Убей меня нежно...

Мун Джо ревнует… Незнакомое чувство печёт грудину, вызывая вспышку ослепительной ярости. Она растекается по телу жаркими всплесками в такт учащённым ударам сердца, обмывая каждую клетку трепещущего от негодования существа. Побуждая к необдуманным действиям. Любимый танцует среди столиков. Поднос с чашками звенит в тонких руках при каждом изящном движении, будто наигрывая незатейливую мелодию для танца. И парень действительно кружится вихрем, стараясь уделить внимание всем посетителям его кофейной. С ним щебечут девушки, расхваливая новинку заведения «Красное, чёрное, ноль» и слёзно прося поделиться рецептом, хотя всеми намёками кричат, что им нужно совсем иное. Парни и мужчины в открытую предлагают уединиться, для пущей наглядности хватая за задницу и обижаясь, когда парень грациозно упархивает из их лап и вежливо спрашивает, принести ли ещё чего-нибудь. Мун Джо сидит за столиком у окна, прихлёбывая из крошечной чашечки ароматный чай. И пристально наблюдает... Еле сдерживает неодолимое желание убить всех, кто имеет наглость прикасаться к его сокровищу. Он с наслаждением рисует в голове, как вырывает красивые зубки несчастных девчушек, заставляя их захлёбываться кровью и отчаянным воплем. Как скальпелем методично вырезает яички и распиливает на кусочки член мудака, посмевшего облапать своими жирными, вонючими от пота, ладонями прелестные ягодицы его Лапули. — Милый! — мужчина вздрагивает, выныривая из кровавых грёз. — Что с тобой? Твой взгляд… Мун Джо следит за эмоциями на любимом лице. Видит лёгкий страх, затуманивший ясный взор. Но не замечает отвращения. Только… понимание… — Лапуля! — мужчина старается говорить спокойнее, но в голосе всё равно сквозит мертвенный холод. — Не позволяй чужим касаться себя. Если не хочешь, чтобы они удобрили землю раньше отведённого им срока. Ни страха, ни брезгливости. Лишь озорная усмешка украшает прекрасный лик Любимого, и вокруг словно стало светлее. — Мой Милый ревнует. Говорил же, не приходи сюда! На работе я подневольный… — Тогда бросай нахуй эту работу! — чеканит Мун Джо. Он вжимается в стул, сжимая и разжимая кулаки. Гнев кипит, разжигая кровь. Сознание окутано пороховой пылью. Одно неверное слово — и полыхнёт… Чон У хмыкает: — Ведёшь себя, как дитё… Он ходит по острому краю. Его жизнь с недавних пор превратилась в абсолютный риск. Но Чон У нравится ощущать этот душащий драйв, когда каждая секунда на счету. Каждый вздох…

Любить — значит стать в каком-то смысле отражением возлюбленного...

Чон У не произносит ни слова. Лишь три раза щёлкает пальцами. Улыбается, слыша тяжёлые шаги за спиной. Вечер. Последний посетитель уходит, заплатив щедрые чаевые. Дверь заперта на ключ. Все окна закрыты и затемнены непроницаемыми шторами. В помещении царит полумрак и напряжённая тишина. — Итак! — Чон У запрыгивает на барную стойку и кладёт ногу на ногу, расставив руки по бокам. — Я провинился перед своим ревнивцем. Чем же я могу искупить вину перед тобой, мой Милый? — чёрные глаза вызывающе щурятся, придавая взгляду демоническую остроту. Губы изгибаются в невинной усмешке, от которой веет жарким дыханием пламени. Мун Джо смотрит на Чон У, не мигая. Кажется, проникая взглядом в душу и расщепляя её на сияющие волосинки света. Желая поглотить. Медленно подходит, аккуратно вклиниваясь между разведёнными ногами. Склоняется к губам Любимого, почти касаясь его милой улыбки. — Ты играешь с огнём, Лапуля! — шипит Мун Джо, снова встречая вызов в чёрных глазах. — О, я люблю играть с огнём, Милый! Я обожаю, когда ты ревнуешь! Но, давай договоримся: убивать ты можешь только меня! Не нужно мочить жалких людишек. Они не стоят нашего времени! Что скажешь? Стройные ноги парня оплетают цепким кольцом талию мужчины, ревностно придвигая к себе ближе. Чон У прижимается к уху, ласково покусывая мочку и оттягивая до ноющей боли, горячо шепча. — Убей меня нежно… Хрипло смеётся, ощущая шершавые ладони, обхватившие шею. Чувствует на губах железный привкус жадного поцелуя, влажно, жарко вылизывающего его рот и забирающего тихий вскрик. Отвечает с яростным рвением, целуя глубоко, нетерпеливо, лаская языком каждый доступный лоскут. Слышит шуршание сброшенной с собственных плеч рубашки. Тянет вверх джемпер Мун Джо, путаясь в складках. — Нельзя! — длинные пальцы сковывают тонкие запястья, поднимая руки над головой. — Расцепишь руки — убью. Опустишь — закопаю заживо! Понятно? Чон У дрожит от возбуждения и предвкушения. Ему нравится холод приближающейся Смерти. Минута, секунда — и от него останется тлен. Потому что в этой жизни он никому не нужен. Кроме… — Да! — парень замирает. Мун Джо любуется. Поднятые над головой руки, скрещенные в замок пальцы. Обнажённое по пояс тело, тускло мерцающее под косым светом настольной лампы. Дрожащие ресницы томно прикрытых глаз, отбрасывающие причудливые тени на покрытые румянцем щёки. Испачканные кровью и слюной губы, прикушенные в волнении. Мужчина касается губ обманчиво нежно, целуя размеренно, наслаждаясь солоновато-горьким вкусом. Чувствует ответное боязливое движение и углубляет поцелуй, принуждая поддаться искушению и опустить руки в попытке притянуть ближе. Но Лапуля не отпускает его, целуя крепко, едва не вырывая из глотки последний вздох. При этом руки по-прежнему сцеплены и подняты над головой. — Хорошо! — шепчет Мун Джо в нежное прикосновение к раскрытым губам. — Продержишься ещё немного? Спускается к груди, не оставляя и сантиметра без алых отметин. С пошлым причмокиванием вылизывает торчащие соски, чередуя успокаивающие мазки языка с болью укусов, рисующих трещинки. Стягивает джинсы, удивляясь, с какой ловкостью Чон У елозит по краю столешницы, умудряясь сохранить равновесие. Ладонью оглаживает полностью затвердевший член, грубо стискивая в кулаке и наслаждаясь усилившейся пульсацией. — Мун Джо! — Чон У задыхается. Руки болят. Пальцы трещат. Сознание убегает от растущего напряжения. Сердце, громко стучащее в груди, будто съёживается под гнётом невидимой силы, сковавшей почти до разрыва. — Да? — слышит он издевательский смешок. Хватка на члене исчезает, а возбуждение всё крепнет, подпитываемое липким ужасом. Страхом, что его оставят тут… Рывок. Столешница издаёт жалобный треск, когда Чон У падает на неё грудью. Ноги разъезжаются в разные стороны. Шею снова сдавливают одной рукой. Кажется, всей ладонью обхватывая её. Головка крупного члена дразняще трётся об мокрые ягодицы, пачкая бронзовую кожу прозрачными каплями. Медленный толчок. Мун Джо движется бережно, по миллиметру входя. На мгновение застывает, теперь обеими руками обнимая тонкую шею. Сжимает сильнее с каждым ударом, с восторженным удовольствием ощущая под пальцами задушенные стоны и хрипы. Вбивается в податливое тело разрушительными толчками, вынуждая дрожать. Руки Лапули всё ещё подняты над головой. Мун Джо разрешает им захватить его в ослабевшие объятия, сдавив шею до хруста позвонков. Когда ноги Чон У отказываются стоять, Мун Джо опять поворачивает его к себе лицом, глядя в лихорадочно блестящие глаза, подёрнутые поволокой слёз. Обвивает чужими трясущимися ногами свою талию и снова входит, вжимая спиной в ходящую ходуном столешницу. Бесцеремонно распирает горячие стенки, скользя по ним и, кажется, доставая яростными ударами до самого сердца. Терзает несдержанно кричащие губы, разделяя приторную сладость крови. Украшает синяками нежную шею, сдавливая её ладонью и кусая, языком ощупывая загнанный пульс и дрожь от непрекращающихся хрипов. И вновь, и вновь погружаясь в пышущее нутро, подводя к краю. — Милый, убей меня… Я не выдержу… Лапуля скулит. Сильнее сжимает ногами талию Мун Джо, давая проникнуть глубже. Не чувствует рук. Не ощущает собственного дыхания. Только удары внутри и жалящие поцелуи на губах греют сладкой болью, напоминая о том, что он всё ещё жив. — Кончай, Лапуля! — слышит парень ласковый приказ. И срывается в бездну… Или взлетает в далёкое небо, усыпанное солью сверкающих звёзд. Они вспыхивают, обласкивая кожу нестерпимым жаром. Сливаются воедино где-то в груди и опаляют огнём… всё… Чон У думает, что умер. Но разве после смерти можно чувствовать поцелуи, щемящие сердце? Сильные руки, бережно прижавшие к широкой груди, держа точно в колыбели? Разве можно видеть родные глаза, смотрящие с мягким прищуром? И слышать красивый голос, шепчущий: — Что ж, Лапуля! Хороших мальчиков можно убивать только нежно…