Папа говорит

      — Да-а, дела… — грустно протянул папа, вглядываясь поверх очков в листок с промежуточными оценками, будто с десятой попытки надеялся прочесть там совсем другое.       Стась нервно размешивал сахар в чашке, хотя песок давно уже растворился. Разговор предстоял долгий, непростой, так что очень хотелось на что-то отвлечься. На чай, на сушки, на голубей за окном, на собственные тапки — на что угодно, лишь бы с отцом глазами не встречаться.       — А вот это «н/а» — это что значит? — уточнил тот.       — Не аттестован, — хмуро буркнул Стась.       — А почему? Может, ошибка какая-то?       Стась покраснел:       — Потому что я не ходил.       — Как не ходил? Куда не ходил? — удивился отец.       Реакция его бежала по синусоиде от «не может быть» до «я не понимаю», то и дело спотыкаясь о робкую надежду: «А они не перепутали?», — но нет, ошибки не было, и папа мрачнел.       — Я на занятия не ходил, — сказал Стась, насыпая в чай седьмую ложку сахара. — Прогуливал.       — Потому что тебя в школе обижают, да? — Папа наморщил лоб, вспоминая новое слово: — Буллят?       Снова посыпались вопросы: кто обижает, почему не сказал, кто придирается, как зовут этих мерзавцев — как будто он сам искал оправдание для Стася, как будто правда в голове никак не укладывалась. А правда была простой до чертиков: никто его не обижал, никто не буллил, наоборот — друзей Стась завел себе быстро, и друзья оказались хорошие, веселые. Может быть, даже слишком веселые… И погода осенью вдруг стала хорошей — может быть, даже слишком. И новый город Стасю внезапно понравился, и гулять по нему оказалось куда интересней, чем выяснять в душном классе, чему равен «икс» и в чем суть конфликта Печорина с обществом.       — Да, дела… — повторил папа, сдавшись окончательно. Он снял очки, раздраженно звякнул ими о стол и сложил руки на груди. — И как это в таком случае понимать?       — Пап, — Стась поморщился. — Давай только без этого вот…       — Без чего?       — Ну, без нотаций. И без сцен.       Отец даже растерялся:       — А что же тогда остается?       Стась хлебнул из чашки приторную жижу и вздохнул. И правда ничего не оставалось.       В своей комнате он улегся на кровать попой кверху, взглянув смущенно на постер с Харухи Судзумией. И так-то стыдно было штаны перед отцом снимать, а тут еще девчонка эта — подмигивает. Стась ждал, что ремень прилетит сразу, даже вцепился пальцами в подушку, но папа не спешил.       — Ну что ты торопишься, — недовольно буркнул он, усаживаясь рядом. — Будто других методов нет.       Он молчал. Дышал тяжело, как от бега, или как в тот раз, когда спину после рыбалки скрутило.       — Две недели без компьютера. Нет, три! — выдал он наконец. Но потом сам спохватился: — Ах да, точно… Тогда месяц под домашним арестом! Утром в школу, потом сразу домой, за уроки!       — У меня английский по вторникам и четвергам, — напомнил Стась. — По средам — плавание, по пятницам — гитара. А в субботу вообще завал. Да и все говорят, пока солнце, надо больше гулять, для здоровья полезно.       — Вот ведь черт, и правда.       Папа опять замолчал. Только в комнате скреблось что-то противно — то ли соседи сверху снова начинали катать по полу чугунный шар, то ли мышь внутри стены ковыряла дырочку, то ли папу грызла совесть.       — Давай уже, — попросил Стась, спуская на заднице штаны. — Делов-то. Рассчитался и свободен!       — О, как заговорил! — возмутился папа. — Тебе-то хорошо — рассчитался и свободен! А мне каково? Думаешь, мне это в радость?       Но он все-таки поднялся. Звякнула пряжка ремня, и толстовка, которую Стась смущенно натягивал пониже, рывком была задрана вверх.       — Ладно уж, — сказал папа. — Старое средство иногда самое верное.       Ремень хлопнул сперва робко, стыдливо — будто извиняясь. Потом посильнее. А потом пошел выколачивать из Стася скулеж и шипение. Не как в прошлый раз, когда отец лупил со всей силы, на нервах, но все равно неприятно. Когда становилось совсем невмоготу, и Стась вскрикивал, папа делал паузу — недолго, а потом опять продолжал.       Стась скулил, ремень бил, папа молчал. У бабушки за стенкой орал телевизор — она смотрела «Давай поженимся». Старое средство оказалось кусачим, задница под ним трепетала и наливалась звенящей болью, которая скручивала внутри тела резиновый шпагат — туже, туже, туже. В конце концов он лопнул и прорвался наружу криком:       — Хва-атит! Я все понял.       — А раньше не понимал? — удивился папа.       — Понимал, — признался Стась. — Но не так.       Телевизор у бабушки замолчал, и что-то грохнуло. Папа вдел ремень на место и вышел. За дверью тут же послышались нервные разговоры, папа оправдывался: «Не знаю», «Давайте без мелодрам!», «Поговорили», «Роза Натановна, я вас прошу!» — и очень напряженные шорохи.       Стась потрогал задницу ладонями — было горячо. Разлепил сжатые губы, чтобы отдышаться, и тут же само собой вырвалось смешное слово:       — С-с-стерлядь…       Хоть зад и пекло, а на круг выходило, что за месяц веселой жизни это было не так уж и много. Терпеть можно. Стась хотел уже подняться, чтобы оглядеть последствия в зеркале, но дверь снова открылась. Папа сел рядом и задышал натужно.       — Стаська? — позвал он и постучал сыну пальцем между лопаток. — Ты теперь опять из дома сбежишь?       — Не сбегу, — вздохнул Стась, натягивая штаны. — Еще чего.       — Больно?       — Мог бы и полегче!       — А смысл тогда?       — Не знаю.       Папа вздохнул. С кухни пахло подгоревшей картошкой. Стась устало ткнулся носом в подушку. Бабушка за стеной уронила шкаф.       — Ты ведь не умрешь? — вдруг спросил папа очень страшным шепотом и положил Стасю руку на макушку.       — Ну, пап!       — Да я так, — смущенно признался тот. — Просто бабушка про Федьку-халамидника напомнила…       Опять помолчали. Папины пальцы неловко щупали Стаськин затылок, будто дыню в магазине. Из коридора сочилась напряженная тишина, такая, что было ясно — скоро буря.       — Ты же видишь, что творится, — сказал папа. — Давай это в последний раз, а? Тебе-то что — рассчитался и свободен. А меня сейчас такое ждет…