Dėl jos esu aš čia

Утро выдалось тихим и немного прохладным, свет раннего солнца пробивался сквозь полуприкрытые шторы, заливая комнату мягким золотистым светом. Амелия проснулась первой. Некоторое время она просто лежала, слушая ровное, спокойное дыхание Лукаса, чувствуя его тепло рядом. Его рука всё ещё была на её талии, будто он даже во сне не хотел её отпускать. Она осторожно повернула голову — его блондинистые волосы были чуть взъерошены, а на лице сохранялось удивительно мирное выражение, которое редко можно было увидеть, когда он бодрствовал. Казалось, что в этот момент все его внутренние тревоги отступили. Амелия тихо выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить его, и прошла на кухню. Там она достала турку, взяла из шкафа кружки и кофе. Звуки утренней рутины — тихий плеск воды, скрип дверцы шкафчика, мягкое шипение турки — наполняли квартиру особым уютом. Через несколько минут в дверях кухни появился Лукас, всё ещё сонный, в футболке и с чуть осипшим голосом. Он молча подошёл к ней, обнял сзади и уткнулся лицом в её шею. Это было без слов, но так тепло и просто, что Амелия почувствовала, как её тревоги из-за несказанного снова прячутся куда-то глубже. — Как ты? — спросила, когда почувствовала как на ее щеках появился легкий румянец. — Отлично, а ты? — он взъерошил ее каштановые волосы и сел на табуретку. — Тоже хорошо, — она налила кофе и поставила чашки на стол, — через час кружок, помнишь? Она села напротив него и сразу же отпила немного кофе. — Да, помню, — он кивнул и немного протер глаза, чтобы лучше проснуться, — кого сегодня читаем? — Доминикас Радзявичюс, — тихо ответила Амелия, — ты не против? — Я наоборот за, — Лукас взял пучку сигарет с подоконника и, взявши сигарету, быстро зажег ее спичкой, — ведь это именно то, чего хотел мой отец. Я рад, что ты нашла его стихи. Амелия улыбнулась, пока наблюдал как он пьет кофе и делает новые затяжки. Они сидели напротив друг друга, не торопясь, обмениваясь редкими взглядами. Утро было одним из тех, когда слова лишние, а после их разговора тишина между ними казалась самым искренним подтверждением близости. Они быстро собрались, кидая друг другу короткие взгляды. Амелия застёгивала пальто, чувствуя, как его присутствие всё ещё держит её в каком-то особом тепле. Лукас молча накинул пальто, поправил его, и мимолётно коснулся её плеча, будто случайно, но в этом касании была та же мягкая забота, что и вчера вечером. На улице их встретил прохладный утренний воздух, лёгкий туман висел над крышами, а мокрые булыжники отражали бледное солнце. Они шли рядом, шаг в шаг, без лишних слов, будто оба боялись спугнуть хрупкое утреннее спокойствие. Никто не торопил события, но Лукас все равно несколько раз касался ее руки, чтобы проверить ее реакцию. Амелия не убирала руку, а наоборот пыталась подходить к нему ближе. Он это замечал и в конце концов взял ее руку. Они оба улыбнулись и отвели взгляды как маленькие дети. Уже взрослые люди, но сейчас они чувствовали себя как подростки, у которых была первая любовь. Иногда он чуть наклонял голову, чтобы посмотреть на неё, но быстро возвращал взгляд вперёд. Амелия ловила эти моменты, и в груди становилось теплее. Она знала, что сегодня им предстоит быть в книжном кружке, среди детского смеха и шуршания страниц, и это тихое утро было как маленькое предисловие к дню, который уже стал для неё особенным. В книжном кружке царила особая атмосфера — запах старых и новых книг смешивался с лёгким ароматом свежесваренного кофе из соседнего зала, который сделал Повилас. В небольшой комнате, где обычно собирались дети, стояли низкие стеллажи с яркими иллюстрированными изданиями, а посередине — ковёр с разноцветными подушками. Лукас помогал детям рассесться, а Амелия держала в руках тонкий сборник стихов с потрёпанной обложкой. На титульном листе значилось имя, которое она уже знала, но теперь видела его иначе: Доминикас Радзявичюс — отец Лукаса. Лукас сидел рядом с Амелией и смотрел на сборник стихов, который она положила себе на колени. Обложка была выцветшей, с золотистыми буквами: "Я литовец". Амелия с лёгким волнением взяла книгу, провела пальцами по неровному корешку. Ей показалось, что бумага хранит тепло чужих рук, и это тепло — детство Лукаса. Она знала, что для него эти стихи — не просто слова, а часть того, кого он потерял. Она встала и обратилась к детям: — Сегодня я прочитаю вам стихи литовского поэта Доминикаса Радзявичюса. Это малоизвестный, но в тоже время очень важный автор. Он писал так, что его слова можно услышать сердцем. Дети притихли, а Амелия открыла книгу и начала: "Gyventi ar mirti?" (Жить или умереть?) Gyventi ar mirti? Ką darysi, kad gyventum? Visi bando išgyventi mirusiųjų pasaulyje. Ar aš kvėpuoju? Silpnas eis į kovą, ir į vandenį įkris. Kiek dar žmonių kentės ir sau meluos? (Жить или умереть? Что сделаешь чтобы жить? Все пытаются выживать в мире мёртвых Дышу ли я? Слабый в бой пойдёт, И в воду упадёт Сколько ещё народу страдать И себе врать?) Она читала медленно, с лёгкой паузой между строчками. В её голосе звучала нежность, а каждое слово будто находило отклик даже у самых маленьких. Взрослые, сидевшие в дальнем углу, тоже слушали. (Mes pardavėme sielas mainais už laisvę, bet tik tada supratome, kad buvome apgauti.) Мы продали души в обмен на свободу но только потом поняли мы, отдались обману Лукас наблюдал за ней. Он редко позволял кому-то читать отца вслух, но сейчас внутри было странное чувство — как будто Амелия стала посредником между прошлым и настоящим. После чтения несколько малышей захлопали в ладоши, а один мальчик спросил: — А он писал ещё? Лукас улыбнулся: — Писал. Много. Мы можем принести в следующий раз ещё стихи. Когда дети вернулись к своим раскраскам, Амелия тихо сказала ему: — Твой отец писал очень светло. Даже о грустном. Лукас посмотрел на неё и кивнул: — Да. Он верил, что даже в темноте есть место свету. Она улыбнулась, но в глубине души почувствовала укол вины — ведь она всё ещё прятала от него правду о записке и о себе.

***

Амелия вернулась домой, когда вечер уже начал затягиваться синевой. Воздух в подъезде был холодный и пах сыростью, и с каждым шагом к двери её сердце билось чуть быстрее. Вспоминая кружок, детский смех, и как Лукас тихо смотрел на неё, пока она читала стихи его отца, она чувствовала тепло внутри. Но вместе с этим — тень. Дверь открылась быстрее, чем она успела вставить ключ. На пороге стоял её отец. Он был в домашней рубашке, но взгляд — тяжёлый, внимательный, тот, от которого невозможно увернуться. — Где ты была? — спросил он ровно, без приветствия. В его голосе не было открытой агрессии, но был тот ледяной контроль, который всегда заставлял её внутренне сжиматься. Он отступил в сторону, пропуская её в квартиру. Амелия прошла, чувствуя, как его глаза скользят по ней, будто проверяя каждую деталь: как она одета, усталость на лице, волосы, которые всё ещё пахли улицей и, возможно, Лукасом. В гостиной горел свет. Он закрыл за ней дверь и шагнул ближе. — Я ждал тебя раньше, — произнёс он тихо, но с оттенком, от которого ей стало не по себе. — С кем ты была? Она сняла пальто и, не глядя на него, повесила на крючок. — С друзьями, — сказала она как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он хмыкнул, но это был не смех, а проверка. — С друзьями? — повторил он, словно примеряя это слово на вкус. — И кто именно из этих "друзей"? Это тот парень, который тебе помогает адаптироваться в городе? Амелия замерла. Он всегда знал больше, чем говорил. В этом была его работа, его сущность. — Он был один из, — выдохнула она, но сама почувствовала, как эта половинчатая правда повисла в воздухе, слишком лёгкая, чтобы быть убедительной. Он посмотрел прямо в глаза, долго, молча, и она почувствовала, как будто он уже прочёл всё, что она хотела скрыть. — Амелия, ты же знаешь, я всё узнаю. Всегда, — сказал он наконец тихо, но с той стальной ноткой, от которой по коже побежали мурашки, — Я схожу в магазин. Хлеб закончился. Она кивнула, но внутри всё сжалось — потому что он и правда мог. И если он узнает кто такой Лукас, про записку, книжный, про всё остальное — это будет началом конца. Йонас быстро надел пальто и вышел из квартиры. Амелия зашла в комнату и закрыла дверь. Из заднего кармана она достала вторую записку от Юлиуса. Когда она лежала перед ней на столе сейчас, она чувствовала себя опять виноватой. Потому что так и было. Она обманула Лукаса, Аланаса, Йокубаса, Эмилию, Повиласа, но в первую очередь себя. Ее все время настигает тяжелая реальность, что ее отец это человек, который поймал близких друзей Лукаса: Антанаса и Юлиуса. Им грозит тюрьма и ссылка. И когда они смогут вернуться это только вопрос времени и их выдержки в суровых местах, где не людские условия. Была большая проблема: Лукаса могут уже начать искать. Но после того, что в последнее время вытворяла Амелия, было чувство, что Йонас больше не будет делиться с ней более откровенной информацией, а только короткой. И сейчас был ее шанс. Она спрятала записку и вышла из комнаты, беря с собой свечку, которую она зажгла. Магазин находился в десяти минутах от дома, по этому в суме у нее было пятнадцать минут времени. Амелия зашла в соседнюю комнату. Шторы были закрыты, что делало помещение очень темным. Свет она не намеревалась включать, только маленький огонь от свечи давал ей возможность видеть. Амелия подошла к столу и начала его обыскивать. Йонас доверял своей дочери, по этому некоторые документы мог оставлять дома. В верхних полках ничего не было, кроме о досье про мелкие нарушения. Видимо бумажки о Антанасе и Юлиусе было в архиве на его работе. Во второй тоже ничего. А в самой нижней полке абсолютно свежий шрифт на бумаге. Она поставила свечку на стол и начала читать. На бумаге был официальный отчёт, напечатанный на машинке ровными, чёткими строками. Запах свежей краски от шрифта был таким явным, что Амелия поняла — документ сделали буквально сегодня или вчера. В заголовке значилось: "Оперативная сводка №47". Текст начинался сухими формулировками: "По сведениям, полученным от агентурной сети, в городе могут находиться лица, причастные к антисоветской агитации и распространению запрещённой литературы. Личности фигурантов установить не удалось. По косвенным данным, их количество составляет от трёх до пяти человек. Все они мужчины и одна девушка в возрасте от 23 до 50 лет. Предположительно связаны с ранее выявленными элементами, действующими в Вильнюсском и Каунасском округах." Дальше шли инструкции: проверить несколько квартир и мастерских в старом городе, провести наблюдение за книжными лавками, где собирается молодёжь, и особенно обратить внимание на "культурные мероприятия, связанные с поэзией и музыкой". Амелия замерла, когда взгляд наткнулся на отдельный пункт: "Отдельно: установлено, что среди подозреваемых есть человек, предположительно связанный с погибшим литератором, автором запрещённых произведений. Возможно, его сын или близкий родственник." У неё по спине пробежал холод. Даже если имени пока нет, направление поиска уже намечено. Они уже сужают круг, и вопрос только во времени, когда в сводках появится фамилия Лукаса. В конце отчёта были фамилии ответственных — среди них чётко выделялось имя её отца, Йонаса Казлаускас, жирным шрифтом, как куратора операции. Амелия быстро вернула лист на место, но пальцы дрожали. Теперь она знала: охота началась, просто пока что её мишень ещё в тени. Она взяла ручку и листок из кармана и быстро написала места, где могут обыскивать и искать всех. Ее взгляд перешел на часы, которые висели над дверью в комнаты. Йонас скоро должен вернуться. Амелия быстро взяла свечку с запиской, чувствуя как она начинает таять и капли воска стекают к ее пальцам, и вышла из комнаты отца, быстро входя в свою комнату, которую она закрыла.

***

Они сидели в тесной кухне квартиры Аланаса. На столе остывал чай, и только тихое тиканье часов нарушало паузу, которая затянулась. У него квартира была больше, ведь его родители были инженерами, которые занимались по производству строительных материалов с применением химических технологий, лакокрасочные производства. Своего сына они сразу смогли обеспечить квартирой, в которой находилось очень много вещей, которые обычные советские люди не могли позволить. Тёмный паркет и обои с едва заметным текстильным узором придавали помещению солидность, а высокие потолки и зеркала в прихожей делали его светлым и строгим. В гостиной диваны с бархатной обивкой стояли вокруг журнального столика, а вдоль стены тянулся шкаф с чешским хрустальными бокалами, книгами в кожаных переплётах и аккуратными сервизами. На камине мерцали золотые часы, а ковёр ручной работы приглушал шаги, делая помещение тихим и аккуратным. Также стоял японский телевизор. Кухня с окном была светлой и функциональной, на полках стояли сервизы, а рядом — холодильник "Бирюса", стиральная машина и магнитофон "Sharp". Балкон с креслами и горшками с цветами напоминал мини-оранжерею, уютно контрастируя с дисциплинированной строгостью квартиры. — Что-то в последнее время слишком много "случайных" проверок, — первым заговорил Повилас, крутя в руках спичечный коробок. — Сначала возле магазина поэта в Каунасе, потом в книжной лавке у нас. — Это ещё ничего, — вставил Йокубас, опершись локтями о стол. — Я дважды видел одного и того же типа в плаще возле студии. Не думаю, что он просто любит холодную погоду. Аланас хмуро взглянул на него: — Может, ты просто нервничаешь после истории с Антанасом и Юлиусом? — Нервничаю? — Йокубас горько усмехнулся. — Двух наших друзей увели, и мы даже толком не знаем, где они. А хотя нет, — начал он говорить с сарказмом, — Они в тюрьме, а потом их ждет ссылка. Думаешь, у меня есть повод быть спокойным? Эмилия, сидевшая рядом с Лукасом, тихо сказала: — Они что-то ищут. Точнее кого-то, а именно нас. Лукас молча слушал, сжимая кружку, словно это помогало ему собраться с мыслями. — Но пока не знают, кого именно, — продолжала Эмилия, — поэтому действуют осторожно. Проверяют наши привычки, кто с кем встречается, куда ходит. Они расставляют сети. — И, судя по всему, уже что-то нашли, — добавил Повилас, — иначе не было бы таких "совпадений". Магазин поэта, книжная лавка, студия. Всё слишком точно. Йокубас скрестил руки на груди: — Мы не можем просто сидеть и ждать. Нужно понять, кто стоит за этим и что именно ищут. — Но у нас нет ни имени, ни адреса, — мрачно заметил Аланас. — И пока так, любое движение может быть последним. Повилас кивнул, и его взгляд упал на руки: — Значит, нам нужно действовать так, чтобы они не догадались о нас раньше времени. Пока вы останавливаете концерты, а скажу Амелии, что мы закрываем литературный кружок. Все посмотрели друг на друга, и напряжение в комнате стало почти осязаемым. Каждый понимал: пока они сидят здесь, обсуждают и планируют, реальность вокруг них становится всё более опасной, а шаги противника — всё ближе. — Тогда решено, — сказал Лукас, наконец, — нам нужно опуститься на дно. Тишина снова повисла над кухней, теперь уже как пауза перед следующим ходом, когда каждый понимал, что игра только начинается.