Смертью к тебе

      Шёл дождь. Вязкий, ледяной, падающий с небес как гнилостная плоть с костей; он застилал взор туманной пеленой. Казалось, что сама реальность вот-вот рассосётся, оставив после себя только безграничную пустоту, пропитанную осознанием конца, что для Хикару был не белым, слепящим, словно свет в конце туннеля, как об этом рассказывали люди, вышедшие из комы… Она была холодной мглой, из которой он не видел спасения. Он ничего и не видел, окутанный слабостью и ленивыми размышлениями о том, что могло бы произойти, не соверши он глупость.       Хикару прокашлялся и попытался приподняться на локтях, но тщетно — он не чувствовал ног, а правая рука была сломана в ключице. Он осознавал, как кость трётся о кожу, желая прорваться наружу, разрывая мышцы и сухожилия, но движений в его теле почти не было. Оставалось только умирать от внутреннего кровотечения, проклиная чёртово дерево и свои подростковые гормоны. — Хреновый из меня защитник, — проскрипел он, напугав громким, неестественным хрипом самого себя.       Левый глаз задёргался, и он устало выдохнул, тут же закашлявшись: струйка крови лениво потекла из уголка рта к уху, зарываясь в белые пряди, смешиваясь с грязью влажной земли. В этой мути он не видел ничего особенного: лишь кроны деревьев, склонившиеся слишком низко к нему, словно оберегали незадачливого подростка от смертельных игл капели дождя. Только ржаво-красные разводы на коже. Только противный шум в ушах, то затихал, то возвращался. Только всепоглощающий страх не вдохнуть очередную порцию кислорода и задохнуться в одиночестве.       Хикару ощущал — нет, понимал всем телом, будто оно уже не было его, — насколько ломко всё стало внутри: как замедлился пульс, как окончательно задеревенели мышцы от холода и предсмертной агонии, как что-то тяжёлое осело в лёгких, вылетая хрипом гнилостного дыма. Сердце билось из последних сил, с упрямством, не чуждым ему. Голова становилась тяжёлой, непропорциональной, словно залитой свинцом изнутри, неестественно раздуваясь, будто мозг в черепной коробке разрывал кости, пытаясь найти дорогу домой. Он знал, что умирает, и не хотел оставлять его одного, потому что понимал горе, которое несёт потеря. Ему хотелось бы признаться, посмотреть на изумление в серых глазах, радостно прощебетать что-то о дружеско-гейско-неправильной шутке, прежде чем окончательно разочароваться в своём умении «шутить» и неумении скрывать правду. Ёшики бы всё равно не понял — настолько он невинный. Хикару хотел бы лично присутствовать в те самые мгновения, когда Ёшики сможет сбежать из деревни, выпорхнув из клетки бабочкой с поломанными крыльями, которой всё равно некуда было лететь. Он был бы там, чтобы подхватить это неумелое существо, помочь с жизнью, но… ему как-то всегда не везёт с планами на будущее.       Смерть всегда была синонимом одиночества, но теперь она стала чем-то большим — она стала разъедающей субстанцией, липкой, затягивающей и шепчущей голодным зверьём. Хикару попытался проморгаться — в глазах резало от собственной крови, — сбросить оцепенение, позвать кого-то, закричать… но единственное, что он смог увидеть сквозь размазанное месиво цвета вишни и чернил — это испуганное лицо Ёшики. Сердце из последних сил защемило, и он прикусил губу, даже если воздух мог проходить только через приоткрытый рот.       «Буду ли я сожалеть, что никогда не смогу быть рядом с ним? Он будет жить… совсем один… будет плакать, будет страдать больше, чем страдала мама, когда не стало отца? Бедный, бедный Ёшики…» — Совсем один…       Он протянул руку вперёд — или вниз, или внутрь, уже было не разобрать, — и его пальцы коснулись чего-то склизкого, невыносимо мерзкого, сгустка сырого мяса. Этого не должно было существовать в этом мире, это нельзя было назвать органом или тканью — просто пульсирующий комок, который дышал в ответ. С состраданием и интересом.       Он вздрогнул. — Ты… останешься с ним, да? — прошептал Хикару, едва разлепляя окровавленные губы. — Ты будешь с ним вместо меня? — …Вот так я и вошёл в него! Такое не забывается! — «Хикару» подмигивает, и его грязный рот расплывается в хищной ухмылке. Он вытирает губы ладонью и фыркает от едва сдерживаемого веселья.       «Хикару» с наслаждением поглощает только что приготовленный не-своей матерью рамен, громко хлюпая бульоном. Бульон насыщенно-золотого цвета, с жирными островками на поверхности, явно очень сытный и вкусный, но Хикару смотрит не на еду, а на дрожащую руку Ёшики. Тот цепляется за край тонкого журнала так сильно, что оставляет на новенькой бумаге, всё ещё пахнущей свежей печатью, несколько потных отметин от пальцев. Даже это не может удержать расстроенного парня в другом, ненастоящем мире, где нет странного друга, который лишь мимикрирует под идеал. Пусть и настоящий Индо ел неопрятно, болтая под руку, рассказывая об очередном авантюрном деле, в нём никогда не было этой хищной тягучести. Взгляд «Хикару» сфокусирован на нём, пронзает ядерным оружием до кончиков пальцев, заставляя дышать шумно, с едва заметным замиранием во время выдоха. Только изучение. Только голод.       «Он испугается приукрашенных подробностей о смерти близкого друга? Сбежит? Что скажет, да и… скажет ли что-то?»       Он делает вид, что ест — быстро, неприятно, в данный момент совершенно не чувствуя вкуса, лишь заполняет пустоту своего нечеловечески бездонного желудка. Неестественно блестят суставы его пальцев под кожей, когда он хватается за палочки, чтобы подхватить половинку яйца и отправить в рот — крошка желтка прилипает к подбородку. Он жуёт шумно, показушно, пытается имитировать нормальность настоящего хозяина этой оболочки, скрывая отчаяние за голодом к еде, неестественно перекатывая её на длинном языке. Слюна мажет его губы безликим блеском, но он не вытирает её, будто специально желает показать другу, что он неправильный, что его не существует. Теперь Хикару другой, мёртвый, и ты же видишь это, Ёшики?       У Ёшики возникает острое желание приблизиться и слизать слюну, смешанную с бульоном, но он сжимает челюсть, ощущая отвращение где-то внизу живота — такое отвратительно горячее и пульсирующее, — безучастно рассматривая новый выпуск манги в журнале «Shonen Jump». Он даже не читает, просто перелистывает скучные страницы, рассматривает иллюстрации с детальной точностью. Он вспоминает, как Хикару таскал ему свежие томики новой манги, которые заказывал из города специально для него. Душа начинает болеть сильнее, словно её пожирает «Хикару», как в тот раз, в заброшенном классе во время перерыва.              Пар от миски поднимается лениво, вальяжно, словно время замедляется, прекращая существовать. Воздух в комнате кажется душным, тёплым, хотя сёдзи давно открыты настежь. По виску Ёшики стекает капля пота, и он громко сглатывает, почувствовав голод, рассматривая старую сушилку с выстиранными рубашками. Правда в том, что запах порошка перебивается чем-то иным — приторно-мясным, липким, будто из кухни проникает не запах рамена с говядиной, а чего-то неправильно переваренного изнутри. Может, это очередная неупокоенная душа бормочет слова спасения в желудке у «Хикару»?       Ёшики смотрит на него чуть дольше, чем требует приличие, с нескрываемой тревогой и лёгкой грустью. Чуть внимательнее, чем хочет себе позволить, но воспоминания такие грязные, обволакивающие, словно белые кроссовки с каплями грязи от весенних луж — отстирывать долго, вручную… Он не может перестать. Попросту не хочет. — Ты сказал, что Хикару… хотел признаться? В чём? Как он крал у меня канцелярку? — кровать еле слышно поскрипывает под весом, пока Цуджинака переворачивает страницу манги. Вздыхает. В этом звуке слышится непоколебимая уверенность в глупости признания, надежда, от которой рвотные позывы собираются желудочным соком, медленно переваривая слюну в пищеводе. Но Хикару слышит, с каким мерзким отчаянием бьётся сердце, как краснеют щёки от невнятных эмоций, а глаза наполняются слезами, в которых больше горя, чем смущения. Слушает признания просто так, чтобы не сломаться хрустальной вазой о деревянный пол. — Зачем ему это? Он и так знал, что ты знаешь, хмпф, — недоверчиво и обиженно бормочет парень, поглядывая на чёрно-белые страницы журнала Ёшики. Тишина между ними натягивается тонким пластиком: еле слышно трещит от внутреннего напряжения, готовая порваться в любой момент, словно потолочная лампа в старом классе искусств, которую давно пора бы заменить. — Если я скажу тебе… ты покажешь мне ту-самую, особенную родинку? Я не буду смеяться, честно! Хикару… он же видел, но не я, понимаешь? Думаю, это идеальная сделка!       Ёшики недоверчиво поглядывает на него из-под чёлки и утирает блестящие от слёз глаза тыльной стороной ладони. Надломлено улыбается и упирается взглядом в довольное, от осознания глупой идеи, лицо Хикару. Он когда-то им отказывал? — Глупая просьба от глупого человека, Хикару, — болезненно хмыкает он и кивает. В глазах появляется обречённая жалость, которая возникает у него каждый раз, когда они разговаривают о настоящем Хикару, о его чувствах, о мыслях и настоящей душе, сожранной так быстро этим неправильным существом. — Ладно. Только чтобы эта странная правда не была слишком…       Что скрывается за этим «слишком», понятно и так, без слов. «Болезненной» — потому что Ёшики и без этого плохо спит, сожранный виной. «Отчаянной» и «предсмертной» — потому что перед лицом смерти все честны. Он не хочет узнать, что Хикару и так хотел умереть или что он… давно не хотел жить, раз позволил себе пойти на гору в одиночестве, да ещё и в тот дождливый день, когда капли хлестали по щекам не хуже веток, пока он бежал до места его смерти. Не зная причину этой глупой идеи, Ёшики умирает изнутри самостоятельно, без поддёвок со стороны «Хикару».       Ёшики ахает, когда Хикару отодвигает сёнен-мангу в сторону, садится ближе, прямо на пол, оказываясь напротив его лица, напротив его покрасневших от частых укусов губ. Ёшики видит багровый цвет в глазах и взволнованно пятится назад, но ему не дают отстраниться — Хикару сейчас слишком взволнован, возбуждён, даже зрачок его напоминает крошечное сердечко покорного питомца. Он сжимает челюсть, находя сходство между кровью и голодным отчаянием. — Тебя так легко заинтересовать, Ё-ши-ки… — бормочет в самые губы опешившего от такой скорости парня, лизнув нижнюю, под которой и скрывается та самая родинка. — Он думал о том, как бы хотел стать твоим. Навечно. Но, увы, я занял его место и теперь я с радостью исполню его желание… Я с радостью поцелую тебя вместо него… Тебе же… я тоже нравлюсь? Правда ведь? Только не лги…       Когда «Хикару» придвигается ближе на целый сантиметр, это ощущается словно преодоление Тихого океана на самой быстрой подводной лодке. Его движения кажутся слишком плавными, словно сквозь воду он прорывается дальше от берега, дальше в бездну неизвестности. Ёшики не может объяснить, почему от этих телодвижений мурашки пробегают по спине, и не от смущения, а от чего-то более инстинктивного, первобытного. Настоящего Хикару нет, а этот — запоздалый эхо-сигнал, отголосок боли, оставшейся после исчезновения. Неправильный, иной, совершенно чужой, и в то же время — спутник, совершающий те же функции, что и старый, отправленный в утиль. Ветер с улицы колышет занавеску сильнее, и Ёшики вздрагивает, будто сама комната слышит, подглядывает, судит, и он судит самого себя за то, как сердце предательски болит от близости родного человека.       Рука ложится на затылок, и их носы неумело стукаются друг о друга, когда глаза Хикару, так отчаянно расширившиеся, вспыхивают ломкой надеждой, а у самого уголка слезного канала собирается слеза. Никто из них не знает, что же делать дальше. Но желание — нет, жажда — быть близко настолько, чтобы чувствовать вкус чёртового рамена у себя во рту, заставляет забывать о том, что всё это не правильно для них обоих. Особенно для Ёшики. Губы вздрагивают и кривятся от отвращения, которое он поспешно сглатывает, найдя понимание в бесовских глазах «Хикару», — Страшно…? — Я-я не умею… — Я тоже! Но какая разница? Он читал журналы, мангу, слушал разговоры девчонок. Я сдержу себя, я не сделаю тебе больно, Ёшики… Обещаю, — бездумно бормочет существо, медленно теряя человеческий облик, распадаясь сгустками чего-то грязного, отдалённо похожего на калейдоскоп древних фресок в главных залах церквей. — Обещаю. Только… не отстраняйся от меня. Он бы хотел тебя поцеловать, как хочу сейчас я. Ты же позволишь исполнить одно из его желаний, Ёшики?       Ёшики не может найти ответ на этот риторический вопрос. Он слишком устал, чтобы что-то чувствовать — устал от лжи самому себе, от ненависти — поглощённый, опустошённый, смирившийся. Внутри всё выжигает, словно после сильного жара под 40: не осталось ни слёз, ни сомнений, хотя он чувствует прозрачные разводы солёных капель у себя на щеках. Потому что больно. Потому что осознание, что перед ним не его Хикару, делает его слабее. — Ну что же ты так… не хочешь?.. Прости, я на тебя опять надавил, да? Я такой отвратительный… — «Хикару» почти что хнычет, осторожно стирая большими пальцами слёзы с щёк, становится снова цельным, живым, но не менее ненавистным от горячей любви внутри. Только дрожь в пальцах, и сильнейшее желание, чтобы это закончилось хоть чем-то настоящим и имело идентичную цену его горю. Быть может, даже боль — лучше, чем вечное «непонятно кто», «непонятно что». Если в этом теле осталась хотя бы тень Хикару — он хочет быть с ней. Хоть на краткое мгновение боли и слёз.       Внутри Ёшики всё сжимается с каждой минутой всё сильнее. Он понимает, что обязан отстраниться, но он всё ещё видит его — настоящего и живого. Любимого до треска костей. И поэтому остаётся рядом, да настолько, что дыхание Хикару вызывает мурашки, бегущие по шее до бёдер. Даже если его сердце отбивает ритм жертвы для хищника, а не влюблённости для человека.       Носы сталкиваются ещё раз, как у неуклюжих детей, но в этом нет ни игры, ни смущения. Только тяжесть. Запах изо рта «Хикару» — это не рамен, не домашняя лапша с морской капустой, каким он должен быть. Это сырость, кровь, что-то сладковатое — гниющая клубника со спорами плесени. И внутри — металл, отчётливый, будто он недавно жевал гвозди. Ёшики не может отказать в который раз за эти полгода. И ему это доставляет удовольствие, как первый бунт подросткового максимализма, когда он впервые нарушил слово отца, слегка прикрикнув на него.       Когда губы соприкасаются, Ёшики ощущает не тепло, а скользкую, холодную вязкость. Внутри что-то извивается, прикасаясь к нему сразу везде: к нёбу, к горлу, к языку. Внутренности сжимаются. Сердце выдает удар, слишком сильный, как будто кто-то бьёт изнутри, пытаясь вырваться наружу. В голове звучит отголосок чужого голоса — не голос Хикару, и даже не голос «Хикару», а что-то третье. Мёртвое, голодное, потерянное. Он не знает, кричит ли. Не знает, дышит ли. Но он чувствует: внутри него что-то меняется, перестраивается под новую вселенную, где чужие губы — на самом деле очень даже родные и желанные. И где-то — очень глубоко внутри — ему всё равно.       Они сталкиваются лбами, отчаянно прикусывая губы друг друга. Смущение захватывает Ёшики с головой, и он скулит, отдаваясь неправильным прикосновениям, когда длинный отросток чего-то ненормального, как и сам "Хикару", совершенно нечеловеческий, проникает внутрь, дотрагиваясь до его души. Он вздрагивает, но не отстраняется, потому что видит последние моменты жизни Хикару своими глазами, позволяя пожирать свою душу ради крошечной надежды на возможное счастье, если бы они всё не разрушили своими страхами.       Позвоночник щёлкает так, как будто кто-то настраивает его под новый лад. Он чувствует, как что-то его разрывает. Или сращивает. Возможно, это одно и то же.       Это всё равно лишь фасад.