Монолог

Сколько себя помню, я всегда хотел стать врачом — носить белый халат, стетоскоп на шее и крутые часы на запястье. Я хотел этого с того самого дня, как маму привезли в неотложку из-за её очередного передоза. В тот момент я понял, что нет никого круче врачей. Молодой врач, который дал мне леденец и сказал, что я держался как профи, впервые в жизни заставил меня почувствовать то, на что у меня никогда не хватало смелости — надежду. Спасать жизни, давать надежду тогда, когда её почти не осталось… Почему-то я был уверен, что справлюсь. Что стану таким доктором, какими всегда восхищался. Я был почти уверен — до того самого дня, когда одним взмахом убил человека. Один хруст — и уверенность исчезла. Я не жалею. Нет. Я бы с лёгкостью сделал это снова. Наверное, именно это меня и испугало — тот факт, что я способен убивать ради защиты того, кто мне дорог. Смогу ли я после этого стать врачом? Последний раз я плакал, когда умерла моя мать. Я не рыдал сильно, а просто всхлипывал, заставляя Эндрю смотреть на меня с отвращением. Мне вообще казалось, что я никогда и не рыдал, как рыдают дети. Мама ненавидела даже намёк на слёзы — она била меня сразу, как только слышала всхлипы. Странно, но я не плакал после того, что произошло на День благодарения. Была апатия, кошмары, многократные панические атаки — но не слёзы. И даже сейчас, сидя на скамье подсудимого, на моём лице не было ни слёз, ни эмоций. Я готовился к этому. Почти полгода я готовился услышать то, что Эндрю рассказывает присяжным и судье. Невольно щемит в груди, голова готова взорваться от напряжения, а желудок предательски пытается выплюнуть всё, что я когда-либо ел. Я обещал себе, что не заплачу. Нет, только не сейчас. Не перед этими людьми. Не перед Эндрю, который выворачивает все окровавленные раны только для того, чтобы я не сел в эту чёртову тюрьму. Не перед Ники, который и так рыдает так сильно, как только может. И, конечно, не перед Нилом, который смотрит на меня с пониманием, от которого тошнит ещё больше. Хотя слёзы, вероятнее всего, помогли бы. Раскаяние и всё такое. Но мне не жаль. Только эта злость помогает мне держаться. Глаза снова бродят по знакомым лицам, но останавливаются на Ниле. Его лицо было каменным — ни злости, ни грусти. Эта мысль разозлила меня. Эндрю с Нилом не так давно. Может, конечно, я и перегнул, сказав Нилу тогда в горах те слова, но сейчас это безэмоциональное лицо его ужасно бесило. — Как часто это происходило? — спросил адвокат. Этот вопрос вывел меня из транса. Челюсть хрустнула от того, как сильно я её сжал. — Почти каждую ночь… — монотонным голосом произнёс Эндрю. Его голос даже не дрогнул. Злость, желчь поднимались у меня к горлу, и я не знал, что делать, куда себя деть. Я почувствовал, как ногти проткнули ладони, увидел маленькие пятна крови. Руки дрожали, и мне приходилось дышать всё чаще. — Вопросов больше нет. — На этих словах всё начало плыть. Ревущий Ники, каменные лица Нила и Эндрю. *** Я помню, когда Эндрю впервые обнял меня. Это был день, когда мы уезжали из Пальмето. Мы загрузили вещи в машины, и там, на парковке, Эндрю обнял меня. Его руки обхватили меня, и от всей тревожности, что бушевала у меня в груди, не осталось и следа. Мой брат своим стойким присутствием прогнал мои страхи, мою тревожность о будущем. Иногда мне кажется, тот парень, которого я впервые увидел много лет назад, глаза которого были пусты от безразличия, и мой брат, который стоит передо мной, — это разные люди. Тот парень казался бездушным, а этого Эндрю я буду оправдывать, даже если он переедет старушку. И я знаю, что он, вероятнее всего, сделает то же самое… Наверное, он — единственное, за что я благодарен матери. Когда он сел в свою машину и уехал, я стоял и смотрел ему вслед. Я не мог заставить себя уйти или обернуться. Я смотрел, как отдаляется его Мазерати, и я уверен — он смотрел на меня через зеркало заднего вида. А уверен в этом потому, что спустя пару лет мне об этом рассказал Нил. Как бы я ни хотел это признавать, но этот рыжий придурок вынудил нас говорить. Иногда, когда становилось тяжело, он был тем, кто был рядом с ним. Конечно, это мог бы быть и я, но казалось, когда я с таким грохотом пытался сломать стену, у этого ублюдка всё это время были ключи, подаренные самим Эндрю. Хотел бы я сказать, что отношение Эндрю к моей жене стало таким же лояльным, как моё к этому рыжему мусорному лису. Но всё было намного сложнее. Лёд наконец-то треснул пару лет спустя после окончания университета, когда Кейтлин врезала тёте Марии, когда та пыталась ворваться на свадьбу Ники и Эрика, чтобы образумить сына. Она выдернула ей клок волос, хотя ей самой разбили губу, — на что она получила от Эндрю одобрительный кивок. Кейтлин не могла перестать говорить об этом ещё пару месяцев. С годами стало полегче — по крайней мере, он не пытался её задушить. Спустя годы я всё же стал врачом. В день первой проведённой мной операции мой телефон взрывался от сообщений — разумеется, с поздравлениями от лисов. Были серьёзные поздравительные звонки от Рэнди, Ваймака с Эбби, присланная корзинка с фруктами от Бэтси, пару СМС от друзей с университета, миллионы сообщений от Ники, короткое сообщение от Нила с подписью "удачи". Но ни одного — от Эндрю. Я не знал, отправит ли он что-то или позвонит ли вообще, но в какой-то степени мне хотелось сказать, что стал официально врачом только благодаря ему. Что если бы не он привёл меня в Пальметто, если бы не оплатил моё обучение в медицинской школе, если бы не заставил бросить наркотики — я бы не стал хирургом. И что это благодаря ему. Наверное, поэтому мне и хотелось его одобрения. Я ждал его сообщения до последнего, но его не было. Я, положив свой телефон в карман, зашёл в операционную. Как только операция началась, я почувствовал вибрацию от пришедшего сообщения, но уже не мог посмотреть. Это могло быть очередное сообщение от Ники, могло быть просто спам-сообщение о продаже пылесоса, могло быть лишь уведомление о погоде — это могло быть что угодно. Так же это могло быть сообщение от Эндрю. И я во время операции решил, что оно — именно от него. С мыслью, что это оно, я провёл свою первую операцию, которая длилась час. Я не смотрел на сообщение ещё час после. Хотел подольше сохранить чувство, будто мой брат мне написал. Кейтлин всё же заставила меня посмотреть, чтобы я не мучил себя. Сообщение и впрямь было от Эндрю. Там было написано: «Не забудь ножницы в пациенте, док.» Стыдно признаться, но я заплакал тогда. И взял клятву с жены, что она об этом никому не расскажет. Это был последний раз, когда я плакал.