился обратно на первый этаж, проверил кухню, бросил взгляд в гостиную. Даже в кабинете — тишина и выключенный свет. Ни звука, ни движения. Странно. Сердце сжалось на секунду от лёгкого беспокойства, но тут же отпустило — Юра не исчезал бесследно, он точно где-то рядом. Володя снова поднялся в их спальню и только включив свет, заметил на кровати небольшой чёрную открытую коробку, где обычно Юра держал особые, интимные вешицы, которые предназначались только для глаз Володи. Коробка была пустой, а рядом записка, где Юриным почерком было выведено: "Никого не потерял? Ищи меня в моём кабинете." Володя застыл на секунду, глядя на коробку — пустую, как обещание чего-то очень нескромного и будоражащего. Его пальцы скользнули по записке. Почерк был чёткий, немного игривый, знакомый до каждой завитушки Он предвкушающе улыбнулся. Сердце ударило чуть быстрее. Юра решил продолжить игру в прятки. Но теперь это особенная игра. Такая, где не нужны правила, потому что каждое движение, каждый шаг заранее пропитан предвкушением и жаром желания. Володя пошёл вниз, в темноте кабинета включил только настольную лампу. На пианино лежала ещё одна записка, прислонённая к нотной тетради. "Здесь меня нет. Поищи в гостиной." Он хмыкнул и покачал головой, зажимая записку двумя пальцами. -Ах ты, наглец, — пробормотал он с лёгким смешком. Бумажка пахла Юрой — чуть деревом, чуть кофе, и чем-то интимно знакомым. Володя бережно положил записку в карман, чтобы не спугнуть ритуала, и двинулся в сторону гостиной. Там было тихо. Слишком тихо. Только Герда, свернувшись на ковре, приподняла голову и одарила его ленивым взглядом. Он прошёл мимо, взгляд скользил по подушкам, полкам, вазе с сухоцветами. И — вот она, маленькая карточка, аккуратно прижатая к чаше с фруктами. "Не расслабляйся. Ты почти близко. Проверь прачечную, может что-то найдёшь там." У Володи пересохло в горле. Прачечная. Он почти рассмеялся. Конечно — тот эпизод, с которого всё началось, когда напряжение стало невыносимым и едва не сорвало с них одежду. Пальцы сжались в кулак. Вспомнил, как Юра хрипло дышал, сидя на стиральной машине, как сминая ткань его рубашки, впивался губами в каждый миллиметр кожи. Он быстро миновал коридор, открыл дверь. Внутри — пусто. Только белый свет от лампы и мягкий запах порошка. И ещё — на стиральной машине лежала новая записка, прижатая флаконом кондиционера. "Ты идёшь по следу верно, но ещё не заслужил. Возвращайся наверх. Где ты обычно смотришь, но не видишь?" Володя закусил губу. Вопрос с подвохом. Что он смотрит, но не видит?.. Он развернулся и пошёл наверх, пересматривая в уме комнаты. Зеркала? Окна? Гардеробная?.. И тут его осенило. Их общая ванная. Та самая в их спальне, где Юра часто запирался — якобы принимать душ, но на деле, выйти к нему в очередном откровенном и сексуальном виде, чтобы свести с ума. Он вошёл. Всё было так, как будто кто-то недавно принимал душ: чуть запотевшее зеркало, влажное полотенце на краю ванны, слабый запах геля для душа. И, конечно, — новая записка. Эта была прижата стеклянным флаконом духов Юры. Володя взял записку, на секунду вдохнув запах духов, исходящий от флакона — терпкий, древесный, с пряной глубиной. Этот запах ассоциировался у него только с Юрой. Он развернул записку, и строка, написанная аккуратным, почти каллиграфическим почерком, гласила: "Ты умеешь искать, но сможешь ли ждать? Иногда, чтобы найти, нужно потеряться. Я — в доме. Ищи лучше. " Володя прищурился. Провокация. Игра продолжается — но правила меняются. Он сложил записку, положил в карман, и вышел из ванной. Он начал методично. Сначала — их спальня. Всё как было: заправленная кровать, мягкий свет ночника, лежащая на прикроватной тумбе его книга, открытая на середине главы и... ещё одна записка. Но Юры не было. Он заглянул в гардеробную. Никого. Только снова записка и лёгкий аромат ткани. Дальше — комната Сони. Аккуратно открывая дверь, он прислушался. Соня сладко спала, обняв мягкую игрушку. Ни единого звука. Он закрыл дверь и направился дальше. Кладовка. Тишина. Только коробки с елками, украшениями и хозяйственные мелочи. Он даже проверил за ящиками, хотя сам понимал — Юра туда бы не залез. Зато нашёл новую записку. Он заглянул в столовую, под большой стол, за шторы — никого. В вазе с конфетами очередная записка. В его кабинете — только полки, шкафы, кожанный диван, забытая чашка с высохшими остатками чая и... записка на ноутбуке. На кухне Володя сделал круг — зачем-то открыл нижние шкафы, заглянул в кладовую с продуктами. Всё безрезультатно. Здесь не было даже записок. Он проверил гостевую ванную и комнаты для гостей. Там, как и ожидалось, было пусто и тихо. Остался тренажёрный зал. Но и там — ни звука. Только лёгкий запах металла и новая записка на беговой дорожке. Володя вышел обратно в холл и остановился, глядя в потолок. Сколько он уже прошёл? Весь дом. Он уже не был просто игроком. Он становился охотником — взволнованным, нетерпеливым. В каждом шаге теперь была жажда найти — прикоснуться, вглядеться, поймать этот дерзкий взгляд Юры, сжать его за талию, притянуть к себе и снова поцеловать. Он снова перечитал найденную записку, где буквы как будто написаны с усмешкой: "Ты уже совсем близко. Загляни туда, где у нас был последний секс." Володя чуть фыркнул, качнул головой. — Последний секс, значит... Он быстро пересёк коридор, на ходу дергая ворот домашней футболки— в доме становилось жарко не от температуры. Последний секс у них с Юрой был в гараже. На капоте его внедорожника. Открыл дверь в гараж, щёлкнул выключателем — свет разлился по полу, блеснул по капотам. Всё выглядело обычно. Две машины. Полки с инструментами. Велосипед Сони. Но потом он заметил: на лобовом стекле его машины жёлтая бумажка, прижатая дворником. Подойдя, Володя вытащил записку: "Ещё немного. Ты хорошо справляешься. Я почти сдался... почти. Ищи там, где в жару прохладно." Сердце в груди Володи колотилось, как суматошное. Он резко развернулся, вышел через боковую дверь. Их любимое место в жаркие дни- беседка. Во дворе была тишина. Только лёгкий скрип качелей. И в глубине — беседка. Там горела свеча — одна, крошечная, в стеклянном подсвечнике. На столе — ещё одна записка. Самая короткая из всех. "Смотри на второй этаж..." Володя резко поднял взгляд —свет из окна большой комнаты на втором этаже, ровно над кабинетом Юры был неяркий, но завораживающий — будто кто-то рассыпал по подоконнику горсть драгоценных камней, и теперь они медленно плавились в полумраке. Рубиновый отблеск мерцал в углу стекла, изумрудно-зелёный скользил по раме, а сапфировый перелив легонько дрожал на легких занавесках. Это были восточные фонарики, которые они с Юрой купили пару лет назад на рынке в Стамбуле — его цветное стекло отбрасывало узоры, как витражи в древнем храме. Володя замер на миг, вжавшись в тень, подняв взгляд вверх — и сердце ухнуло. Он понял, что Юра ждёт его там. Не просто как игрок, а как тот, кто вызывал и хотел быть пойманным. Он нырнул обратно в дом, минуя прихожую, не включая света. Шаги по лестнице были быстрыми, напряжёнными. Сердце колотилось, будто он мчался не по дому, а по полю боя — за дыханием, за поцелуем, за близостью. Коридор. Закрытая дверь, за которой тёплое разноцветное свечение пробивалось тонкой, едва заметной, полосой под порогом. Он не постучал. Просто толкнул её — и вошёл. Комната встретила его приглушённым мерцанием и запахом лимона с нотками сандала. Разноцветные отблески восточных фонариков лениво скользили по стенам, разбиваясь на узоры, будто из мозаики. Воздух был вязким от ожидания. Юра сидел на россыпи мягких подушек, как мираж из восточной сказки, сотканный из света, запахов и откровенного ожидания. Свет фонариков, проникая через витражные стекла, ложился на его кожу узорами драгоценных камней — сапфиров, гранатов, янтаря, изумрудов. Он почти не двигался, но весь его облик был будто движением — неторопливым, соблазняющим. Шёлковый изумрудный халат, тонкий, словно дым, едва держался на теле. Одна сторона полностью соскользнула с плеча, обнажая плавную линию ключицы и изгиб груди, вторая — слегка прикрывала бедро, при этом не скрывая остального. Под халатом, Володя уже знал, не было ничего. Это читалось в лёгком, полурасслабленном изгибе тела, в позе — одна нога была согнута, другая вытянута вперёд, и при каждом дыхании шёлк то спадал, то чуть приоткрывал больше. На левой лодыжке поблёскивал тонкий серебрянный браслет — изящный, с мелкими подвесками, которые звенели едва слышно, как музыка для очень близких. А на талии, почти утонув в мягкости кожи, лежала цепочка тоже из серебра, изящная и немного дерзкая. Она подчёркивала плавную, мягкую линию живота, игриво намекала на то, как близко желание и как мало осталось преград. Чёрт возьми... из всех интимных аксессуаров именно эти цепочки на талии лишали Володю всякого разума. Аромат вокруг Юры был тёплым и густым — не парфюм, а как будто его собственный запах: древесный, с примесью цитруса и муската, с тонкой сладостью. Волосы были немного растрепаны, падали на лоб и слегка касались век. Взгляд — тяжёлый, томный, но не ослабленный, наоборот — полон силы, как у человека, который знает, чего хочет, и знает, что дождётся. Володя замер. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от желания и любви одновременно. Перед ним не просто красивый мужчина. Перед ним был Юра — его. Ослепительно, невыносимо притягательный. Володя сделал один шаг — и будто шагнул в другой мир, в котором всё замедлилось: дыхание, пульс, даже воздух стал гуще, словно напоённый ожиданием. Юра не пошевелился, но уголки губ чуть приподнялись. Он посмотрел на него снизу вверх — взгляд цепкий, полный вызова, но и признания. Он знал, что победил. Он знал, что Володя готов броситься к нему, сжать, прижать, не отпускать. — Ты долго, — тихо сказал он, почти шёпотом, и взял в пальцы край шёлкового халата, чуть потянул, будто приглашая ближе. Володя подошёл — медленно, снимая на ходу футболку и тут наткнулся на препятствие. Нога Юры легла на его живот уверенно, мягко, но с безошибочной властью — как жест кошки, лениво преграждающей путь. Холодок от металлического браслета на лодыжке скользнул по коже Володи, и тот на секунду замер. Он посмотрел вниз — тонкая щиколотка, изящная, но в этом касании было куда больше силы, чем в ударе. Звон браслета был тонким, почти насмешливым — как Юрин взгляд сверху. — Куда ты так торопишься? — с ноткой лукавства протянул он. — У нас впереди вся ночь? Его стопа скользнула ниже, по напряженному, возбужденному члену, затем снова вверх, подцепляя пальцами резинку штанов и стягивая их. От этого халат чуть разошёлся выше бедра, и под разноцветным светом, струящимся из витражного светильника, кожа Юры казалась будто подсвеченной драгоценными камнями. Он сидел, опираясь на ладони, поза расслабленная, но все его внимание и напряжение было сосредоточенно на одном - как его нога стягивает с Володи эти чёртовы штаны, которые мешали ему видеть своего мужа полностью обнажённым. Володя не мешал ему, но и не помогал. Ткань сползала медленно, подчиняясь не спешащим движениям Юриной ноги. Каждый сантиметр, обнажавший кожу, будто распалял воздух между ними ещё больше. Володя смотрел на него сверху вниз, полуулыбаясь — сдержанно, но с тем самым взглядом, от которого у Юры по спине пробегала дрожь. Когда штаны, наконец, сдались, Юра поднял взгляд, задержал его на теле Володи — открытом, сильном, любимом. Его стопа скользнула вверх — по колену, по бедру, по животу, будто зачёрпывая тепло. — Вот теперь правильно, — произнёс он тихо, бархатно и облизнул пересохшие губы. Володя провёл ладонью по его ступне, потом ниже — по икре, по колену, к бедру. — Ты играешь с огнём, — пробормотал он, подаваясь вперёд. Юра только усмехнулся и чуть сильнее надавил ногой, не пуская — ещё нет. Потянулся в сторону и только сейчас Володя заметил свой халат - тоже шёлковый, но темно-синий с серебристой окантовкой. Юра бросил его ему и кивком указал на низкий маленький столик, на котором стояла бутылка рома и большая тарелка с сочным спелым грейпфрутом. Володя поймал халат в воздухе. Натянул его на разгорячённое, покрытое испариной тело, чувствуя, как ткань приятно холодит кожу. Подошёл к столику у окна, где стояла тёмная бутылка рома. Рядом, помимо грейпфрута— кубики льда в хрустальной вазочке и кубики тёмного шоколада. — Когда ты всё это подготовил? — усмехнулся Володя, наливая в широкие стаканы янтарную жидкость. Юра только лениво потянулся, поправляя халат, который снова начал сползать с плеча. — У нас же здесь все есть. Только грейпфрут взял с кухни. Володя кивнул - ну да, у них здесь стоял мини холодильник для напитков и льда. Разлив ром, он подвинул столик ближе к Юре и устроился на полу рядом с ним, притянув того ближе. Свет от витражной лампы рассыпался по полу лоскутами цветного стекла, будто их окутывали рубины, сапфиры и янтари. Юра вытянул ногу, опираясь на подушку, и поднёс ко рту дольку грейпфрута, мокрую, капающую соком. Володя смотрел, как он ест, чуть приоткрыв рот, будто уже вкушая его вкус на губах Юры. — За что пьём? — спросил он, слегка касаясь его руки. — За то, что в доме можно заблудиться… — Юра повернулся к нему, в глазах светилась тень хитрости. — …если тебя очень хотят найти. Они чокнулись тихо, едва слышно. А потом Володя лег к нему на колени, наблюдая, как за окном плывут облака в лунном свете. - Так что у тебя случилось на работе? - тихо спросил Юра, запуская пальцы в его волосы и нежно поглаживая. Володя вздохнул: - В Харькове сроки срываются. Здесь один из подрядчиков подвёл — материалы для шале в Альгойе так и не доставили вовремя, теперь вся внутренняя отделка сдвигается. В Констанце тоже не лучше — архитекторы напутали с высотностью у береговой линии, и теперь Департамент по охране природы требует переработку проекта. А это — время, деньги, и снова согласования. Всё ложится на нас. Юра продолжал гладить его волосы, молча. Только взгляд стал внимательнее. Володя замолчал, устало прикрыв глаза. — Хочется выключиться хотя бы на день, — почти шепотом добавил он. Юра чуть наклонился вперёд, его пальцы мягко перебирали пряди Володиных волос. — А с поставщиком ты говорил лично? — спокойно, но с интересом спросил он, будто разматывая клубок, чтобы добраться до сути. Володя кивнул не открывая глаз: — Да, но у них там что-то с логистикой. Обещают в течение недели. — Значит, все будет хорошо. Ты справишься. Ты всегда справлялся, — Юра проговорил это тихо, но с такой уверенностью, будто ставил точку в сомнении. Он наклонился ещё ниже, коснулся губами лба Володи. А потом добавил, почти шутливо, но с нежностью: — Сегодня я тебя выключу. Вся работа будет завтра. Володя всё так же лежал, уткнувшись щекой в бедро Юры. Тот одной рукой держал стакан с янтарной жидкостью, а другой лениво продолжал перебирать пряди его волос, иногда чуть сжимая, чуть тянув, будто нащупывая внутренний ритм их покоя. Грейпфрут на тарелке источал терпкий аромат, который тонко смешивался с пряным запахом рома, лёгкой горечью цитруса. Они говорили вполголоса — о работе, о доме, о Соне, о мелочах, что скапливаются за днями и неделями. Вспоминали смешное, делились тревогами, строили планы. Время шло, рома становилось меньше, их голоса тише, а потом всё стало реже — фразы превращались в короткие реплики, взгляды, паузы. Разговор стих сам собой, плавно, как гаснет огонь после дождя. Осталась только тишина — мягкая, наполненная, напряжённая. Слова растворились в атмосфере — в мягком свете, в сквозняке с ароматом ночи, в легком треске свечей. Только редкие глотки, прикосновения, взгляды. Напряжение, прежде погружённое в усталость, теперь поднималось — медленно, но неотвратимо. Пульсацией где-то внизу живота. В мерцании взгляда. В едва заметной перемене дыхания. Юра чуть подался вперёд, проводя пальцами по линии плеч Володи, задержался у ключиц, у шеи, снова в волосах. Володя прикрыл глаза, но лицо его выдало всё — ожидание, нетерпение, желание. Он потянулся, не поднимаясь, только пальцами скользнул под край халата Юры, чуть приподнял ткань — ровно настолько, чтобы почувствовать, как горячо под ней. Тишина стала гущей. Лёгкие движения — всё откровеннее. Юра склонился, его волосы щекотнули кожу, дыхание стало ближе. Их тени на полу переплелись. Ром почти закончился, но на губах остался его привкус — жгучий, сладкий, обволакивающий, как то, что начинало происходить между ними. Юра провёл пальцем по ободу бокала, а потом медленно облизал подушечку — не сводя глаз с Володи. Лёгкая, почти невинная, но в то же время дерзкая игра начиналась. — Хочешь попробовать иначе? — прошептал он и взял дольку грейпфрута. Сок капнул ему на запястье. Он протянул руку Володе: — Лизни. Тот не колебался. Схватил запястье, и провёл языком вверх, захватывая каплю, чувствую горьковатую кислинку фрукта, солёный вкус кожи, терпкую сладость рома. Юра откинулся назад, полураскрыв губы — цепочка на его талии мягко звякнула. Следом он взял другую дольку — на этот раз подвёл её к губам Володи, но сам медленно прикусил край, оставив половину. Володя приподнялся и взял то, что осталось, зубами, и их губы столкнулись в томном, медленном поцелуе, будто дразнили друг друга через вкус и сок. Потом Юра взял ледяной кубик и прижал его к своей шее — кожа моментально покрылась мурашками. Он провёл им по ключице, потом ниже — вдоль груди, оставляя влажную дорожку. — Остынь немного, а то горишь, — сказал он шепотом, и подал кубик Володе. Но Володя уже потянулся не за льдом. Он прижал губы к этой дорожке, собирая влагу, впитывая аромат Юры — тела, шёлка, рома и чего-то дикого, будоражащего. Его рука скользнула под халат, сжимая бедро. Юра не остановил — только сильнее выгнулся, позволив халату раскрыться. — Я хочу попробовать ром с тебя, — сказал Володя низко. Юра достал новую дольку грейпфрута, обмакнул её в ром и провёл ею по своей груди, оставляя влажные следы на коже. Потом капнул немного рома прямо на живот, наблюдая, как янтарная капля ползёт к поясу. Секунда и пояс оказался развязан, а к животу прижались горячие губы Володи. Он откинул голову назад, волосы слегка прилипли к вискам — от жара, от волнения, от рома, который, кажется, теперь уже бурлил в крови. Он чувствовал каждое движение Володи, будто кожа стала в сто раз чувствительней. Медленно и чертовски возбуждающе Володя слизывал каплю за каплей. Его язык был горячим, движения — неторопливыми, дерзкими, и в этой ласке таилось желание, нарастающее, как гул прибоя перед штормом. — Ты вкуснее любого рома, — прошептал он, облизнув последний след на талии Юры. И прежде чем Юра успел ответить, Володя взял в рот дольку грейпфрута — и вдруг поцеловал его, передав сок сквозь поцелуй. Горечь фрукта, жар рта, сладость кожи. Всё смешалось. Юра застонал и потянулся к Володе, сбрасывая с него халат — уже не дразня, а требуя, призывая. Володя с готовностью поддался. Подчиняясь рукам Юры, он лег на пол, а тот устроился на нём сверху. Их тела скользили друг о друга — влажные от пота, пьяные не столько от рома, сколько от того, что между ними копилось весь вечер. Юра взял ещё один кубик льда и провёл им по губам Володи, наблюдая, как тот дёрнулся от холода. Потом опустил лед на его грудь, на живот — и следом поцеловал туда же, нагревая кожу, охлаждённую льдом. — Это пытка, — прошептал Володя, задыхаясь. — Это прелюдия, — усмехнулся Юра, и в его глазах блестело торжество. Он выпрямился на нем, подогнув ноги, и, чуть приподняв волосы с лица, посмотрел вниз — на растянувшегося перед ним Володю. Тот лежал, полуулыбаясь, глаза полуприкрыты, грудь едва заметно вздымалась от частого дыхания. Юра взял бутылку с остатками рома, прижал горлышко пальцем, наклонил, и медленно — очень медленно — пролил тонкую струйку рома Володе прямо на живот. Жидкость была прохладной, и Володя вздрогнул. — О, чёрт… Ром стекал по мышцам, собирался в ложбинке под рёбрами, полз ниже по кубикам пресса, оставляя мокрый след по коже. Юра не торопился. Он наклонился, провёл языком по этому следу — сначала медленно, обводя края, потом глубже, точнее, с жадностью. Ром смешивался с вкусом Володи, и это пьянело сильнее любого алкоголя. Он прижался губами к его животу, чувствуя, как под кожей дёргается мускул. Володе оставалось только стонать, выгибаться, хвататься пальцами за подушки, но не двигаться слишком резко — потому что Юра так хотел, чтобы он чувствовал всё. Каждую каплю. Каждую ласку. Каждую пытку, растянутую во времени. Провёл ладонью по животу Володи, разгоняя остатки влаги, потом снова набрал немного рома и, не дожидаясь, как он стечёт, ловко подул — прохлада резко ударила по чувствительной коже. Володя чуть напрягся, и в том, как его тело вздрогнуло, была смесь смеха, предвкушения и безоружной покорности. — Так не честно, — пробормотал он, глядя вниз, туда, где Юра уже склонился. — Всё честно, — мягко ответил Юра и в следующий миг обвёл кончиком языка едва тёплую дорожку спиртного от груди до низкой линии живота. Его движения были неторопливыми, словно он действительно хотел запомнить каждый сантиметр кожи, вкус, реакцию. Потом Юра снова потянулся к грейпфруту. Разломал дольку пополам, поднёс к губам Володи: — Открой рот. Тот подчинился. Юра вложил внутрь одну половинку, сам взял вторую — и дразняще прижался губами, чтобы сок из фрукта смешался с их поцелуем. Лёгкая горечь, кисло-сладкий вкус, капля сока по подбородку. — Горько? — прошептал Юра, облизнув уголок его рта. — С тобой сладко. Поцелуи Юры скользили по шее Володи, оставляя влажный след, лаская и прикусывая кожу. Почти ласково. Почти невинно. Почти… — Если будешь продолжать в том же духе, — прошептал Володя, — я забуду, кто тут кого должен был "наказать". Юра только усмехнулся. — В этом и вся суть, мой хороший. Чтобы всё забылось — кроме меня. В в следующий момент одним плавным, изящным движением скользнул ниже, устроившись между ног Володи. Бросил на него наглый, смеющийся взгляд …и провёл пальцами по внутренней стороне бедра, почти невесомо, будто случайно. Но в этой лёгкости таилась целенаправленность, обещание — нежное, мучительное. - Твою ж мать... Юра... Володя шумно выдохнул, поняв, что в ближайший час Юра из него душу вытащит своим ртом. Сжал в ладонях подушку, всё ещё лежавшую у него под головой. В уголках губ появилась тень улыбки — восхищение, предвкушение. Юра чуть склонился вперёд, дыхание коснулось болезненно чувствительной головки члена— горячее, щекочущее. Он не торопился. Наслаждался властью, моментом, ощущением, как напряжение растёт между ними. Потом был лёгкий, едва ощутимый поцелуй. Потом ещё один. И ещё. Все жарче, всё смелее. А взгляд — лукавый, живой, полон той самой искры, которая в Юре могла в один момент превратить ласку в наваждение. И Володя уже не пытался бороться. Только приподнялся чуть, положив руку на затылок Юры, притянув его к себе. Всё остальное растворилось — день, тревоги, мир. Осталось только это пьянящее чувство, когда губы Юры сомкнулись на головке его члена. Он утонул в этом безумии, как в воронке, теряя себя с каждым его движением. Всё внутри него вспыхнуло — будто тысячи тончайших нервных окончаний одновременно взорвались. Когда губы Юры скользнули по нему, плотно, медленно, с пугающей точностью, он чуть не завыл — от резкости, от сладости, от полной потери контроля. И когда он глубоко, мучительно медленно, взял его член в рот до самого конца, Володя замер, вцепившись в подушку, словно спасательный круг. В уголках его глаз блестели слёзы, но во взгляде — азарт, почти охота. Юра мурлыкал, вибрацией доводя его до грани, будто дразня, испытывая, как долго он продержится, прежде чем потеряет связь с реальностью. А Володя задыхался. Нет, не от нехватки воздуха — от перенасыщения ощущениями. Стоило ему резко отпрянуть, глотая воздух с влажным, жадным всхлипом, как тело его будто вскипело от одной этой паузы. Но Юра вернулся с своему занятию — и это было уже не ласковое поглаживание языком и руками, а разгон до предела. Темп — четкий, жесткий, выносящий из тела. Володя потерял слова. Потерял границы. Только яркие вспышки, стоны, нечленораздельный бред и глухие удары затылком об пол, словно боль могла удержать его на этой стороне. Он срывался — на стоны, рычание, хриплые проклятия, лишь бы не вцепиться в затылок Юры и не врываться в его рот без остатка. Он горел. Плавился. Исчезал. Всё тело было одной пульсацией, одним разгорячённым криком. И пах… пах стал центром вселенной — раскалённым, пульсирующим, безумным, где всё закончилось и началось одновременно. Юра обожал этот момент — когда Володя уже почти теряет контроль, а он ещё только начинает кайфовать по-настоящему. На вкус он был солоноватый, терпкий, настоящий. Каждая его судорога, каждый вздох срывался у него внутри, как вспышка удовольствия. Губы скользили по его члену легко, плотно, влажно. Язык ловко играл, будто знал каждую его слабость, каждую дрожь. И ведь знал. Изучил его тело до последней жилки. Володя пытался держаться, пытался казаться сильным — и это возбуждало Юру ещё больше. Это животное напряжение в нём, этот глухой рык, срывающийся со стиснутых зубов… Боже, как же он вкусно бьётся, когда теряет контроль. Его возбуждало, как он выгибался. Как пальцы вцеплялись в подушку. Как он то ли хрипел, то ли молился, глядя вниз с глазами, полными паники и блаженства. И всё это — от него. От его рта. От его ритма. От его желания. Когда Володя прижимал ладонь к его затылку, он только сильнее выгибал спину, жадно, глубже. Юре нравилось чувствовать, как он входит в него. Нравилось ощущать его пульс у себя в горле. Это был его триумф, его наркотик. Слюна стекала по подбородку, но ему было плевать. Глаза слезились — кайф. Он урчал низко, по-животному, и слышал, как от этого у Володи перехватывает дыхание. Это доводило его. Он не просто делал ему приятно — он владел им. Он был его. В этот момент — полностью. Юра не собирался трогать себя. Сначала — нет. Он ведь хотел Володе доставить удовольствие. Дать ему всё — себя, рот, горло, язык. Он был в этом с головой, весь — как в трансе. Но потом... что-то в нём сорвало крышу. Когда Володя стал выгибаться под ним, глухо рычать, когда его руки забились в подушку, когда он чуть не всхлипнул, не вытерпев его паузы — у него потемнело в глазах. Жар между ног стал пульсирующим. Юра даже не заметил, как одна рука скользнула вниз. Просто инстинкт. Как будто тело само решило: сейчас. Потому что было невыносимо. Он провёл ладонью по своему члену — один раз, и тело вздрогнуло. И тут же ещё. Прямо под стонами Володи, под его напряжённым телом, под рваным дыханием, с пульсирующим членом у себя во рту — он начал ласкать себя. Володя сходил с ума от этого зрелища, от ощущений, что дарили язык и губы Юры. Он знал, что делает. О, он знал слишком хорошо. Его язык, его рот — чёткие, уверенные, голодные. Взгляд снизу — обжигающий, нахальный. И всё это — только для него. Володя лежал, закинув одну руку за голову, вцепившись пальцами в подушку, а второй — в затылок Юры. Сдерживался. Из последних сил. Потому что то, как он ласкал его — было не просто минетом, а медленным, выверенным уничтожением. Горячий рот, плотный, скользкий. Язык — знал, куда нажать, как облизать, как погладить так, чтобы из груди вырвался сиплый стон. Володя уже не дышал — он хрипел. Голову мотало, как в лихорадке. В паху бился разгорячённый, пульсирующий ад. А Юра получал от этого издевательства массу удовольствия. Это было видно. Он мурлыкал, глухо, как кот, захлёбываясь в своей жадности. Пальцы сжимали Володины бедра, ногти впивались в кожу. Но самое взрывное было даже не в этом. Самое — в том, он скользнул одной рукой вниз, между ног — и Володя услышал, как тот тихо всхлипнул. От того, что касался себя, пока у него во рту пульсировал горячий, налитый член. Володя не видел всей картины, на Юре все ещё оставался шёлковый халат, но полуобнажённый он ласкал себя буквально задыхаясь, сливаясь с тем, что творил. Володя почувствовал, как всё внутри вскипает. — Юра, блядь… — простонал он, почти в экстазе. — Ты меня сейчас кончить заставишь… Но тот только глубже втянул его в рот, с нарастающей скоростью, с чётким темпом, с отчаянной, дрожащей страстью. Он двигал рукой, всё быстрее, со стонами, с яростью, будто хотел кончить вместе с Володей одновременно. И в какой-то момент всё сорвалось. Володя глухо застонал, вогнав ему член глубже в рот, не в силах больше держать себя, пока всё тело заливала волна. А Юра, с его стонами и всхлипами, кончил сам — в ладонь. Спустя несколько минут, а может и часов, он медленно выпрямился, всё ещё тяжело дыша, подрагивая от остаточных толчков оргазма. Его грудь вздымалась, кожа на шее блестела от пота, а волосы прилипли ко лбу, придавая ему дико сексуальный вид. Взгляд, которым он посмотрел на Володю, был обжигающе нежным. Будто хотел сказать: я только что умер ради тебя, и сделаю это снова. На губах Юры ещё оставался следы спермы. Он не спешил. Он хотел, чтобы Володя увидел. Медленно провёл языком по нижней губе, собирая остатки. Облизал уголок рта. Замер на секунду, зная, как это на него действует. И только потом вытер свою сперму об изящный, дорогой китайский шёлковый халат стоимостью в несколько сотен евро. - Сюда иди, - хрипло сказал Володя. Он лежал, всё ещё с полуоткрытым ртом, не в силах отвести взгляда. Его зрачки были расширены, как у зверя. Они оба ещё не пришли в себя. Пот на висках, сердцебиение гремит в ушах, грудь сжимает после оргазма…но возбуждение никуда не ушло. Оно только стало острее. Несдержанее. — А если не пойду? — усмехнулся Юра, — Я так давно тебя не… Он не договорил. Володя рывком поднялся, схватил его за халат, повалил на спину. Всё. Игры закончились. Теперь он был сверху, тенью, жаром, угрозой. Рывком сорвал с него шелковую тряпку, следом сдернул халат с себя. Член был всё ещё твёрдый, налитый, будто вообще не кончал. — Зараза, — прорычал он, прижавшись к нему вплотную. — Ты что со мной делаешь… Юра залился смехом, обхватывая ногами его талию, а Володя уже с жадностью целовал эти нахальные смеющиеся губы. Он впивался в его губы, Юра отвечал так же — с шумным, хриплым стоном, с пальцами, что впивались в его затылок, с телом, что выгибалось навстречу, словно молило: "ещё". Их языки танцевали и переплетались — быстрые, влажные, дерзкие. Скользили, нащупывали, пробовали. То настойчиво, почти требовательно, то нежно, как шелк, пробегал по внутренней стороне губ, оставляя мурашки по позвоночнику. Володя оторвался от сладких губ и опустился чуть ниже, не отрывая взгляда от Юриного лица — того, где блуждала полуулыбка, расплывчатая от желания, полуприкрытые веки и дыхание, что сбивалось от одного только приближения. Его губы коснулись шеи — горячей, дрожащей, с бешено пульсирующей венкой. Юра выдохнул сквозь зубы, коротко и хрипло, и запрокинул голову, открывая шею ещё больше. Он прошёлся губами по ключицам, по груди, не пропуская ни сантиметра. Не спешил — прикусывал, облизывал, снова целовал, как одержимый. Каждый поцелуй был долгим, насыщенным, будто он хотел прожечь им след. Юра дёрнулся, когда язык скользнул по соскам, по животу — туда, где на талии тонкой серебристой нитью лежала изящная цепочка. Лёгкая, почти невесомая, она дрожала от движения, холодила кожу и выделялась на фоне тела, как последний штрих роскоши. Володя задержался на этом месте. Провёл пальцем по цепочке. Он не мог оторваться. Эта тонкая цепочка сводила его с ума. Она будто подчёркивала всё — изгибы, мягкий, плавный живот, изгибающуюся линию талии, подчёркнуто стройную и сильную. Каждое движение Юры заставляло её дрожать, перекатываться, цеплять свет. Она скользила по коже, как живая. Холодный металл на разгорячённом теле. Контраст — почти непристойный в своей красоте. — Ты знаешь, да? — прохрипел Володя, приподнимаясь на локтях и глядя на него снизу вверх. — Ты нарочно её надел? Юра ухмыльнулся. Еле заметно повёл бёдрами — цепочка дрогнула и чуть сместилась. — Может быть, — мягко протянул он. — Тебе нравится? Володя хищно усмехнулся. Сжал бёдра Юры, наклонился и поцеловал цепочку с такой жадностью, как будто хотел стереть её с тела, вобрать в себя, уничтожить и сохранить одновременно. — Эта штука... — выдохнул он, между поцелуями, между вспышками желания. — Это какое-то чёртово оружие. Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь. Я хочу тебя всего. И прямо сейчас. Занятый поцелуями Юриного живота, Володя не обратил внимания, как тот дотянулся до небольшого флакона со смазкой, который лежал неподалёку и просто положил себе на живот. Чуть выше того места, где он целовал. Володя замер, губами всё ещё касаясь тёплой кожи. Он поднял глаза — Юра смотрел на него, с улыбкой, закусив нижнюю губу, каким-то странным, пронзительным взглядом. Дерзким и просящим одновременно. — Я знаю, что ты меня хочешь, — голос его был низкий, мягкий, но в нём звенело электричество. - Только я хочу тебя ещё больше. Володя медленно выдохнул, и этот выдох прошёлся по коже Юры мурашками. Он обвёл языком границу цепочки на талии, всё ещё не отрывая взгляда от его глаз. — Готов поспорить, — усмехнулся Володя. Он снова вернулся к поцелуям. Медленным, влажным, обжигающим. Он спускался от груди вниз, целуя бока, живот, чуть ниже. Язык оставлял дорожки, от которых у Юры всё сжималось внутри. Тот дернулся, когда губы скользнули в пах — слишком чувствительно, слишком рано. Но Володя не торопился. Он любил этот процесс. Любил, когда Юра переставал дышать. Когда выгибался в его руках. Когда сам просил — жадно, тихо, как будто ему не хватает воздуха. — Тш-ш, — шепнул он, целуя внутреннюю часть бедра. — Постарайся не кричать громко. А то Соню разбудишь. Он взял флакончик со смазкой, выдавил немного прохладного геля на пальцы. Растёр. А когда первый палец вошёл — медленно, с давлением — Юра тихо выдохнул, стиснув подушку. Володя не двигался сразу. Он ждал. Смотрел в лицо. Читал каждое движение, каждый нерв. — Тебе нравится так? — прошептал он. Юра кивнул. И тут же ощутил второй палец — более смелый, с растяжкой. С лёгким покачиванием. Внутри шло тёплое, скользкое растяжение, и Юра не мог не застонать. — Обожаю, когда ты такой, — выдохнул Володя. С губ Юры снова сорвался стон: - Какой? — Мягкий. Послушный... Пальцы двигались медленно, потом чуть быстрее. Он делал это уверенно, с точностью. Попадал прямо в особую точку — чуть выше, чуть глубже — и Юра вздрогнул, выгнув спину, сдавленно выдохнув: — Вол... Чёрт… — Знаю, — хрипло усмехнулся Володя, наклонившись, чтобы поцеловать его. И тут же опустился ниже, не вынимая пальцев, обхватил губами член Юры. Горячо. Влажно. Без перехода. Юра дернулся. Он не ожидал. Это было слишком хорошо. Пальцы продолжали растягивать, ласкать изнутри. А губы снаружи — работали ртом, языком. Всё вместе било в центр, в пах, в позвоночник. Юра почти стонал, почти шептал что-то бессвязное. Он извивался, хватал Володю за волосы, толкался бедрами — не в силах остановиться. Володя прижал его к полу, чуть ускорил движения пальцев, ртом усилил темп — и Юра сорвался - застонал громко, хрипло. - А ну тихо! - тут же шикнул Володя. — Пожалуйста… — выдохнул Юра. — Ну же… Володя медленно вышел. Весь мокрый подбородок, пальцы — блестящие от смазки, член у него — твёрдый, напряжённый. Он посмотрел на Юру сверху, глаза горели. Взял Юру за бедра, притянул ближе, раздвинул шире, прижал, не давая дёрнуться. Хотел сделать все осторожно, неторопливо, но Юра только выгнулся под ним, сам толкаясь навстречу. - Давай же, - почти со злость выпалил он. Ему не надо было прелюдий. Ему надо было сейчас. Грубо. Без сантиментов. И Володя вошёл. С рывком. С коротким выдохом. До конца. Глубоко, будто хотел оставить метку. Тот застонал — хрипло, захлёбываясь, сжимая Володю за запястья. И тут сорвало их обоих. Володя брал его жёстко. Вбиваясь бедрами. Толкаясь до упора. Юра стонал, хрипел, хватался за разбросанные подушки. Пот катился по вискам. Кожа слипалась от жара. Они двигались, как одержимых. Звуки были грязные. Шлепки тел, стоны, тихие ругательства. — Вот так… —шептал Володя, склоняясь над ним, целуя в его шею. — Ты невероятный, Юрка… Такой горячий… Юра хрипло застонал в ответ, хватая его за спину, ногтями — и начал двигаться навстречу. — Не останавливайся, Володя… я хочу ещё... Сильнее... Юра сам задавал ритм — бедрами, стонами, прикушенной губой. Он хотел жестко. И Володя давал ему это. Толчки стали еще глубже. Сильнее. Бёдра Юры с каждым ударом подавались навстречу, руки вцепились в подушки, он стонал открыто, глухо, почти всхлипывая от удовольствия. — Да, да, вот так… — хрипел он, закусив руку. Руки Володи перекидывались с талии на бёдра, потом на грудь. Он гладил, царапал, вжимался по полной. Их тела слились в один организм, в один пульс, в одно дыхание. И вот, на какой-то точке, Юра резко толкнул его в грудь — и, тяжело дыша, перевернулся, залез сверху, направил его член обратно в себя и опустился до конца. — Моя очередь, — хрипло выдохнул он, глядя в его глаза с диким блеском. И он начал двигаться. Волнами. Медленно — так, что у Володи закатывались глаза. Бёдра Юры двигались плавно, точно, с плотным натиском. Он сидел на нём, смотрел в глаза, грудь вздымалась, волосы липли ко лбу, губы были приоткрыты. Володя не выдержал. Потянулся, схватил его за ягодицы, сжал — и Юра вскрикнул, вздрогнул и начал двигаться быстрее. Глубоко. Сильно Ритмично. — Ты чувствуешь это, м? — шептал Юра, потираясь об него. — Я весь твой, слышишь? Володя простонал, обняв его, начал помогать движениями — толчки снизу. Каждый раз — до самого дна. Они оба стонали, тела бились друг о друга с влажным пошлым звуком, будто всё происходило в замедленном взрыве. — Володя… я не могу больше… — Держись… — хрипел Володя, — ещё немного... только вместе. И он сел, обнял Юру, оставаясь внутри, и теперь они двигались в обнимку. Тела сплетённые. Движения — как удар. Юра дрожал, губы его дрожали, в глазах стояли слёзы от перегруза. Оргазм сорвался как выстрел. Сначала у Юры — от сумасшедшего удовольствия, он вскрикнул, насадился последний раз и дернулся всем телом, сжимая член Володи. И тут же Володя — внутри, резко, глубоко, с хриплым стоном, весь содрогаясь. Они упали так — склеенные руками, спермой, жаром, с трясущимися ногами, с забитым дыханием. Молча. Без слов. Только стук сердец и вкус друг друга на губах. Они лежали, не двигаясь. Как будто даже моргнуть — значит разорвать этот тонкий, почти мистический слой между их телами. Юра уткнулся лбом в ключицу Володе, дышал тяжело, сипло. Володя гладил его по спине рассеянно — ладонью, которой только что держал его так, как будто потеряет, если отпустит. Тело все ещё пульсировало отголосками крышесносного оргазма глубоко, волнами. Мышцы дрожали, но было странное чувство покоя. Беззвучного "наконец-то". Юра поднял голову и посмотрел на него снизу вверх — уставший, обнажённый, с улыбкой. — Я тебя люблю, — выдохнул он. Володя усмехнулся, тихо, лениво. — А я тебя люблю еще сильнее, — сказал он, чуть касаясь его губами, больше духом, чем телом. Они лежали, сжимая друг друга в объятиях, ещё долго. Юра первым пришёл в себя. Осторожно приподнялся, с наслаждением потянулся и со вздохом посмотрел на хаос вокруг — разбросанные подушки, зажжённые фонарики, пустая бутылка рома и тарелка с последней долькой грейпфрута. — Нам бы... — начал он. — Не дай бог, скажешь "убираться", — пробормотал Володя, не открывая глаз. Юра хмыкнул, шлёпнул его по бедру. — Вставай, давай. Ты же знаешь, Соня может с утра забежать сюда. Сам будешь объяснять ребёнку, что мы здесь делали и почему не позвали её. Смеясь вполголоса, они поднялись. Тело отдавало тёплой тяжестью, как после хорошей тренировки. Володя потушил свечи в фонариках, собрал подушки, Юра, накинув футболку Володи, убрал тарелки и пустую бутылку, закинул в стирку халаты. Прежде чем уйти в спальню, Володя остановился у детской двери. Тихо, на цыпочках, они заглянули внутрь. Там было темно и спокойно. Соня спала, как ангел, на боку, обняв мягкую игрушку и слегка посапывая. Они переглянулись. В глазах Юры было счастье. — Всё хорошо, — шепнул он. — Спит. Мы не такие уж и шумные. Володя вскинул брови. — Мы — нет. А ты — просто цунами. Они тихо захихикали, стараясь не разбудить дочь, и, держась за руки, пошли в свою спальню. Там было прохладнее, свежее, пахло бергамотом и орхидеей. Юра нырнул под одеяло, уткнувшись носом в плечо Володе. Тот поцеловал его в лоб и обнял крепче. Завтра будет новый день и снова начнётся работа, но сейчас им обоим было хорошо и спокойно. P.S К концу июня Юра наконец сдал свой заказ — проект, над которым работал почти полтора месяца не выходя из кабинета, ушёл заказчику вовремя и получил высокую оценку. Он позволил себе пару дней полной тишины, без звонков и пианино, — просто чтобы прийти в себя. У Володи всё тоже постепенно встало на свои места: коттеджи в "Ласточкином гнезде" будут сданы в срок, поставки наладились, внутренние работы в Альгойе сдвинулись с мёртвой точки, а в Констанце после переработки проект одобрили. К июлю стало легче дышать — в доме снова стало больше смеха, неспешных разговоров за вином и поздних вечеров на веранде. А в середине июля они посмотрели друг на друга почти одновременно и сказали одно и то же: — Поехали к иве? Туда, где началась их история. И в конце июля, накануне десятой годовщины, они отправились в Харьков. В те края, где шумела старая ива, где всё было ещё впереди, где юный страх и безумное счастье сплелись в одно. Они не строили планов на эту поездку. Просто хотели побыть там вдвоём. Под той самой кроной. Где всё и началось.