indifference

      Кошмары снятся Уильяму достаточно часто.       Чаще, чем нормальным людям.         Наверное, проще было бы счесть те ночи, когда кошмары ему не снились. Только вот за все годы пребывания в Америке не было ни одного такого дня. Каждую ночь. Каждый божий день. Со временем у Уильяма, как не странно, появился вполне рациональный страх. За это в светлом обществе, должно быть, стыдили, и самому ему положено было стыдиться. Бояться обыкновенного процесса из-за обыкновенных плохих снов — это просто смешно.         У Уильяма никогда не было этапа «ребячество», чтобы над этим вдоволь посмеяться. Вообще, «детство» он ненароком пропустил и отчего-то вошёл во взрослую жизнь. Слишком рано, хотя, порой казалось, слишком поздно — много чего не успел. И жаловаться было просто смешно. Он осознанно творил всё то, что числилось в его несуществующем деле — осознанно решился на убийства, осознанно топил в себе человечность. Уильям прекрасно осознавал последствия, но встретиться с ними лицом к лицу готов он не был.        Если честно, даже не планировал.        Это убийственно. Отвратительно, мерзко и грязно — не столь от сюжетов и вполне реалистичных воспроизведений трупов убитых им аристократов в голове, сколь от самого себя. Но нет, Уильям не планировал увязнуть в этом чувстве навсегда.       Ну, не любил он себя и не любил — разве это настолько важно? Это не должно стать существенным препятствием.        Никогда ведь не становилось: ни в социализации, ни в поддержании тёплых отношений с братьями, ни в держании лица. Уильям был превосходным актёром и превосходным лжецом. Этого ему с головой хватало, чтобы возложить на основе перечисленного, включая проклятое «равнодушие», своеобразный «фундамент» его личности. Личности, лишенной изъянов: добр, учтив, не нагружает своими проблемами. И вместе с тем якобы совершенно открыт для близких.       На самом деле, даже самому себе открыться в его понимании было сровне вскрытии грудной клетки вдоль кухонным ножом. Или лезвием из его трости, утерянной в Темзе — не имело значения. Открываться — это больно. Но бежать от обыкновенной боли — трусость? Непростительная слабость и демонстрация собственной уязвимости. А вместе с тем, соответственно, никчемности.        Уильям погряз в этом порядке из собственных мыслей. Сколько бы он не наблюдал за Холмсом, не мог не завидовать — в его голове кавардак, хаотичные клубки, в то время как все не самые благоприятные для психики мысли Мориарти были тщательно отсортированы. Его мозг раскладывал всё по полочкам в чертогах его разума, оставляя самое отвратительное — то, что превращало грудь в решето с безошибочной точностью — для сновидений.        Уильям не умел осознавать пространство, ориентироваться во сне — тоже. Противно было, больно, до рвотных позывов и горящего в агонии тела; до вполне осознанного желания отрубить себе руки, оставив держаться их на одних лишь сухожилиях, до крепкой хватки на рукояти ножа и взмокшей от вспотевшего лба чёлки, что мерзко липла к коже и давила на здравые мысли. Те сковывали его собственный рассудок, заставляя поддерживать там давно взъевшийся, остервеневший до скрежета зубов, проклятый порядок.       Колышет ли это его?        Да.       Считает ли он эти мысли нормальными?        Да.       Должен ли он в таком плачевном случае обратиться за помощью?        Ни в коем случае.        Проблемы Уильяма Джеймса Мориарти — это проблемы Уильяма Джеймса Мориарти. Он мог обратиться за какой-то поддержкой, только вот, даже если бы он таковую, допустим, получил, всё равно пошёл бы по наклонной — по издавна возложенному фундаменту из напускной бесчеловечности, абсолютного равнодушия и спокойствия.        Уильям — олицетворение гармонии, в точности как и его вечно трезвая, холодная голова. Но его сновидения — это полная противоположность. Абсолютная дисгармония и страх. Животный страх.        Он приставил нож к собственной шее. Надавил тупой стороной лезвия на кадык, вынудив себя сглотнуть рвотный ком — происходящее ощущалось вполне реальным. Он не понимал, сон это или нет — но отчего-то действия ему поддавались, и делал он подобное словно… намеренно. Это не расходилось с его собственными мыслями, и этот нескончаемый поток протекал в унисон с держанием рукояти ножа в руке. Он не спит?        Уильям не знал.        Мориарти провёл наточенным лезвием вдоль ладони, пустив кровь на стол. Боли он, ожидаемо, практически никакой не почувствовал — хотя, если честно, к физическим травмам он не то чтобы был приспособлен. Просто со временем и они поугасли — боль была, это бесспорно, а реакции не было. Он решил не придавать этому значения. Давно. Когда точно — не вспомнит, но боль всю жизнь притупляло это пресловутое «равнодушие».        Уильям нащупал кончик лезвия пальцем. Образовал ещё одну крохотную рану на подушечке. А после надавил на собственный кадык уже острой стороной. Почувствовав, как струя собственной крови дотекла до подключичной ямки, чуть отстранил нож и стёр пальцами тёмную каплю. Хаотичный мазок вышел крайне неудачным и задел воротник открытой рубашки. Уильям прикусил язык — и, кажется, прокусил? Придётся отмывать после, чтобы никто об этом не прознал.        Ему казалось, что он никогда подобным не занимался — тогда отчего же в голове уже выстроен план дальнейших действий? Отчего в голове закрадываются мысли с выбором? Уильям, честно, из подобного разве что намеренно лишал себя сна и доводил до истощения — но то резко контрастировало с чувством долга касаемо выполнения плана. Вернее, шло в ногу. Потому он и не беспокоился об этом — излишнее переутомление или недобор массы не вызывал лишних подозрений. Возможно, вызывал сочувствие — но в стенах поместья Мориарти сопереживать среднему сыну было строго-настрого запрещено.        Не любил он это. Не то, чтобы противился принимать собственную слабость — но отчаянно не желал чувствовать себя любимым. Рьяно отказывался. И всё равно ведь, сволочь, почувствовал.        Уильям надавил сильнее, провел лезвием вдоль. Затем подошёл к старой раковине — выходит, эта непроглядная темень оказалась кухней — и приставил кончик лезвия к губам. Подцепил его зубами — тот, по его неосторожности, глубоко вошёл прямо в твёрдое нёбо. Уильям сморщился от привкуса крови во рту и опустил руку, сплюнув противный сгусток.        Внезапно все чувства обострились, в точности как и осознание происходящего — незнакомый ледяной пол под ногами, ощущения открытого окна за спиной. То позволяло ветру разгуливать по квартире и нырять под рукава распахнутой рубашки. Единственный источник тепла — это кровь, стекающая аккуратными струйками, аккуратно подбирающая уже к груди. На кухне по неизвестной причине витал запах спиртного. Дорогого. Такое, обычно, распивают на светских вечерах аристократы. Но как это возможно?        Разве он… не отрёкся? Или он и вовсе умер?        Все мысли тут же выветрились — лезвие вновь оказалось у рта. Это, должно быть, был жест раздумий — в груди противно похолодело. Шею внезапно сдавил неприятный контраст. Раненный кадык с горячей кровью столкнулся с ледяными костлявыми руками, что обвили его шею. Чей вес непосильным грузом опустился на плечи, сковав всё тело.        Хочешь ли ты этого?        Нет.        Какая разница? Разве должно это кого-то волновать? Даже самого тебя?        Руки в любой подходящий момент готовы были сжать пальцы капканом. Удушить или сломать шею. Вопрос всплыл внезапно, и, казалось, на него ждали вполне вменяемый ответ. Но Уильям молчал. Скорее намеренно, чем исступленно.        Уже въевшееся в его плоть «равнодушие» накрыло мысли, что готовы были вот-вот обратиться в непозволительный, в его понимании, хаос. Словно по щелчку пальцев, ситуацию под вопрос он ставить перестал. Возможно, холодный отблеск металла ножа выглядел слегка неуместно в слабом контрасте с собственной бледной кожей — но разве это должно было его корёжить?        Если подобное случилось — так тому и быть. Неважно, как он оказался на кухне в непроглядной тьме и почему держит в руке этот идиотский нож — так нужно. Это необходимо.        На периферии сознания проскользнула мысль… Желание? Желание искупления. Обещанного им так давно, но так и не произошедшего. Внизу живота что-то болезненно крутанулось, а сердце ухнуло вниз — против воли(возможно, нет?) Уильям ухватился за рукоять обеими руками, уперев острый конец строго себе в грудь. Предмет начал трястись в такт его громкому сердцебиению.        Он сглотнул: в глотку стремительно потекла ржавая отсыревшая кровь, приобретшая весомость строго сейчас.          Уильям резко провёл наточенным лезвием строго вдоль грудной клетки, открываясь самому себе — от неожиданной реальной боли колени разъехались, а сам он медленно осел на полу, пачкая кровью тщательно оттёртую плитку. Он заприметил зигзагообразные царапины, покрытые твердой коркой, на собственных предплечьях. На ногах. На животе. Неужели он действительно промышлял подобным раньше? Разве такое было?        Но разве это волнует?        Неожиданно крови во рту стало слишком много. Уильям захлёбывался в этой булькающей жидкости, он закашлялся и накренился. Больно. Сколько не отрицай — нестерпимо больно. Потому что он не волен говорить то, что хочет — это исключительно преимущество людей. Но он ведь — нечисть.        Хруст. Треск. Хриплый кашель, но он не может издать ни звука.        Лезвие вошло. Чётко в грудь; оно прорезало путь из плотных тканей строго к его расчерченному планом и царапинами от боли сердцу. Пустота. Казалось, он ставил крест на жизни так давно. Но внезапно пришло осознание, и он спохватился, вернув себе контроль.        Он умирает. Он собственноручно и абсолютно отвратительно погубил себя, сам исполосовал своё тело — но он ведь был с Шерлоком? Это их квартира, но почему он… что вообще сподвигло его к этому? Разве он не принял другой путь к искуплению?        Но давать заднюю было уже поздно. Костлявые руки плотно сомкнулись на шее крестом, вместе с пробитой грудью выталкивая последние хриплые вздохи из груди. Кровь была повсюду — и это не его кровь; это кровь убитых им невинных людей. Неужели они не могли быть устранены иначе? Неужели он не мог воззвать к справедливости по-другому? Не столь разрушительно, не столь аморально… Почему?        Они преследуют меня, но их судьбы не должны были меня волновать никогда в жизни. Так почему же мне больно? Почему я продолжаю мучиться от этого сопереживания к каждому и по сей день?       С самого рождения, этот фундамент стал его опорой, но в конечном итоге пошёл абсолютно другим путём, в отличие от его настоящего «я» — только вот кто из «них» настоящий?       Уильям умирает. И, наверное, он должен радоваться — ведь это и было его целью? Но отчего-то даже привычное сердцу «равнодушие» не возникает — лишь паника. Иррациональный страх самого себя, в противовес рациональному страху сна.       Мориарти очнулся на собственной кровати с задушенным хрипом, так и не достигшим глотки. Не подорвался, но чуть трясся: он был повёрнут лицом к стене. Он рывком поднял корпус тела, отчего в глазах потемнело. Уильям начал судорожно ощупывать собственное искалеченное тело на наличие следов от лезвия. Но ничего не обнаружил. Просто дурной сон.        Насколько он помнил, именно в таком положении он и засыпал. Или… или нет. Белье знакомое, однотонное. Смущал разве что повисший в воздухе не привычный запах табака, исходящий от Холмса, а какой-то сладковато-гнилой. Но Мориарти решил не придавать этому значения — лишняя нервотрепка, а затем, неминуемая потеря контроля над собой. Даже если он и не стеснялся пускать слезу в нынешних реалиях, истерика не сулила ничего хорошего. Он больше предпочитал несколько крохотных дорожек, чем опухшие раскрасневшиеся глаза и борьбу с желанием взвыть от отчаяния.        Быстро глянув на соседнюю кровать, где дремал Шерлок, Уильям сдавленно всхлипнул. Затем прикусил кончик языка и выдохнул, чуть расслабившись. Главное, что очнулся. Главное, что всё на своих местах.        Уильям не издал ни звука, но зарылся в копну волос вспотевшими ладонями, прикрыв лицо. Постэффект от столь реалистичных снов отдавал горечью и металлическим привкусом на языке. Фантомные раны пекли все участки тела: несуществующие расчерченные порезы на ляшках, на руках, порез на груди…        Это частый случай, даже обычный. Уснуть дальше получится навряд ли, отчего Уильям опустил плечи и сделал несколько глубоких вдохов. Всё равно без толку бороться. Стоит лишь успокоиться — эффект длиться недолго и отпускает быстро.        Просевший матрас жалобно заскрипел и прорезал слух, стоило ему чуть подтянуть колени к груди. Параноидальное гнетущее чувство повисло в голове. Если честно, обычно отпускало гораздо раньше: Уильям быстро осознавал реальность и стремительно мирился с «равнодушием», позволяя ему отрезать самого себя от внешнего мира.        Сейчас же… в животе не прекращала скручиваться струна напряжения и страха.        Уильям снова решил не придавать этому значения — вслепую потянулся к прикроватной тумбочке, нащупав сборник задач по высшей математике. Пришлось постараться и поднять руку выше, прощупывая поверхность. Напряжение мозга расслабляло и восстанавливало грань между сном и реальностью — это самый лучший способ занять себя.        Было бы прекрасно, если бы Уильяму хватило смелости обратиться к Шерлоку за помощью. Мужчина о его странностях знал — вынужден был столкнуться — и зачастую предлагал помощь. Мориарти не помнил, что ответил. Действительно?        Уильям же рьяно отказывался. Потому что, очевидно, боялся.  Боялся, что станет только хуже — а разрушать эту прочную стеклянную стену между ними он не желал. Шерлок пытался достучаться до него с особым усердием, только вот ни царапины на его куполе не оставил. Мориарти сам осознанно окружил себя этими стенами — Холмса не должно беспокоить ни-че-го из его прошлого, настоящего и будущего.        Холмс — хороший человек. Уильям — нет. И не заслуживал он никакого понимания, о котором часто детектив глаголил.       С другой стороны, возможно, стоило дать себе фору? Позволить Шерлоку помочь? Он ведь предлагал. Это ведь не навязчивость, а напоминание чужих обещаний, верно? Быстрее, чем «равнодушие» успело зацепиться с аргумент в противовес, Мориарти негромко позвал:       — Шерлок?         Разве он так его называл?        Уильям тряхнул головой, пытаясь окончательно прийти в себя. Ответа не последовало. Он знал, что Шерлок любил притворяться спящим — но, скорее всего, если бы он не спал взаправду, на зов бы откликнулся. Мориарти ведь не каждую ночь его звал. Если честно, он не припомнит, когда вообще его звал.        Звал ли?        Расстройство от чужого молчания не успело его достигнуть — «равнодушие» придушило на полпути к мозгу. Уильям глубоко вздохнул и потёр собственное плечо, открыв сборник. Перед глазами муть — он недоверчиво нахмурился и пригляделся.        Страницы были абсолютно пустыми. Уильям пролистнул весь сборник, зацепившись взглядом за последнюю исписанную мелким шрифтом страницу. 

«Это твоя вина.»

      Фраза повторялась на протяжении всей страницы, что, к его неожиданности, быстро приобрела кровавые кляксы на острых кончиках. Уильям откинул книгу на пол: сердцебиение участилось. Глянув на комнату ещё раз, он заметил, что заместо привычной ему прикроватной тумбочки показался продолговатый стол между двумя кроватями, и ничего помимо этого сборника на нём не лежало.        Левую ногу пронзила острая боль. Мориарти откинул одеяло и подтянул колено к груди, застыв от ужаса. Взгляд остекленел. Руки затряслись сильнее.        Под покрывалом лежало его тело. Труп Преступного лорда: пустые глазницы двух целых глаз смотрели на него, мелкие раны по всему телу загноились. А во вспоротой грудной клетке копошились опарыши и прочая живность: оставляли кровавые следы на бледной коже. В голову был воткнут уже знакомый огромный нож для разделки мяса, буднично поблескивающий разводами из свежей крови.        Уильям вскочил с кровати: на ноге остались следы чужих запачканных когтей. Подбежав к соседней кровати он сдёрнул одеяло, тут же застыв: на пропитанном гнилью и кровью прогнутом матрасе расположилось тело Льюиса. Из спины выглядывала рукоять ножа, а в одной его ладони сжалась полуистлевшая деревянная ножка стула.        Это не их с Шерлоком квартира. Это комната поместья графа Мориарти.        Уильям попятился назад, почувствовав, как сзади уже привычные костлявые руки вновь сдавили шею крестом. Но он по-прежнему не мог издать ни звука — только вот «равнодушие» так и не пришло на помощь. Было больно. Больно и страшно. Хотелось взреветь от собственной немощности.        Без привычного отрицания было нестерпимо больно. Уильям пожалел, что самоубийство оказалось дурным сном. Льюис заслуживал жизни.       Гораздо больше, чем он сам. Это он опорочил его, это он испоганил жизнь Альберту, Лондону, поверив в байку, в какую-то трактату, прочитанную дурным духом. Он уничтожил всех. Он разломал себя.        И «он» проснулся вновь. На сей раз трясло Уильяма настолько сильно, что он даже не смог подняться на локте с первой попытки. Лежал он лицом к соседней кровати, но та пустовала. Зато он быстро зацепился взглядом и за собственную прикроватную тумбочку со стопкой сборников, и за лежащие рядом с ними сигареты со спичками.        Недолго думая, он вскочил с кровати, чуть не грохнувшись от потемнения в глазах. Ватные ноги разъезжались. Затем Уильям ухватил пачку со спичками, пулей вылетев из комнаты с фантомным сладковато-гнилым ароматом. К горлу подступал тошнотворный ком. Руки не переставали дрожать, плохо координировали.        С трудом открыв окно нараспашку, Уильям кое-как достал сигарету из пачки. Зажав фильтр зубами, поджег спичку и поднес к кончику, накрыв еле слушавшейся ладонью от порывов ветра. В легкие тут же ударил табачный дым: он сдержал желание закашляться и крепко затянулся, выдохнув едкую гадость в окно.        Вцепившись похолодевшей ладонью в подоконник, он накренился, позволяя ледяным порывом ветра проникнуть под одежду, а затем — прогуляться по его костям, которые впервые за два прошедших сна обрели какую-то невероятную ценность, а вместе с тем — тяжесть и хрупкость.        Запястье против воли громко хрустнуло, стоило ему его лишь прокрутить.        Успокоиться не получалось. Вообще. Лишь за десятой затяжкой голова, пускай и ненадолго, но полегчала, сбросив груз ответственности и ощущение костлявых рук на затылке. Уильям прикрыл глаза.        В «реальности» с Шерлоком он давно подавил «равнодушие». Наверное, потому что оно мешало коммуницировать и подавляло эмоциональное взаимодействие, к коему в случае Холмса прибегать приходилось возмутительно часто. Шерлок — это что-то на редкость живучее и на редкость непонятное, если не подключать к анализу его психологического портрета чудотворные дары эмпатии. Даже мысли его Уильям предугадать не мог.        Эмоциональная близость важна — Шерлок его этому научил. Только вот бороться с остатками этого «равнодушия» невероятно тяжело. Оно бьет по железным вратам, оставляя на ставнях следы от удара кулаков. Внутреннее «я», им самим не являющееся, возросло в лице его альтернативной личности и обрело силу. Силу, что не способен Уильям побороть в одиночку. Как бы он ни пытался.        Но боль жгла. Беспощадно и бесконечно. Щемила сердце и душила. Вся та боль, что годами пожирало «равнодушие», оказалась в миг им отвергнутой и превратилась в сущий кошмар. Что во сне, что наяву.        Вина. Грязная и смердящая. Она никогда не оставляла его одного, бесформенным призраком бесшумно шагая за спиной. Проникала внутрь и бурлила внутри гниющих от гипоксии лёгких. Уильям и вправду терпеть себя не мог — но, к сожалению или к счастью, Шерлока это волновало. У него никогда не было «равнодушия».        Заслышав шаги за спиной, Уильям резко обернулся и крупно вздрогнул, вцепившись в несчастный подоконник с такой силой, словно вот-вот норовил его выломать. В проёме застыл не он, не Льюис и не обещанный призрак. Растрепанный Шерлок зевнул, щелкнув челюстью, и оперся плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди.        — Смотришь на меня так, словно я — явление Христа народу. Не меньше.        Уильям, честно, хотел усмехнуться, но из груди вырвался лишь непонятный звук. Больше походящий на жалобный скулёж и полувсхлип, нежели на смешок. Он быстро прикусил внутреннюю сторону щеки и отвернулся к окну, затянувшись во спасение. Хотя, в целом, скрывать этот позор от Шерлока было делом крайне бесполезным. Не то, чтобы он его как облупленного знал — но знал куда больше остальных, вместе с тем обладая проницательностью, нормальным людям не присущей.         — Ты обещал меня поднимать, а не подскакивать и сбегать впопыхах, — вновь заговорил Шерлок за спиной. Послышались торопливые шаги, и за пару секунд он уже оказался около подоконника. — Кошмары?        Уильям кивнул дрожащей головой. Не разговаривал из принципа: казалось, откроет рот — и сможет разве что выть и скулить от боли. Боли, которой и в помине не должно было существовать. Боли, которую описать он не может и, возможно, даже не считает нужным.        Наверное, вместе с Холмсом и этой близостью Мориарти во всех красках смог ощутить тот самый отвратительный стыд. Прежде, казалось, он считывал каждое своё действие, а «равнодушие» помогало не ударить в грязь лицом — с ним всё иначе. С ним появилась и никогда ему не свойственная неловкость, и страх, и удушье… от чего? Скорее всего, от понимания.        Какой стыд. И куда больший Уильям испытывал за то, что Шерлок ему простил всё. Абсолютно.        — Тебя едва ноги держат. Уверен, что брать мою пачку было хорошей идеей?        — Я ни в чём не уверен.        Что и требовалось ожидать — это прозвучало далеко от его привычного тона. Дрожащий голос и сдавивший горло ком вызывали лишь жалость и отвращение. Уильям принялся судорожно прочищать горло, пытаясь окончательно прийти в себя. Шерлок осторожно забрал сигарету из его пальцев, поднеся к фильтр к губам. Затянувшись, мужчина выдохнул дым в сторону и прищурился.        — Чувства — это нормально.        — Да. Ты прав.        — Не поддакивай, — Шерлок выдохнул дым и посмотрел на него.       Посмотрел так, что Уильям предпочёл бы пережить третий кошмар или оказаться в бесконечной сансаре. Нежели терпеть эту жалость, не идущую в ногу с произнесенными словами. Фраза вне контекста звучала грубо, пресекала возражения. На деле — тон говорил обо всём. Слишком очевидно.        Не любит Уильям жалость к себе. Совсем.        — ..Ла-адно, — Холмс запрыгнул на подоконник и закинул ногу на ногу. Уильям как-то по привычке принялся тереть плечо правой руки, пытаясь на него не смотреть.        — Где ты вообще был? — будничным тоном спросил Мориарти, попытавшись сменить тему. — Твоя постель была пустой.        — Мы спим вместе, Лиам. Последние полгода, — Шерлок поджал губы. На самом деле, ему нечему было удивляться — память спросонья Уильяму отшибало знатно. После он, разумеется, приходил в себя. Возможно, это могла быть и вовсе какая-то проверка — поскольку он нечётко ощущает грань между сном и реальностью. — Так понимаю, ты не примешь мою помощь?        Мориарти ничего не ответил. Подражая капризному ребёнку — которым, должно быть, он мог быть — он упрямо замолчал и отвёл взгляд в сторону. Нет, ни в коем случае. Сколько бы вместе они не прожили, установка не менялась, даже после пропажи «равнодушия». Его проблемы — это его проблемы. Ни Шерлок, ни Льюис, ни Альберт — казалось, помочь ему не сможет никто. Потому что он сам не хочет.        — Есть ли смысл помогать человеку, который не желает ничего делать со своей проблемой?        — Если ты про себя, то у тебя, как обычно, тяжко с самоанализом, — Шерлок приложился виском к оконной раме, вновь затянувшись.        Уильям на то лишь с явным скепсисом вскинул бровь.        — Ты ведь пытаешься избавиться от этого. Понимаешь… — он выдержал паузу, стряхнув пепел сигареты в пепельницу. — Существуют проблемы, которые невозможно решить путём самобичевания. Самобичевание само по себе является проблемой.        — А самоубийство?        Шерлок замолчал. Мориарти слабо улыбнулся: на нижних веках образовались складки, придавшие его лицу с темными мешками под глазами куда более жуткое выражение. Но Холмс не испугался. Прождав пару секунд, он сухо усмехнулся и глубоко затянулся, глянув на улицу.        — Вот мы и добрались до твоего кошмара. Убил себя?        — Должно быть, дважды. И Льюиса.        — Ох…        Уильям улыбнулся ещё раз, на сей раз вполне естественно. Но из внешнего уголка глаза проступила неприятно приводящая в чувства слеза.        — Мне редко снятся… два сна одновременно. Если честно, я до сих пор не уверен, проснулся ли.        — А может, мы вдвоём в твой сон попали? — Шерлок звонко рассмеялся и спрыгнул с подоконника, потушив окурок и оставив его в переполненной пепельнице. — Если так, то сейчас мы со всеми твоими живыми мертвецами разберёмся, не переживай.        — Их разве что можно сбить с толку. Потом вернутся.        — Значит в церковь сходим, — Шерлок резко приблизился и утёр слезу с его щеки рукавом ночной рубашки. Затем очаровательно улыбнулся. — Бесов изгонять.        — Мне кажется, я уже слишком далёк от Бога.        — Мы оба, Лиам.        Мориарти рвано выдохнул и закрыл глаза. Сердцебиение заметно успокоилось. Дыхание выровнялось.       — Ты выбрал самую странную тактику отрезвления из всех возможных.        — Помогло ведь? — Шерлок осторожно опустил руки на его плечи. Уильям с куда большей охотой открыл глаза.        — Да, — Мориарти уверенно кивнул. — Спасибо.        — Очаровательно.        Мужчина плавным движением переместил руку с плеча на его затылок. Несильно надавив, приблизился и оставил легкий короткий поцелуй на губах. Затем поцеловал в лоб. А после, как ни в чем не бывало, переплел пальцы их рук и потянул за собой.        Уильям против собственной воли застыл. Тело плохо слушалось.        — Лиам?        — Извини, — Мориарти скованными движениями смог заставить себя сдвинуться с места, крепко зажмурившись до белых точек перед глазами.        Шерлок же, наоборот, остановился.        — Боишься?        — ..Нет. Наверное, — он стукнул зубами и чуть нахмурился. — Я не знаю.       — Страх — тоже нормально. От него никуда не деться, — Холмс посмотрел ему в глаза, покрепче сжав его руку в своей. — Но если ты будешь меня будить, а не сбегать в гостиную, обещаю, я готов помочь и сделать всё возможное, чтобы успокоить. Не из жалости, Лиам, — он улыбнулся. — А по собственному желанию.        В точку. Мориарти слабо улыбнулся: Шерлок всегда знал, под каким углом нужно бить. Затем он несмело сделал шаг вперед. Следом ещё один, и ещё — ему даже удалось достигнуть дверного проёма, взглянув на темноту ночного коридора. Темноты он не боялся. Но ноги всё равно слушались плохо.       Уже лёжа в постели лицом к стене, Уильям задумался. Чувствуя перекинутую через него ногу и руку, размеренное теплое дыхание, опаляющее шейные позвонки, и вздымающую грудь за спиной, он вдруг пришёл к весьма неутешительному выводу.        Шерли снова скурил всю его сигарету без зазрения совести.