Опасная игра.

Воздух наконец выдохнул, утратив то звенящее, болезненное напряжение, что висело после возвращения Дуссекара. Он стал тяжелым, сладким и бархатистым, точно пыль на старинных фолиантах, согретая нежным, почти призрачным теплом тлеющих углей в камине. Физические раны затянулись, не оставив и следа, однако фантомная боль и глубокая, выворачивающая душу наизнанку усталость впилась в самые кости, напоминая о перенесенном ужасе. Даже тишина здесь теперь гудела низким, едва слышным набатом, отзываясь в висках тяжелым, размеренным пульсом — не тревожным, а убаюкивающим, словно сердцебиение огромного, уснувшего зверя. Свет от огня плясал медленным, ленивым танцем, отбрасывая на стены, уставшие от чужих драм, длинные, плавные тени; они сливались в причудливые узоры, лишенные теперь какого-либо зловещего смысла. Эллиот стоял, прислонившись спиной к шершавой, прохладной поверхности каминной кладки, позволяя теплу, больше иллюзорному, чем реальному, пропитывать ткань его униформы. Он машинально, почти бессознательно, провел длинными тонкими пальцами по волосам, пытаясь откинуть со лба непокорную соломенную прядь. Движение было привычным, отточенным годами. Но на этот раз пальцы встретили лишь пустоту и непривычно легкое, щекотливое прикосновение к оголенной шее. Он поморщился, будто от внезапного сквозняка, повторил жест — уже медленнее, с нарастающим раздражением, и нахмурился, ощущая, как по спине пробегают мурашки досады. Кожа на затылке, неприкрытая привычным щитом из волос, казалась уязвимой и тонкой, будто пергамент. — Черт, — тихо, сквозь зубы, выругался он, сунув руки в карманы, лихорадочно обыскивая их в тщетной надежде нащупать знакомый тугой круг резинки. Пусто. Лишь сплошная пыль и шершавость ткани, да зацепившийся за ноготь крошечный осколок гравия. Он обвел взглядом зал, чувствуя себя нелепо уязвимым, словно лишился не просто аксессуара, а части своей брони. Его острый, обычно холодный и сканирующий все вокруг взгляд, сейчас выражал глухую досаду и легкую, почти детскую растерянность. И он с удивлением поймал себя на том, что его глаза инстинктивно ищут в уютном полумраке, подсвеченном дрожащим оранжевым светом, не Билдермэна и не молчаливого Гостя, а именно Шедлетского — самого непредсказуемого и болтливого из них всех, того, кто одним своим присутствием растворял любое напряжение в едком фоне. — Эй, — его голос прозвучал непривычно хрипло и громко, грубым камнем, брошенным в эту зыбкую гладь. Звук ударил по приглушённому пространству, заставив содрогнуться саму воздушную пелену. Несколько фигур во мраке вздрогнули, повернули головы. Нуб, сидевший на полу, скрестив ноги, рядом с все еще бледным, но уже не таким потухшим Севеном, удивлённо моргнул, подняв на Эллиота широко раскрытые, добрые глаза, в которых отражались оранжевые сполохи камина. Гость 1337, методично и почти ритуально протиравший ладони грубой, засаленной тряпицей, замедлил свои размеренные движения. Ткань замерла в его сжатых пальцах, он не насторожился, а лишь прислушался, его плечи медленно опустились, сбрасывая невидимый груз ожидания. Даже Таф в своем углу, до этого активно жестикулирующий что-то неподвижному Дуссекару, резко притих, его пальцы, застывшие в полусогнутом положении, повисли в воздухе, обрывая немую тираду. Эллиот помялся на месте, внезапно остро почувствовав на себе тяжесть десятка вопросительных взглядов. Шершавая ткань его униформы внезапно показалась ему невыносимо грубой, а тепло от камина — слишком навязчивым. — Странный вопрос... — он снова сглотнул, чувствуя, как по щекам и шее разливается знакомая, противная теплая волна смущения. — У кого-нибудь... не завалялась ли резинка для волос? В лобби повисла пауза, нарушаемая лишь потрескиванием углей, будто и они прислушались к нелепой просьбе. Первым опомнился, конечно, Шедлетский. Он сидел, развалившись на голом полу, прислонившись спиной к потрескавшейся коже старого дивана, почти касаясь плечом неподвижного, но уже не ушедшего в себя полностью Дуссекара. На его усталом, осунувшемся лице промелькнула тень былой, знакомой ухмылки, но на этот раз она не была маской или защитой. Это была легкая, живая, почти домашняя реакция на внезапный абсурд запроса. — Без проблем, — заявил он с театральной, но доброй легкостью, и его рука плавно скользнула в карман синих плавок в белую полоску, чтобы с фокусническим изяществом извлечь оттуда самую обычную, черную резинку. — Подходи-подходи. Могу сразу и прибрать их тебе. Мешает, наверное, этакая соломенная грива? — Его голос звучал приглушенно и тепло, сливаясь с общим гулом покоя. Эллиот колебался секунду, внутренне корчась от этого тона, но потом, сдавленно и громко вздохнув — больше для виду — сделал шаг, подошел и развернулся к нему спиной, опустившись на корточки. Его плечи были неестественно напряжены, спина выпрямлена в тугую струну. Он чувствовал на себе взгляды остальных, и это жгло щеки, но уже не казалось таким невыносимым. — Только без твоих шуток, Шедлетский, — предупредил он глухо, уставившись в узор трещин на столе, который был покрыт старым лаком, в его поверхности плясали приятные, оранжевые отсветы. — О, да я сегодня воплощение серьезности, — парировал Шедлетский, и его пальцы — удивительно ловкие и точные для его обычно разболтанной манеры — принялись собирать длинные, прямые, почти белесые волосы Эллиота. Движения его были быстрыми, уверенными, без суеты. Он не дергал и не тянул, а именно собирал, разделял и сплетал пряди с почти что инженерной аккуратностью. — Приходилось иметь дело с куда более сложными системами, поверь. А волосы... они как код. Главное — понять алгоритм плетения. — Выпендриваешься? — Спросил Билдермен, закатывая глаза за его спиной, но в уголке его рта пряталась усмешка. — Ни в коем разе. Чистая практика. Эллиот сидел, закрыв глаза, стараясь загнать подальше нарастающее чувство неловкости, растворяясь в непривычном, но не неприятном ощущении. Легкие, почти невесомые прикосновения пальцев Шедлетского скользили по его коже головы, сметая тяжелые, шелковистые пряди волос, спадавшие почти до таза. Они послушно собирались в его руках, движения были уверенными, но слишком быстрыми и сложными для простого хвоста. Эллиот почувствовал, как волосы не просто оттягиваются назад, а как-то хитро и проворно переплетаются у него на макушке. —Шедлетский... что ты делаешь? — с подозрением спросил он, чувствуя, как на его затылке вырастает нечто ажурное и сложное. — Тссс, не мешай мастеру. Концентрация. А так почти готово. Через мгновение Эллиот почувствовал не просто тугое давление резинки, а целую аккуратную конструкцию на своей голове. Он с опаской открыл глаза и поднял руку, касаясь волос сзади. Под пальцами он почувствовал идеальную, тугую косичку, уложенную в изящный узел. Он медленно повернул голову, поймав довольный, сияющий ухмылкой взгляд Шедлетского. — Я сказал хвост... — тихо, с небьльшой тенью раздражения сказал Эллиот, ощупывая аккуратную прическу. Шедлетский легонько стукнул Эллиота по макушке и с театральным, но добродушным вздохом сдался. — Эх, не оценили высокое искусство. — Он ловко ткнул пальцем в основание творения, и коса рассыпалась, тяжелой, теплой волной упав на спину Эллиота, рассыпав по плечам тонкий аромат дыма и чего-то чистого, соломенного. Уже без затей, за пару секунд, он собрал волосы в тот самый классический, низкий хвост у затылка. Знакомое ощущение свободы и легкой прохлады на шее наконец вернулось. — Готово. Можешь не благодарить, — Шедлетский легонько, почти по-дружески хлопнул его по плечу, и Эллиот лишь флегматично вздохнул. Он встал, почти подпрыгнув, и машинально провел ладонью по гладко собранным волосам. Несколько мгновений он молча ощупывал тугой пучок, словно проверяя его на прочность, а потом коротко, кивнул, не глядя на Шедлетского: — Спасибо. Это прозвучало сухо, сдержанно, но на удивление искренне, без привычной колючей остроты. И тут раздался спокойный, низкий, слегка охрипший голос Гостя. Он уже давно бесшумно подошел поближе и теперь внимательно, с нечитаемым, но мягким выражением на своем обветренном, жестком лице, наблюдал за всей сценой. В его глазах, обычно суровых, плескалось что-то неуловимое — тоска и тихое любопытство. — Вы умеете плести косы? — спросил он прямо, без предисловий, его глаза были прикованы к рукам Шедлетского. Он сжал свои грубые, покрытые мелкими шрамами и мозолями пальцы, разглядывая их, будто впервые видя не как инструмент для удержания оружия, а для чего-то иного. — Неужели у вас есть дети или что-то в этом духе? Шедлетский замер. Вся его напускная легкость мгновенно испарилась, смытая этой простой, оголенной прямотой. Он заерзал на месте, его глаза забегали, ища спасительную шутку, возможность ускользнуть. — А, косы? Ну, я... э... это не совсем... Да и детей н-нету. — Он замялся, и его взгляд в панике метнулся по сторонам, пока не наткнулся на Билдермэна. Тот в этот момент как раз снимал свою фирменную кепку Turbo Builders Club, чтобы смахнуть с лба несуществующие капли пота, и его собственные, неожиданно длинные и густые волосы, собранные в низкий, небрежный хвост, выбились на свободу, отливая приятным серебром в свете камина. — Билд! — почти спасительно выдохнул Шедлетский с наигранным облегчением. — Да, конечно! У Билдера вот... волосы, длинные же! Вот я на нем и тренировался.. Да, именно так. — Он выдавил это слишком громко и быстро, выдавая себя с головой. Все взгляды, как по команде, устремились на Билдермэна. Тот, не выражая ни малейшего смущения, лишь фыркнул, поправляя свою серо-черную толстовку. — Не ври, Джон, — отрезал он ровным, спокойным голосом. — К моим волосам ты не прикасался. А если и прикасался, то было это давным-давно. Тогда ещё у меня они не были такой длины уж точно. Шедлетский, будто пойманный на месте преступления, лишь нервно усмехнулся, растерянно почесывая затылок. Но Гость не стал его добивать. Вместо этого он медленно, почти торжественно, потянулся к застегнутому нагрудному карману своего походного жилета. Пальцы его, обычно такие твердые и уверенные, на мгновение дрогнули, прежде чем расстегнуть потускневшую металлическую кнопку. Он извлек оттуда не оружие, а маленькую, потрепанную на углах, заботливо заламинированную фотографию. Он не смотрел на нее, а лишь бережно протянул ее Шедлетскому, затем медленно повертел в руках, давая увидеть и другим, сидящим в кругу мягкого света, который, казалось, сжался вокруг них, создав интимный, защищенный островок. На снимке был он сам, но словно другой человек — без глубокой складки между бровями, без тени вечной усталости в глазах, с непривычно мягкой и открытой улыбкой, заставляющей глаза щуриться. Рядом с ним, прижавшись к его плечу, стояла улыбающаяся женщина с добрыми, лучистыми глазами цвета летнего неба и темными, убранными в простую прическу волосами. А перед ними, сверкая беззубой улыбкой и двумя смешно торчащими в разные стороны, чуть растрепанными косичками, сидела маленькая девочка — его солнышко, его все. — Это... мои девочки, — голос Гостя, всегда такой твердый и командирский, дрогнул, стал тише, мягче, обнажая ту самую нежную, тщательно скрываемую под грубой оболочкой суть. — Дейзи и Шарлотта. Я... хотел бы научиться у тебя. Для Шарлотты. Чтобы, если вернусь... смог бы заплести ей, как полагается. Красиво. Казалось, сам воздух задержал дыхание. Тяжелая, бархатистая тишина повисла в пространстве лобби, нарушаемая лишь потрескиванием углей. В ней пульсировало что-то новое — неловкое, но живое. Невысказанное понимание. Общая боль, наконец нашедшая выход в этой до странности абсурдной ситуации. Хрупкая надежда, что витала в воздухе, смешиваясь с запахом древесной пыли и воска. Шедлетский смотрел на фотографию, и вся его напускная шелуха окончательно осыпалась, обнажив просто уставшего, израненного душой человека, который смотрит на чужое, такое хрупкое и настоящее счастье. В его глазах промелькнула тоска и что-то похожее на уважение. — Ладно, — сдался он тихо, его голос потерял все актерские нотки. — Врать не буду. Тренировался. Но... Давно. — Он достал запасную резинку и обвел взглядом присутствующих. Его взгляд задержался на Билдермэне, который с невозмутимым видом перебирал свои длинные пряди. — Билд. Разрешишь? Твои волосы как раз идеальный учебный полигон. Билдермэн фыркнул, но кивнул с привычной ему сдержанной доброжелательностью. — Только без фанатизма. И чтобы расплели потом. — Он повернулся спиной, сняв кепку и дав волосам свободно упасть на спину густой, тяжелой волной, от которой пахло пылью, металлом и чем-то терпким, вроде лимона. Шедлетский уже было сделал шаг к нему, но тут Гость мягко остановил его жестом. Солдат повернулся к Эллиоту, который уже стоял чуть поодаль, смотря куда-то в пустоту. Во взгляде Гостя в его сторону была не просьба, а нечто большее — доверие и признание. — Эллиот. Разрешишь? — спросил Гость, и в его голосе не было ничего, кроме чистого, безоружного уважения. Эллиот замер на мгновение и даже не сразу повернулся на своё имя, пойманный врасплох. Он посмотрел на серьезное, открытое лицо солдата, на его грубые, готовые к кропотливой работе руки, и почувствовал, как последние остатки раздражения тают, смытые этой простой человеческой нуждой. Он кивнул, не в силах вымолвить слова, и снова подойдя, опустился на корточки, повернувшись спиной, подставив свою макушку под прицел неумелых, но полных решимости пальцев. И снова он почувствовал на своих волосах прикосновения чужих пальцев. Но на этот раз это были не быстрые и уверенные движения Шедлетского, а осторожные, неуверенные, но полные невероятного, трогательного старания прикосновения солдата. Шедлетский присел рядом, его пальцы летали, показывая, направляя, поправляя, а его голос стал тихим, терпеливым учителем, сливающимся с потрескиванием углей. — Вот видишь, левую прядь под центральную... нет, подожди, так... плавнее. Ты же не мины ворочаешь, а косу заплетаешь. Представь, что это самое хрупкое и важное задание в твоей жизни. Гость 1337 слушал с такой невероятной, абсолютной концентрацией, с какой, наверное, слушал инструктаж перед штурмом. Его натруженные пальцы двигались неловко, но с отеческой осторожностью, будто он боялся причинить малейшую боль. Он вглядывался в каждую соломенную прядь Эллиота, и на его суровом лице было написано такое сосредоточенное усердие, что было одновременно и смешно, и до слез пронзительно. Он дышал медленно и глубоко, словно медитировал. Эллиот сидел с закрытыми глазами, позволяя этому странному, мирному ритуалу происходить. Он чувствовал нежное, почти заботливое прикосновение и слышал тихие, ободряющие слова Шедлетского. Он чувствовал, как тяжесть понемногу отступает, уступая место странному, забытому чувству общности. Он был частью этого тихого, немого соглашения, этого микромира, где главной проблемой была неидеальная коса. Через несколько минут, наполненных мягкими указаниями и сосредоточенным молчанием, Гость отступил. — Вроде готово, — произнес он, и в его голосе звучала неуверенность и сомнение, смешанные с надеждой. Эллиот поднял руку и осторожно потрогал косу. Она была немного неровной, где-то слишком тугой, где-то, наоборот, слабой. Далекая от идеала. Но она была заплетена. Он повернул голову и увидел лицо Гостя — усталое, но светящееся тихой, сдержанной гордостью и таким облегчением, будто он только что одержал важнейшую победу. — Спасибо, — тихо сказал Эллиот, и его голос дрогнул. — Получилось... хорошо.. Затем он молча отвернулся и отошел в свой угол, к камину, оставив их заниматься дальше, но уже с волосами Билдера. Его пальцы все так же время от времени касались неидеальной, но такой дорогой косы на его затылке. Он сидел, закрыв глаза, и сквозь непривычную легкость на затылке сквозь кожу просачивалось тепло от камина и тепло человеческих прикосновений, которые запомнили его волосы. На секунду ему показалось, что та тяжесть, что впилась в самые кости, наконец-то отпускает. Он почти поверил в этот жалкий, бутафорский мирок, в это подобие уюта, в эту иллюзию, что они могут быть просто людьми, а не шестеренками в чужой смертельной игре. И именно эта мысль — мысль о игре — стала тем самым крючком, который зацепил самое дно его памяти и выдернул оттуда все, что он пытался загнать поглубже. Вместо бархатистой тишины в ушах вдруг зазвенело предсмертное шипение. Вместо тепла камина он почувствовал липкую прохладу кухни, запах теста, перца и чего-то медного, что он тогда списал на испорченное мясо. Вместо лёгкости в руках — шершавая рукоятка тесака, идеально лежащая в его ладони. И тишину. Такую же мёртвую, как и здесь в самом начале. Только там её нарушал лишь ровный, методичный стук ножа по разделочной доске. Он дал себе хлесткую пощечину, но выпроводить остальную часть мыслей не удалось. «Я должен был быть там. Не здесь, в этой ложной безопасности, а ТАМ. На своём месте. Там, где от меня есть толк — чинить и помогать, а не ломать. Я мог его прикрыть. Отвлечь убийцу. Что-то сделать...» Но тебя там не было, — холодно отрезала мысль. — Он не выбрал тебя в тот раунд. Ты даже не получил шанса попытаться. Ты просто сидел здесь, в безопасности, и ничего не делал. И теперь ты позволяешь им заплетать себе косы ни за что. Он резко открыл глаза. Его взгляд упал на Дуссекара, который молча сидел рядом с Тафом. Невозможно было определить, оправился тот или нет, его взгляд был спокоен и внимателен, но осадок в глубине души все равно остался. Тепло от камина стало обжигающе ядовитым. Легкость от аккуратной косы — невыносимой. Эта мимолетная, хрупкая связь с другими оказалась не спасением, а безжалостным напоминанием. Напоминанием о том, что он здесь, живой, позволяет трогать свои волосы и чувствует благодарность, в то время как кто-то другой навсегда поменялся в этой темноте. И он даже не возымел возможности это изменить. Любая доброта, проявленная к нему, любая попытка встроить его в эту пародию на команду, была незаслуженной милостыней, подачкой, которую он, недостойный, принял с благодарностью. Он — волк в овечьей шкуре, которого по ошибке загнали в загон к овцам, и теперь он вынужден притворяться, боясь, что они почуют на нём запах крови и старого, запёкшегося греха. И от этого осознания стало в тысячу раз гроше. Воздух в лобби, еще недавно наполненный редким, но искренним смехом и мирным гулом голосов, снова изменил свою плотность. Теперь он сжимался вокруг Эллиота, становясь тягучим и вязким, как остывающая смола. Тяжесть исходила не от всех собравшихся, а из одного, конкретного угла, где он сидел, сгорбившись, в кресле, словно втягивая в себя весь свет и звук, уплотняя пространство вокруг себя до состояния свинца. Отблески огня камина скользили по его неподвижной фигуре, подчеркивая резкие, угловатые линии плеч и спины, застывшие в немом напряжении, но не способные пробиться сквозь ледяную скорлупу, в которую он заключил себя. Даже тени, казалось, сторонились его, ложась чуть дальше, образуя неестественно четкую границу. Он машинально касался аккуратной, чуть неровной косы, заплетённой грубоватыми, но удивительно старательными руками Гостя 1337. Всего час назад это прикосновение вызывало странное, тёплое чувство принадлежности, смутной связи с другими. Сейчас же пальцы ощущали лишь грубую текстуру собственных волос, каждый завиток и шероховатость, а в голове, словно набат под сводами пустого собора, стучал один и тот же навязчивый, гнетущий ритм: «Ты снова ничтожество. Даже не задумывался, что без тебя могут пострадать куда сильнее. Снова пытаешься сделать вид и заставить проверить самого себя, что не плевать? ». Этот внутренний стук отдавался в висках тупой, монотонной болью, сливаясь с тиканьем старинных часов где-то в глубине зала. Раунд начался не звуком, а ощущением — резким, болезненным толчком сознания, будто внутренности вывернули наизнанку. И вот он уже стоял посреди мрачного, заброшенного подобия завода. Воздух здесь был густым и едким, пахнущим чем-то противно сладковатым, ржавчиной и старым, почти въедающимся в ноздри, подобием мятному запахом , который въелся в самые стены. Где-то капала вода, ее металлический стук отдавался эхом в чреве огромного цеха. Но на этот раз Эллиот был не здесь. Его тело двигалось на автомате, послушная кукла: он подошёл к генератору, пальцы привычно потянулись к проводам, холодным и шершавым на ощупь. Но разум был там, в лобби, у камина, где Дуссекар смотрел в пустоту мёртвыми, остекленевшими глазами, и этот взгляд прожигал Эллиота насквозь, оставляя на душе новый, невидимый, тлеющий ожог. «Я должен был ...» Его пальцы, обычно такие точные и быстрые, дрогнули. Провод соскользнул, искры полыхнули ослепительно яркой, синей вспышкой, и оглушительный, унизительный «БАМ!» прогремел по всей локации, выдавая его положение с потрохами. Звук был физически осязаем, он ударил по барабанным перепонкам, вонзился в мозг и отозвался эхом в подвешенных на цепях металлических балках. Эллиот дёрнулся, сердце бешено заколотилось в груди — не от страха перед Убийцей, а от всепоглощающего, тошнотворного стыда. Идиот. Он, лучший сотрудник и лучший медик, знающий каждую шестерёнку в механизме, допустил такую детскую, позорную оплошность. И когда вообще Он, успел добавить такую функцию... Он услышал тяжёлые, быстрые шаги, от которых мелкая металлическая стружка на бетонном полу подпрыгивала и звякала, как костяные палочки. Из едкого, желтоватого тумана между ржавыми баками возникла знакомая, корчащаяся от ярости фигура — Джон Доу. Его деформированная рука-шип дёргалась, с неё стекали и испарялись в воздухе капли мерцающего, красного, двоичного кода, похожего на густую, неестественную кровь. Эллиот не побежал. Он замер, парализованный не страхом, а собственным отчаянием, густым и чёрным, как мазут, разлившийся по полу цеха. «Пусть. Пусть заберёт. Всё равно я здесь лишь обуза. Ненужный винтик, который только ломает механизм». Но прежде чем коготь ударил по праню, послышался сдвиг железа, а после звуки выстрелов. С боку промелькнула тень, Эллиот повернул голову в её сторону и увидел красную туррель созданную Билдермэном. Она не блокировала путь, но с ее появлением воздух вокруг Джона Доу словно загустел; его движения сразу стали затрудненными, медленными, будто он пытался бежать по плотному желе. Монстр с рёвом, больше похожим на скрежет перегруженного жесткого диска, развернулся к новому объекту, его внимание переключилось на источник раздражающего замедления. — Эллиот! — донёсся голос позади него, спокойный, собранный голос Строителя, четко прорезаясь сквозь грохот и рык. Эллиот отполз, волочась по пыльному, холодному полу, но его движения были вялыми, лишёнными цели, как у раненого животного, прижавшегося к земле. Он видел, как Гость 1337 метнулся вперёд, не уклоняясь, а наоборот, используя замедление, вызванное турелью. Солдат принял на себя следующий удар, который пришелся уже с меньшей силой; его лицо исказилось от боли, но он не отступил. Вместо этого он совершил мощное, отточенное движение и парировал атаку, отбросив когтистую руку, и тут же нанёс ответный оглушающий удар кулаком в голову убийцы, заставив того на мгновение замереть с ошеломлённым рыком. — Бегите, не стойте вы! — бросил он хрипло Эллиоту, его голос сорвался от напряжения, прежде чем он отскочил, продолжая отвлекать дезориентированного монстра на себя. Разум Эллиота пронзила очередная мучительная, острая мысль: «Вот. Опять. Кто-то страдает вместо меня. Платит за мою ошибку. Таскает на себе мой груз». Он заставил себя двигаться. Добежал до другого генератора, его пальцы скользили по холодным проводам. Его сознание было в густом тумане. Он не слышал предупреждающих криков других выживших, не улавливал привычных звуков приближающейся опасности — только приглушенный гул генератора и собственное тяжелое дыхание. Внезапно из-за угла, с тихим, испуганным всхлипом, выбежал Нуб. За ним несясь с подавленным из-за эффекта турели, но все еще яростным ревом, преследовал тот же Джон Доу. Эллиот стоял на пути. Он кинул пиццу Нубу, а в его голове промелькнула чёткая, холодная, как лезвие, мысль: «Принять удар. Искупить. Отработать свой долг. Перестать быть обузой». Но из тени, из-за груды ящиков, метнулась ещё одна фигура. Шедлетский. В его руках сверкнул меч, отливая холодным синим светом в ядовитом тумане. —Эй, кусок глючного кода! — крикнул он, и его голос звенел не страхом, а вызовом, почти лихой удалью. — Помнишь, как я тебя разгромил на SFOTH? Он сделал изящный, почти танцевальный выпад, и лезвие меча не нанесло раны, но чиркнуло по цифровой плоти, высекая сноп искр, и заставило Джона Доу отпрянуть с шипящим, раздражённым звуком, ошеломлённым на несколько драгоценных секунд. Этого хватило, чтобы Нуб скрылся в укрытии. Эллиот видел это, но видел как сквозь мутное, забрызганное грязью стекло. «Все спасают друг друга. Работают как один организм. Четко, слаженно, подстраховывая. А я... я сбой в этой системе. Я чужеродный элемент, который организм пытается отторгнуть, а они… они продолжают его встраивать обратно, тратя на это силы». Остаток раунда прошёл в подобном оцепенении. Его спасали. Его прикрывали. Они работали как отлаженная команда, а он был слабым звеном, балластом, который все тащили на себе, и каждый их взгляд, полный не упрёка, а озадаченной заботы, жёг его изнутри сильнее любого пламени. Когда последние два генератора заработали, и врата с низким, победным гулом открылись, Эллиот выбежал одним из последних, не оглядываясь, не чувствуя ничего, кроме леденящей пустоты и всепоглощающего, едкого стыда. Возвращение в лобби было похоже на возвращение в другой, чужой мир. Тот же камин, потрескивающий уютно, тот же мягкий, тёплый свет, льющийся из ниоткуда, те же стены, пожираемые уютными тенями. Но теперь здесь царила не натянутая, а почти домашняя, выстраданная атмосфера взаимопонимания. Дуссекар, живой и невредимый, тихо, односложно, но всё же разговаривал с Шедлетским, сидя рядом на диване. Гость 1337, стирая с лица капли грязи грубой тканью, и Нуб мирно сидели рядом на полу, молча, но не напряжённо, просто деля пространство. Даже Таф в своём углу выглядел менее угрюмым, он лежал на полу расскинув руки и смотрел куда-то в потолок выривывая что-то рукой. Их взгляды скользнули по Эллиоту, в них не было упрёка. Была лёгкая, непроизвольная озабоченность, мимолётное любопытство, тихий вопрос. Но для Эллиота, в его нынешнем состоянии, это было в тысячу раз хуже любого обвинения. Это была снисходительность к слабому. Молчаливая констатация его несостоятельности. Ещё одна пощёчина, от которой горит всё лицо. Он не выдержал. Резко развернувшись, он прошёл через главный зал, его шаги гулко отдавались по каменному полу, и толкнул массивную, тёмную дубовую дверь, ведущую «наружу». «Наружу» было условно. Перед главным зданием лобби расстилалась уютная, но абсолютно обманчивая имитация тихого городского уголка. Несколько таких же старых, но опрятных домиков с тёплым, приглашающим светом в окнах, который никогда не гас. Искривлённая, мощёная булыжником дорога, теряющаяся в розоватой, неестественно нежной и вечной дымке у горизонта. Воздух был тёплым и неподвижным, пахнущим озоном после дождя и сладковатым, искусственным цветением несуществующих растений. Вместо того чтобы сразу идти к озеру, Эллиот, движимый странным, почти мазохистским любопытством, толкнул дверь ближайшего домика. Она подалась беззвучно, без скрипа. Интерьер внутри был уютным и абсолютно безличным, как комната в стерильном отеле: простая кровать с идеально заправленным бесцветным одеялом, тумбочка, пустой шкаф. Всё было идеально чистым, стерильным и неживым. Ни пылинки, ни намёка на то, что здесь кто-то когда-то жил, дышал, существовал, оставлял следы. Он заглянул в другой дом — то же самое. Идеальная, бутафорская, стерильная клетка, стилизованная под уют. Эта тщательно сконструированная нормальность, это безупречное подобие жизни без самой жизни добило его окончательнее любого кошмара. Это был самый изощрённый плод больного воображения Создателя этой игры — не просто мучить, но давать надежду на нормальность, которая оказывалась пустышкой, картонной декорацией. Он вышел, и его будто вытолкнула наружу эта давящая, абсолютная пустота. Он медленно побрёл по дороге к огромному, зеркально-спокойному озеру, в котором отражался вечный, застывший персиковый закат. Небо было похоже на разлитую акварель — плавные мазки абрикосового, сиреневого, нежно-розового, цвета увядающей, но никогда не увядающей розы. Красиво, до тошноты красиво, и абсолютно фальшиво, как открытка. Он дошёл до конца небольшого деревянного причала, почувствовав под ногами упругую податливость старого, отполированного временем и несуществующими волнами дерева, и опустился на него, свесив ноги над абсолютно неподвижной, тёмной, как чернила, водой. Она была густой, маслянистой на вид, и не отражала ничего, кроме самого Эллиота— его искажённое, размытое, потерянное отражение тонуло в этой чёрной, бездонной глади, казалось, вот-вот канет в небытие. Тишина здесь была оглушительной, физически давящей. Ни ветерка, ни шелеста листьев, ни плеска воды, ни стрекотания цикад. Только мертвая, абсолютная тишина, в которой звенели собственные предательские мысли, громкие, как сирена, и стук собственного сердца в ушах. «Бесполезный. Не смог помочь. Подвёл. Слабая ссылка. Все они справляются, держатся, находят в себе силы шутить, молчать, просто быть... даже для этой пародии на нормальность, а ты... ты даже в этой идеальной, безупречной тюрьме не можешь найти себе места. Ты лишний везде. Здесь. Там. Везде». С внезапной, яростной решимостью, рождённой от этого осознания, он резко протянул руку вперёд, за край причала, — не к воде, а в пустоту, в сторону этого прекрасного, лживого горизонта, туда, где, казалось, можно куда-то уйти. Его пальцы, его запястье, его локоть упёрлись во что-то невидимое, плотное и упругое. Оно было похоже на бесконечно глубокое, вязкое, живое желе. Оно не сопротивлялось агрессивно, а просто... поглощало его руку, не пуская дальше, с ленивым, абсолютно безразличным сопротивлением. Он мог засунуть руку по локоть в эту пустоту, но дальше — нет. Предел. Абсолютная, непреодолимая стена. Граница клетки, о которую бились миллионы таких, как он. Вся его ярость, всё отчаяние, вся боль, вся ярость разбились об это тихое, мягкое, безразличное «нет». Рука бессильно упала на колени, онемевшая и холодная, будто не его собственная. По его щекам, по которым всегда так весело рассыпались веснушки, покатились слёзы. Горячие, молчаливые, предательские. Они были густыми и солёными, оставляя на коже ощущение чистоты и облегчения, которого он был недостоин. Он даже не заметил, как они потекли. Он просто сидел и смотрел в фальшивое персиковое небо, чувствуя, как внутри него, с тихим, окончательным хрустом, разбивается что-то важное и последнее, что еще держало его на плаву, какая-то последняя иллюзия. — Элли? Голос прозвучал тихо, осторожно, почти беззвучно, сзади. Он был знакомым, но сейчас звучал по-новому. В нём была тихая, усталая, но живая, искренняя ттревог. Эллиот не обернулся. Он лишь сглотнул колючий, горячий ком в горле, чувствуя, как новые предательские струйки текут по его щекам, капая на потертые доски причала. Он знал, кто это. Это был Севен. Единственный, чья грусть, чья боль, как он уже смутно, интуитивно чувствовал, была в тысячу раз глубже и страшнее его собственной. Единственный, кто мог понять цену этого молчания. — Элли, — повторил Севен, уже ближе. Его шаги поскрипели по старому дереву причала, мягкие и неуверенные, будто он боялся спугнуть хрупкое молчание. — С тобой... всё в порядке? Эллиот зажмурился, чувствуя, как влага на его ресницах сливается в сплошную пелену. Он не мог ответить. Он мог только сидеть и молча смотреть на вечный, безразличный, прекрасный закат, а за его спиной стоял человек, который, казалось, знал о пропасти всё, и всё же подошёл к её краю, чтобы просто спросить. Не требуя ответа. Просто побыть рядом.