Рим(минг)ская империя Хан Джисона

А надо было в гугл хроме

Удалять открытые закладки.

Anacondaz — «Сядь мне на лицо»

«Горячий красавчик ублажает лучшего друга языком», «Твинк с пышными бедрами сидит на лице мускулистого бойфренда», «Качок целуется взасос с дырочкой пассива». Джисон неверяще моргнул, глядя на историю браузера в компьютере Минхо. Своего соседа по квартире и по совместительству самого близкого друга, с которым они знали друг о друге практически всё. Оказалось, не совсем всё. Среди поисковых запросов типа «рецепт сундубу чиге» и «как сказать на кошачьем я твой друг» каким-то образом затесалось вдруг вот это. Не то чтобы Джисон намеренно искал компромат и тем более что-то личное. Он иногда пользовался ноутбуком Минхо, когда свой оставлял в офисе. Тот вовсе не был против — они были знакомы со старшей школы и дружили с тех же времен. Хан на днях уже брал чужой ноутбук, и теперь просто хотел быстро найти вкладку с сериалом именно на той серии, где остановился. Но взгляд зацепился за кое-что интересное. И, ладно, окей, каждый дрочит как он хочет — Джисон ни в коем случае не осуждал. Просто он все годы знакомства думал, что Минхо не заинтересован ни в чем… таком. Минхо был хоть и с легкой сумасшедшинкой, но при этом все равно очень милым, мягким и вежливым. Про таких обычно говорят «домашний мальчик». Именно благодаря Минхо у них в квартире всегда была нормальная еда и самый настоящий уют, а не помойка с дикими опоссумами, как в комнате Джисона в родительском доме. Минхо увлекался готовкой, танцами и, видимо, сидением на чьем-то лице. Джисон даже подумать о таком не мог. Минхо давно ни с кем не встречался и уж тем более не был замечен за поиском партнера для секса на одну ночь. Минхо весь состоял из пушистых свитеров, молочно-розовых кардиганов, странных шуточек, статуэток с котятами и персиковых тинтов для его пухлых сочных губ. Джисон — по ощущениям, примерно через миллион лет — все же находит свой сериал и включает серию, на которой он остановился. Он смотрит еще одну, но не запоминает абсолютно ничего, потому что мысли плавают где-то очень далеко. Хан вздыхает и включает видео заново. Ему внезапно становится нестерпимо любопытно. Как бы хён хотел, чтобы это было? Чтобы ему предложили или он сам? Он бы был тихим или издавал милые нуждающиеся звуки? Уверенно обкатывал лицо и насаживался на язык или пытался отстраниться в смущении, заставляя сжимать пальцами свои роскошные пышные бедра? Они никогда не обсуждали кинки друг друга, но теперь Джисон ощущал острую необходимость узнать, как бы Минхо понравилось больше. Спросить прямо, конечно, было бы слишком неловко. Поэтому целую неделю Хан провел как на иголках, то и дело надолго уплывая в свои мысли. Он без конца зависал между влажными фантазиями, где его лучший друг сладко мурчит или даже постанывает в голос, сидя у него на лице и шипя, когда чувствительная кожа промежности трется о свежую, едва заметную щетину на подбородке. Джисон и сам не ожидал, но все его существование вдруг свелось к одной маниакально навязчивой мысли — отлизать Минхо. — Всё хорошо, Джисон-а? — мягко спрашивает тот, осторожно касаясь запястья. — Да, хён, прости, — хрипит Хан и облизывает губы, возвращаясь в реальность. «Просто, знаешь, подумал, что ты мог бы меня придушить своими изумительными бедрами. Ничего такого, все друзья о таком иногда думают, правда ведь?» Хан мысленно дает себе пощечину и борется с желанием поорать в морозилку, чтобы немного охладиться. В другой день он потерпел грандиозное фиаско прямо во время завтрака, когда, задумавшись, начал вдруг творить непотребства с круассаном. Он буквально запустил внутрь язык, чтобы вылизать изнутри ванильную начинку. Пожалуй, такими пунцовыми щеки и уши Минхо он еще никогда не видел. Когда Джисон без задней мысли стер из уголка губ светлую сладкую каплю и облизал палец, тот и вовсе скомкано извинился и сбежал в свою комнату.

❀❀❀

— Джисон-и, ты не против, если к нам заглянет Хёнджин? К Хёнджину у Хана было особое отношение. Мягко говоря, он был не против гостей в их квартире, но абсолютно точно против Хёнджина. Причина банальна, как подростковая драма: друг Минхо с танцев был до неприличия красив и при этом не стеснялся распускать руки. Он трогал Минхо за плечи, вис на нем, ерошил волосы и совершенно не смущался шипящих угроз фритюрницей, которые получал от цундере-хёна. Да, Джисон ревновал, и что вы ему сделаете? Всё это время он думал, что ревнует по-дружески: ну, знаете, эта абсолютно гетеросексуальная ревность, когда тебе не нравится, что внимание лучшего друга приходится делить с каким-то до опизденения красивым хорьком. Сейчас Джисон почти готов признать, насколько сильно он заблуждался годами. Потому что Минхо как кот. Сначала он долго упрямился, делал вид, что его не интересуют все эти телячьи нежности и показывал недовольство самыми очевидными способами, а потом резко приходил, ложился под бок и ластился к рукам с таким видом, будто пятнадцать минут назад это не он расцарапал в ярости тебе всё лицо в кровь и лоскуты. И Джисон бы предпочел, чтобы это был исключительно его кот. — Конечно, хён. Я не против, — улыбается он. Если честно, он почти сразу благополучно забыл об этом разговоре, а потому через несколько дней совершенно случайно произошел киновечер, потому что Хёнджин пришел к Минхо, а Джисон притащил в гости Чана, с которым они смертельно вымотались в качалке и решили позависать дома, чтобы хоть немного вернуться к жизни. Хёнджин устроился головой на коленях Минхо и то и дело потирался о них щекой. — Хён, твои ножки гладкие, как у айдола. В доказательство он вверх-вниз провел раскрытой ладонью по открытому домашними шортами бедру. Вообще они смотрели какой-то боевик, где необоснованных взрывов было куда больше, чем сюжета, и хрустели чипсами. Но по факту смотрел фильм только Минхо, потому что Хёнджина больше привлекали чужие голые коленки, Чан пялился на Хёнджина как простолюдин, впервые узревший английскую принцессу, а Джисон… Ну, он сгорал от ревности пополам с тлеющей яростью каждый раз, когда красивые полные губы Хёнджина как бы случайно касались священного бедра его хёна. Единственной пульсирующей мыслью было спихнуть Хёнджина на пол и наставить на светлой коже Минхо розовеющих отметин — не болезненных, но заметных. Чтобы все вокруг видели и даже не думали посягать на святыню Хан Джисона. Он мысленно взвыл: тяжеловато быть ревнующим собственником, когда объект твоей привязанности тебе нисколечки не принадлежит. Чан рядом неловко прокашлялся, глядя на задравшуюся футболку потягивающегося Хёнджина. В голове Джисона немедленно возник план. Остается только надеяться, что Хёнджин не против невысоких качков, готовых при любом удобном случае самоотверженно лечь в лужу, чтобы он не запачкал свои новенькие сверкающие ботинки. — Если бы мы попали в боевик про апокалипсис, кем бы вы были? — будто бы невзначай закидывает удочку Джисон, изо всех сил делая морду кирпичом, чтобы никто не просек шкурный интерес. Хёнджин на секунду отрывается от примагничивающих его совершенных коленок Минхо. — В том меме был кто-то типа обычного прикольного чела, который ничего не умеет, а просто красивый? — спрашивает он. — Там есть талисман, — отвечает Минхо. — Но эту роль я бы отдал Хани. Хёнджин фыркает и взмахивает своими блестящими волосами — серьезно, Джисон даже знать не хочет, сколько времени и денег отнимает у него уход за этим хорёчьим хвостиком. — Я думал, Джисон — это парень, который погибнет первым, — не слишком дружелюбно тянет Хёнджин, зарабатывая возмущенное «эй». — Чан точно будет лидером команды, — переводит тему Хан. — Тем самым суровым перфекционистским гетеро-трудоголиком, который спал последний раз до апокалипсиса и работает за всяких там красивых, но прохлаждающихся. — Почему сразу гетеро? — оскорбленно бурчит Чан. — Больше всего мне в тебе нравится, что с остальным ты как будто бы согласен, — высоко хохочет Минхо, окончательно отвлекаясь от экрана. — Минхо был бы мастером боевых искусств, — продолжает Хан. — Но только он был бы настолько энергосберегающим, что его бы все сначала принимали за группу моральной поддержки и заботливую мамочку, которая подтирает всем сопли. — Хани был бы еще тем самым другом главного героя, который возмущался бы громче всего не из-за зомби и вымирания человечества, а тем, что невозможно заказать доставку, и еду приходится готовить самому, — говорит по-доброму Минхо и оборачивается к нему со своей неповторимой хитрюще-сиятельной улыбкой. — Хёнджин был бы даже в зомби-апокалипсис дивой, — хмыкает Хан, когда Хван показательно закатывает глаза на реплику Минхо. — А Чан бы стал его папиком и приносил бы ему брендовые шмотки из заброшенных магазинов, кишащих зомби. — Почему это? — вдруг оживляется Хёнджин, а Чан краснеет ушами и тушуется. — Ну, я мог бы. Зомби-апокалипсис не повод ходить в чем попало, особенно когда ты красавчик. Хёнджин наконец выглядит заинтересованным, и Джисон мысленно дает себе пять. Поймать в ловушку эту длинноногую драматичную ламу было даже проще, чем казалось изначально. Разговор плавно уходит от темы апокалипсиса, потому что Чан рассказывает, какой он весь из себя добытчик и мужик, а Хёнджин окончательно перестает покушаться на чужие (вообще-то Джисон собирается каким-то неведомым образом присвоить их себе) коленки. Минхо заинтересованно смотрит на них по очереди, будто наблюдает за теннисным матчем, а Хан заговорщицки кивает ему в сторону кухни, призывая оставить внезапно заинтересовавшихся друг другом голубков наедине. Джисон почти уверен, что эта история, которая с одной стороны началась как интерес к яркой внешности, а с другой — бесконечно меркантильными мотивами бывалого нарцисса, в итоге вполне может вылиться во что-то действительно настоящее. Потому что он хорошо знает Чана, а Минхо как-то уверял, что Джинни на самом деле очень хороший и совсем не поверхностный, каким его многие считали. Они с Минхо сбегают из гостиной, в которой — Джисон почти уверен — без них начинает твориться магия сводничества. Поставить чайник, погреметь посудой — оба делают всё, чтобы подольше задержаться и дать этим двоим побольше времени друг на друга. — То есть ты решил забрать у меня последнего друга, который не сливается с тусовок из-за отношений со своим масиком? — наигранно дуется Минхо, пока преувеличенно медленно выкладывает печенье на тарелку. — А как же я? — хитро шевелит бровями Хан, а сам думает, что последнее, что он хочет — оставаться и дальше просто другом. На Минхо его красивый ярко-малиновый свитер, а кукольное личико чуть ли не светится от заговорщицкой улыбки. Он такой привлекательный и уютный, что Джисон ума не может приложить, как умудрялся столько лет с ним просто дружить и не замечать той сбивающий с ног сексуальной энергетики, которую он источал каждую секунду. Становится как-то особенно душно, и Хан присаживается на единственный стул, оставшийся на кухне. Второй утащил в гостиную Хёнджин, чтобы закидывать на него ноги, хотя в итоге и увалился на диван, используя вместо подушки одни там очень притягательные бедра. Минхо оглядывается и решает присесть на подоконник, заставленный заботливо политыми и зеленеющими комнатными растениями. — Хочешь, садись сюда, — говорит Джисон, опираясь ладонями о сидушку, как бы собираясь встать, чтобы уступить место старшему. Минхо скептически дергает бровью, снисходительно при этом улыбаясь краешком губ. — Куда, тебе на колени? — фыркает он, и его смешок звучит даже милее, чем чихают котики. — Тебе, хён, хоть на мое лицо, — полушутливо выпаливает Хан, и всего через сотую долю секунды до него доходит, что именно он только что ляпнул. Обычно лениво-сексуально прикрытые глаза Минхо так медленно расширяются, что Джисону становится страшно. — Что? — Что? Твою ж мать, надо же было так облажаться. Из гостиной доносятся голоса Чана и Хёнджина, очевидно, увлекшихся разговором. Где-то совсем на фоне изредка громыхает уже точно никому не нужный боевик. Минхо смотрит на него внимательно, быстро справившись с удивлением и теперь изучая его реакцию с недоверчивым прищуром. Как у кота, который смотрит на своего нелепого кожаного хозяина, который обещает мягкий корм, а сам в руке сжимает бутылочку вонючего кошачьего шампуня. — Кхм, я имею в виду, — голос Джисона вдруг хрипнет и срывается, как у подростка в переходном возрасте, он неловко откашливается, пряча взгляд, и продолжает, встрепывая подрагивающими пальцами отросшую челку. — Имею в виду, ты же старше, тебе положено уступать. Минхо открывает было рот — взгляд его при этом ни на градус не стал более доверчивым — как с электронным писком закипает чайник и играет розово-зеленой подсветкой. Он отворачивается к кухонной стойке и гремит кружками, как бы безмолвно обещая, что они не закончили. Минхо, видимо, хочет казаться внушительным и взрослым, но Джисон видит, как светлая и тонкая кожа шеи и кончики ушей почти сливаются цветом с малиновым свитером. Хан в этой ситуации предпочитает поступить как взрослый ответственный мужчина и сбежать в ванную. Спустя десять минут за закрытой дверью, несколько литров ледяной воды, вылитой на лицо, и пару несильных пощечин самому себе, он возвращается в гостиную, где все сидят с таким видом, будто ничего не произошло. Только Хёнджин теперь занимает другую половину дивана, наполовину свесившись с ручки, чтобы быть ближе к Чану и хихикать ему что-то на ухо. Минхо выглядит равнодушным и только сжимает обеими руками кружку, неотрывно глядя в экран. Джисон даже под страхом пыток не смог бы ответить, о чем вообще был этот фильм или как он назывался. Он садится в свободное кресло так осторожно, будто оно может взорваться от любого резкого движения. Но никто даже не поворачивает к нему голову: Чан с Хёнджином заняты тем, что флиртующе переглядываются, а Минхо снова смотрит прямо в экран. И можно было бы сказать, что он увлечен сюжетом, но Джисон слишком давно и хорошо его знает, чтобы сразу заметить слишком ровную спину и нижнюю губу, покрасневшую от того, что ее нещадно прикусывали последние несколько минут.

❀❀❀

Джисон барахтается в собственной неловкости еще несколько недель. Минхо смотрит на него долгими задумчивыми взглядами, когда думает, что он не видит. В голове то и дело всплывают сюжеты, как он мог бы предложить Минхо исполнить его желания. Сюжеты, правда, в основном как из порно, где один герой говорит донельзя банальную фразу, а другой так же избито отвечает «кажется, я знаю, как могу тебе помочь расслабиться». Джисон не хотел, чтобы у них было как в дешевом порно. Но и как правильно подступиться к Минхо, он тоже не знает. Сны терзали его мозг еще хуже, чем невольные дневные фантазии. По ночам в сладких сновидениях Хан видел, как его хён то уверенный, то смущающийся обкатывает его лицо или позволяет себя вылизать во всех возможных позах и на всех плоскостях в их квартире и далеко за ее пределами. Проснувшись в очередной раз с топорщащейся под одеялом палаткой, Джисон со страдальческим стоном подумал, что у него началась вторая волна пубертата. И, казалось бы, всё проще некуда: подойди к Минхо да сделай предложение, от которого он не сможет отказаться. Как говорится, у вас товар — у нас купец. У вас грязные фантазии о римминге, у нас — талантливый язык и желание отлизать. Звучало действительно логично, пока Хан не начинал планировать, с какими словами он подойдет к Минхо. «Хей, хён, давай в камень-ножницы-бумага? Если ты выиграешь, я сделаю тебе римминг. Если выиграю я, то ты сядешь мне на лицо». Ну бред же, ну. И что это вообще будет: секс по дружбе или признание в чем-то большем? Джисон пока не знает, есть ли у него это большее. Минхо — самый важный в его жизни человек. Ну, может, кроме мамы с папой, и то — в последние годы он с ними не общается так же часто и доверительно, как с лучшим другом. А если это все разрушит и поселит между ними двумя неловкость высотой с Эверест и протяженностью с Великую китайскую стену? Так много вопросов, так мало возможностей собрать яйца в кулак. — Если ты не перестанешь вздыхать как принцесса в башне каждую секунду, я проколю тебе ухо степлером, — будничным тоном сообщает Сынмин, когда они оба активно делали вид, что усердно работают над квартальным отчетом. — Что бы ты сделал, если бы у тебя появилась навязчивая идея подкатить к человеку, к которому ну вообще никак нельзя подкатывать? Сынмин прищуривается и с пристрастием осматривает его с головы до ног. — Ты наконец-то осознал свою влюбленность в Минхо? — спрашивает он после небольшой, но тягучей паузы, которая как будто сгустила пространство в тревожную субстанцию. Хан попытался ответить, но поперхнулся и закашлялся так громко, будто собирался выплюнуть свои легкие. — Что?.. Я не влюблен в Минхо! — хрипя из последних сил, возмущается он. Сынмин скептически хмыкает и возвращается к отчету. — Ну то есть дело все равно касается Минхо, да? — издевательски протянул он, лениво тыкая в клавиатуру. — Так и быть, дам тебе еще немного времени, чтобы осознать свои чувства. — Я не влюблен, — уже тише говорит Хан. Но штука была в том, что он сам не был уверен в своих словах. Сынмин не помог ему с его навязчивыми мыслями, но заронил зерно сомнения, из-за чего Джисон стал еще более задумчивым. Он постоянно витал в своих мыслях и оттого был даже рассеянней, чем обычно. Тем вечером Джисон сидел на их старом диване на кухне и отстраненно наблюдал, как Минхо готовит ужин. Следуя собственному рецепту, он то и дело ловко подцеплял палочками лапшу и доставал ее на секунду, чтобы потом снова опустить в кастрюльку. Минхо называл это «дать лапше подышать», чтобы она получилась более упругой. Хан едва слышно хмыкнул: пока у Минхо дышала даже лапша, сам Джисон не давал себе даже маленького свободного вздоха. Так и маялся уже какую неделю, гоняя по кругу одни и те же мысли. Перед ним поставили тарелку с аппетитным сырным рамёном. Минхо снова отвернулся к плите — теперь он давал подышать своему ядрено острому рамёну с двойным чили. В груди что-то сдавило — но не неприятно, а до щемящего нежно. Его друг знал его вдоль и поперек. Знал все его нелепые привычки и мельчайшие трещинки, не смеялся над выбором песен, которые Джисон распевал в ванной (а еще соглашался, что Майли Сайрус офигенно крутая), знал его «да» и «нет» в еде, никогда не готовил для него ничего острого, без труда читал его настроения, всегда соглашался посмотреть то, что хотелось самому Джисону. Список можно было продолжать накидывать еще в течение суток без перерыва, да и то было бы мало. Минхо был его абсолютным всем. Он вздрогнул, когда тарелка с острым рамёном с негромким стуком брякнула об стол, и посмотрел на своего лучшего друга таким взглядом, будто видел его впервые. — Что такое, Сон-а? — мягко спросил Минхо, склонив голову вбок. — Не голоден? Джисон перевел взгляд на свою лапшу. Поверх нее в тарелке была половинка его любимого маринованного яйца и смайлик в виде подмигивающей кошки, вырезанный из листа нори. В носу странно защипало. — Ты такой потрясающий, хён, — вдруг сказал он онемевшими губами. — Мне кажется, я люблю тебя. Минхо часто-часто заморгал и замер на мгновение с занесенными ко рту палочками, с которых свисала лапша. Джисон почувствовал, что внутри распустился какой-то узел, и теперь он снова может дышать. Вот так бывает — ты просто собираешься съесть рамён, как вдруг осознаешь, что долгое время был по уши влюблен в лучшего друга. — Я тоже люблю тебя, ты же знаешь, — фыркнул Минхо, принимаясь за лапшу. Джисон понимал по его тону, что это попытка отшутиться. — Ты не понял, хён. Я прям люблю тебя. Типа, очень сильно. Минхо смотрит на него долго, будто пытаясь разглядеть что-то. Может, ищет намек на шутку или ждет, что Джисон сейчас рассмеется и добавит что-то вроде «ну как друга в смысле». Только вот ему вообще не до шуток: нижняя губа начинает подрагивать, а в глазах становится как-то подозрительно влажно. Он уже подумывает взять свои слова обратно или начать оправдываться, как Минхо долго выдыхает, как будто задерживал дыхание. — Просто знаешь, хён, — всё же перебивает его Хан, — ты полжизни обо мне так заботишься, так много всего делаешь и заставляешь меня чувствовать себя таким ценным, что я не смог промолчать, когда осознал — ну типа две с половиной минуты назад. Я правда тебя люблю. Минхо улыбнулся так тепло, что мог бы растопить этой улыбкой целый магазин мороженого. — Я тоже правда люблю тебя, Хани. Передай, пожалуйста, заправку для кимчи.

❀❀❀

С тех пор изменилось… ничего. Минхо всё так же был заботливым и иногда упрямым. Джисон как и раньше прилипал к его боку, валяясь на диване перед телевизором, когда чувствовал недостаток тактильности. Их общие друзья всё так же дразнили их женатиками. Чан и Хёнджин начали встречаться и съехались через две недели, потому что хотели проводить вместе как можно больше времени. А еще Хёнджин постоянно возмущался, что тратит какое-то бешеное количество денег, чтобы ездить к своему бойфренду и обратно на такси. И неважно, что платил за поездки всё равно Чан. Минхо ворчал, что друг с головой ушел в яркие новые отношения, но на самом деле был рад за них. Чан с Хёнджином напоминали ту самую карикатурную парочку, где низкорослый рэпер-качок встречается с супермоделью выше его на две головы: выглядят рядом забавно, но оба счастливы до отвращения. На то, что у них всё серьезно, намекали серьги от Prada, поблескивающие в ушах Хёнджина. Чан подарил их ему на месяц отношений. Минхо строго запретил Джисону шутить, что на эти деньги Чан мог бы ему заказать личного водителя, чтобы Хёнджин не ныл с цен на такси. Пока их друзья находились в счастливом конфетно-букетном периоде отношений, Джисон переживал, что между ним и Минхо всё осталось по-прежнему. Они вообще-то не говорили про отношения: тем неловким разговором на кухне всё и закончилось, хотя прошло уже больше недели. Он пытался себя успокоить: ну, не все же пары с разбегу бросаются в объятия, устраивают каминг-ауты перед друзьями и набивают парные татуировки. Он и не хотел этого — ну, может, кроме объятий. И парных пижам. Окей, еще поцелуев. Ладно, на самом деле хотелось всего. Всё это время он много думал, и мысли его засасывали так глубоко, что казалось — еще чуть-чуть, и он уже не выплывет. Джисон знал: ему было свойственно накручивать себя до такого состояния, что дальше уже не было сил терпеть. После такого он шел тренироваться в зал, писал свои самые сокровенные песни или признавался в любви. Поэтому в его жизни было либо голое абсолютное ничего, либо всё и сразу, а разгон между этими крайностями занимал обычно не больше трех миллиметров. — Что случилось, Хани? — спросил Минхо, когда Джисон драматично лежал на диване в скорбной позе трупа и скорее всего то и дело горько вздыхал. Джисон выплыл из своих мыслей и посмотрел на него. Уютный, домашний, с открытым лбом из-за повязки, которая удерживала челку. Видимо, шел умываться и наносить свой тысячеступенчатый уход. — Ничего, — улыбнулся он натянуто. — Просто задумался. Минхо никогда не допытывался — знал, что Хан сам расскажет, если захочет. Проблема была не в том, что Джисон не хотел. Чуть ли не впервые в жизни он не знал, как облечь свои мысли в слова, чтобы донести переживания без искажений. — Ладно, — легко соглашается Минхо, по-кошачьи мило склонив голову набок. — Хочешь мороженого? — А у нас разве есть? — тут же воспрял Джисон. Переживания переживаниями, а мороженого он хотел всегда и в любых обстоятельствах. — Нет, — усмехнулся Минхо. Он снял повязку и попытался взъерошить челку, чтобы привести ее в порядок. Без зеркала у него это, разумеется, не получилось и теперь он был похож на кота, который шарился в узком пространстве за шкафом, опровергая все законы физики и доказывая, что коты — это жидкость. Минхо оглядел себя, будто оценивая, насколько его наряд соответствовал нормам приличия. Джисон был не самым достоверным источником, когда дело касалось внешности его друга, но по его скромному мнению, Минхо всегда выглядел как сын Афродиты. И неважно, был ли он при полном параде или как сейчас — в домашних шортах до середины бедра и огромной растянутой майке с выстиранным принтом. — Предлагаю сходить в круглосутку, — сказал он, видимо, решив, что выглядит достаточно нормально для выхода из дома. — Только если это будет свидание, — кусая губы, заявил Джисон. Странные обстоятельства для свидания — июньская полночь, сонная круглосутка рядом с их домом, а на улице даже жарче, чем дома, потому что город еще не успел остыть после дневного пекла. Но это было настолько в их стиле, что Джисон просто не мог сдержаться. Минхо на мгновение замер. Его верхняя губа приподнялась, обнажая до забавного крупные, но всё равно очаровательные передние зубы, будто он находился в крайней степени удивления. — Хорошо, — просто сказал он, пряча удивление за мягкой улыбкой. Так спустя полчаса они оказались на лавочке недалеко от дома. Джисон — с малиновым эскимо ужасного кислотного цвета, Минхо — с орео в вафельном рожке. Есть мороженое и одновременно думать было немного легче. Сладкая химозная малина перекатывалась пломбирным привкусом на языке, и Джисон мог отвлечься от тревожащих мыслей хоть чуть-чуть. Минхо в это время напевал себе под нос какую-то мурчащую мелодию и болтал ногами. Джисон вдруг подумал, какие, наверное, они оба нелепые. Что делают люди на первых свиданиях? Наряжаются, долго готовятся, гуляют за ручку, задают друг другу множество банальных вопросов, без ответов на которые невозможно сблизиться. И вот они — в темном углу, почти в кустах, чуть ли не в пижамах, доедают мороженое и находятся на волоске от чего-то очень серьезного. Им не нужно было ни узнавать друг друга, ни играть в дурацкие игры типа десять вопросов. Потому что Джисон прекрасно знал всё о прошлом и настоящем Минхо, о его котах, родителях и неудачном костюме на выпускной. Он знал, что Минхо рано встает, но какое-то время предпочитает побыть в тишине, потому что до первого кофе он еще не до конца бодрствует. Он любит пудинги и всё, что связано с Японией. Он улыбается так забавно, что становится похож на вежливого кота из мема, а когда удается его рассмешить, хохочет коротко, но пугающе громко, запрокидывая назад голову. Минхо тоже знал о нем всё. Он даже не спрашивал по вечерам, будет ли Джисон чай, потому что знал — будет. Просто приходил с кружкой, и если Хан бездельничал, то заводил разговор, а если был занят, то молча ставил рядом и кивал в ответ на тихую благодарность. Он был знаком с его братом и учился у его мамы готовить идеальные сашими — такие, какие нравятся Джисону. Минхо помнил, что у Джисона аллергия на котов, поэтому в его родительском доме всегда была припрятана пачка антигистаминных. Он клялся никогда не забыть, как Хан отвратительно рыдал до красных глаз, икоты и соплей, когда они впервые посмотрели Хатико. Знал его любимый цвет, любимый парфюм и любимые моменты в фильмах Миядзаки. Они оба знали друг друга от корки до корки. — Хён, — произнес вдруг Хан, нарушая их уютное молчание. Момент, когда эмоции готовы были перелиться через край, наконец настал. Минхо перестал мурлыкать себе под нос и обернулся. — М? На улице была ночь, но глаза Минхо все равно казались сияющими — Джисон знал, что это из-за линз, но все равно был впечатлен. Они сидели в самом темном уголке двора, фонарь освещал площадку в нескольких метрах от них, но из-за раскидистого дерева над лавочкой свет почти не попадал в их маленькое уютное уединение. — А давай целоваться? — негромко предложил Джисон, внимательно следя за реакцией. Внешне он был уверен и дерзок, а внутри всё дрожало и звенело, как во время землетрясения в стеклянном замке: еще немного, и рассыпется на мириады осколков. Глаза Минхо на мгновение расширились, но вдруг он мягко рассмеялся. Внутри всё оборвалось. Вот оно — сейчас Минхо скажет, что они просто друзья, что он не может, не хочет, не воспринимает Джисона вот таким образом. Потому что Хан мог бы стать золотым медалистом по неправильному пониманию чужих слов, если бы была такая спортивная дисциплина. Разумеется, Минхо любил его — у него никогда не было проблем с выражением чувств. Он любил своих котов, друзей и японские пудинги. Это же не означало, что он хотел бы встречаться с кем-то из них. А Джисон взял и надумал себе с разбегу счастливую совместную жизнь. Всё еще улыбаясь, Минхо резко приблизился и вдруг лизнул его в кончик носа. Джисон непонимающе моргнул и невольно отстранился. — Мне еще никогда не предлагал целоваться парень с малиновым мороженым на носу, — хихикнул Минхо и улыбнулся так тепло, осторожно касаясь вмиг зардевшейся щеки. В этом жесте было столько невысказанной нежности, что Джисона наконец прорвало. — Ты наверное подумал, что я тогда просто перегрелся или меня накрыло волной дружеской сентиментальности, поэтому я сказал, что… ну, ты знаешь, что я люблю тебя. Но это действительно то, что я чувствую, — он вдруг задохнулся на полуслове, когда Минхо с нечитаемым лицом погладил его щеку большим пальцем. — Мне страшно просто до чертиков, потому что мы знакомы с тобой половину жизни, и я предпочту отгрызть себе голову, чем потерять то, что между нами. Я подумал сначала, что это просто какой-то гормональный сбой, но всё совсем не так, хён. Все эти мелочи между нами — я хочу, чтобы они были и дальше. Но еще хочу обнимать тебя со спины, пока ты готовишь. Хочу дарить тебе романтичные подарки, делать тебя счастливым и чтобы ты смеялся от моих шуток, присылать тебе фотки милых животных и подписывать, что это мы. Хочу засыпать с тобой и потом ныть, что жарко, потому что ты закинул на меня ногу. Чтобы когда новые знакомые у тебя спрашивали, в отношениях ли ты, ты бы показывал им наше фото, где мы отвратительно счастливы. Обнимать и целовать тебя тоже хочу. И делать всякие другие вещи, которыми занимаются парочки. И чтобы ты смотрел на меня по-особенному. Чтобы я был твоим, а ты — моим, но без всяких там нездоровых приколов типа абьюза и собственничества, ну ты понял. Короче, я хочу, чтобы всё было как раньше, но только немного по-новому. Вот. В горле пересохло так сильно, что под конец Джисон уже почти сипел, но всё равно выдал свой монолог на одном дыхании и почти без пауз. Кто знает, может, в параллельной вселенной с такой дыхалкой он мог бы стать всемирно известным рэпером. Но пока он использовал ее для более важного дела — чтобы максимально искренне, хоть и по-дурацки признаться в любви человеку, которым он дорожил и восхищался. Минхо все еще смотрел на него, пытаясь разглядеть что-то в его лице. Пухлые губы были слегка приоткрыты, и нижняя слегка дрожала, будто он хотел ответить, но отчаянно подбирал слова. Хан вдруг заинтересовался, сколько листьев на ветке розового куста рядом. Их было семь. Или шесть? Он считал их, пока внутри всё кричало «ну давай же, ответь!» Даже если Минхо откажет, он явно не будет слишком жестоким. В конце концов, они действительно были очень близки все эти годы. С губ старшего сорвался легкий вздох, и уголки приподнялись в мягкой улыбке. — Я осознанно люблю тебя еще со средней школы, когда ты отбил бродячего кота у тех придурков старшеклассников, — прошептал Минхо, заглядывая ему в глаза. — Просто не знал, когда ты будешь готов услышать. Джисон вздрогнул от нежного голоса так сильно, будто его ударили по голове. Вау. Он всё правильно понял с самого начала. Все переживания, неуверенность и страхи столько дней существовали только в его голове и душили его совсем безосновательно. Минхо любит его. Минхо любит его. А он любит Минхо. Всё оказалось так просто! Нужно было всего лишь раскрыть рот и сказать всё по-человечески и словами. Джисон просто обязан иметь дома кубок чемпиона по тревожному накручиванию. Он тихо выдохнул и, наконец, позволил себе расслабиться. — Ну, тогда… можно я тебя всё-таки поцелую, или у меня еще где-то осталось мороженое? Минхо засмеялся — коротко, звонко и немного безумно — и просто притянул Джисона, чтобы поцеловать. Это был очень трепетный, хоть и неловкий поцелуй. Джисон от резвой инициативы ткнулся носом в его щеку, и пока Минхо хихикал и мягко направлял его одной рукой, рожок с мороженым во второй накренился и липкий растаявший пломбир потек по его ладони. — Прекрасно, — пробормотал Джисон, фыркая, — я теперь еще и первый поцелуй нам испортил. Лох года просто. Минхо улыбнулся, быстро выбросил мороженое, посмотрел долгим взглядом на испачканную руку и, словно внутренне решившись, вытер ее о футболку, чтобы снова придержать Джисона за подбородок и потянуться губами к его губам. — А мне всё нравится, — сказал он, прежде чем поцеловать уже нормально и без происшествий. И было в этом столько сладости и тающей нежности, что химозное малиновое мороженое и рядом не стояло.

❀❀❀

Встречаться с Минхо было даже приятнее, чем просто с ним дружить. С тех пор, как они поцеловались на лавочке, словно неловкие подростки, Джисон постепенно познавал все прелести отношений с человеком, к которому не надо было привыкать. Новая грань их близости раскрывалась медленно, но от этого еще более волнующе. Они не спешили и шли так, как чувствовали. Минхо стал куда более прилипчивым. Если раньше он позволял себе устало завалиться на чужое плечо или утянуть Джисона в диванные обнимашки, то сейчас прикосновений стало гораздо больше. Они были без какого-либо подтекста. Объятия со спины выражали сиюминутную нежность, которая приятно щемит под ребрами и затопит с головой, если ее не выплеснуть. Ненавязчивая рука на колене под столиком в кафе — как жест поддержки и безмолвное «я рядом». Маленькие поцелуи на диване или утром на прощание имели столько смысла, что спокойно заменяли любые слова. Их тактильность работала в обе стороны. Джисон, например, взял в привычку мять бедро Минхо чуть выше колена, когда они сидели рядом, и мысли против воли крутились где-то далеко. Или, бывало, он играл с пальцами Минхо и прикладывал их ладони друг к другу, чтобы сравнить: размером они были примерно одинаковые, но при этом пальцы старшего казались аккуратными и миниатюрными, из-за чего Джисон называл его руки кошачьими лапками. Пару раз они забывались и сладкие ленивые поцелуи набирали обороты и превращались в жадные, голодные и глубокие. Они терзали губы друг друга беспощадно, пускали в ход зубы и грязно посасывали языки, вызывая бесстыдные стоны. Каждый раз, когда кто-то из них все-таки возвращался из марева возбуждения и неловко отодвигался, оба потом краснели ушами и разбегались по комнатам, чтобы не выдать расширенных зрачков и пожар в штанах. Джисон потом отчаянно дрочил, представляя, как вылизывает красивые плотные бедра и оставляет на них созвездия из укусов и засосов. Но, разумеется, он бы в этом никогда в жизни не признался. Самое интересное, что никуда торопиться и не хотелось. Дело не в том, что не хотелось попробовать побольше и поскорее: с Минхо ему хотелось всего и сразу. Нет, дело скорее в том, чтобы осознанно растянуть удовольствие и это волнительное чувство внутри, когда впереди еще столько неизведанного. Цена состояла в необходимости поправлять потяжелевший член в давящих штанах, ну да и бог с ним. Не с членом, в смысле. С происходящим. Просто они и так пропускали кучу романтических моментов, потому что не только знали друг друга, по ощущениям, примерно три сотни лет, но еще и жили вместе значительную часть этого срока. Какая уж тут романтика, когда за последние годы Минхо уже успел насмотреться на раскиданные Джисоном носки, а сам Хан не единожды носил в ночи своему загулявшему хёну тазик из ванной, слушая потом, как его душа выходит наружу. Так что торопиться было не обязательно. По крайней мере, Хан сам себя убеждал, что всё нормально и так даже веселее. А то, что они еще не зашли дальше первой базы, это ничего страшного. Вообще-то без звезды ничего страшного: потому что первая база с Минхо проходила ну очень увлекательно и не банально. То ли розовая дымка влюбленности так заморочила Джисону голову, то ли у Минхо действительно был черный пояс не только по тхэквондо, но и по поцелуям. Потому что целовался он как настоящий герой-любовник из бульварных романов — пылко, со вкусом и порой не сдерживая негромких, но чувственных звуков. И каждый раз получалось по-разному. Сладко, грязно, нежно, мило, смешно, дразняще, с укусами, едва касаясь, с языком, взасос, по-детски, с протекающей из уголков губ слюной и просто классно — каждый их поцелуй Хан мечтал запаковать в маленькую бархатную коробочку, как из-под колечка, и спрятать куда-нибудь, чтобы грустными вечерами доставать и вспоминать, как было хорошо. — Давай сегодня весь день сидеть дома и тюлениться на диване, — пробормотал Минхо. У них был выходной, который они начали просто прекрасно: с кофе и долгого поцелуя на кухне. Время уже подбиралось к обеду, а они успели только сходить по очереди в душ и обратно одеться в пижамы. Так и валялись перед телевизором, где шла какая-то особо глупая дорама. Джисон приобнял Минхо и крепче прижал его к себе. Места на диване было не так уж много, и они едва не падали, но было в этом что-то особое, только между ними. — Так и лето закончится, а мы его проваляем на диване, — хихикнул он, ничего против на самом деле не имея. Минхо что-то невнятно промычал в его плечо и зарылся носом куда-то в шею. Джисон готов был раствориться в этом моменте уютной ламповости, но внезапное нападение заставило его вскрикнуть и дернуться: острый болезненный укус вырвал из ленивой дымки. — Ты чего кусаешься? — обиженно проныл он, потирая шею. Минхо злобно хихикнул. — Прости. Просто так много сразу почувствовал, что захотелось укусить. Иди сюда, дай поцелую, где болит. И он действительно поцеловал. А потом снова куснул, но уже помягче, не с такой силой. Небольшие клычки едва царапнули кожу, и Джисон зашипел — скорее от тягуче-сладкого импульса, стрельнувшего от шеи вниз, чем от боли. Забившейся жилки коснулся широкой частью влажный язык, вырывая короткий вздох. Минхо горячо выдохнул через нос и скользнул кончиком языка вверх, подул на влажную кожу, пососал и прикусил мочку. — Ирино, — строго начал было Джисон: он всегда звал так хёна, когда тот начинал дразниться. Но Хан быстро растерял всю серьезность, когда чужой язык шаловливо скользнул прямо в ушную раковину. Было странно и одновременно до ужаса интимно. Минхо, проказничая, напоследок куснул его за хрящик на ухе. — Это гиджил. Или гигил, не помню, как правильно. Джисон привык, что Минхо иногда говорит непонятные вещи, поэтому смиренно кивнул. — Ага. И что это такое? — Когда у тебя так много нежных чувств внутри, что аж распирает и хочется укусить объект своей симпатии. У филиппинцев есть специальное слово для этого. Это и есть гиджил. Нежная агрессия. Джисон на секунду задумался, а потом притянул его к себе и звонко чмокнул в макушку. Если бы можно было описать Минхо двумя словами, то вот оно — нежная агрессия. Это настолько он, что стало даже обидно, что Хан сам не додумался до такого. — То есть ты меня только что гиджил? Это вообще глагол или что? — фыркнул он, все еще вдыхая запах цветочно-медового шампуня с волос Минхо. — Не знаю, я не говорю на тагальском. Просто вычитал в твиттере вчера. — Я тебя тоже всегда очень сильно гиджил, — улыбаясь, прошептал Джисон, как будто доверял свою самую сокровенную тайну. — Даже если это не глагол. Минхо снова уткнулся ему в шею, и его улыбка чувствовалась практически кожей. Он был такой милой липучкой, что Джисон уже не раз пожалел, что они не перешли эту грань отношений намного раньше. Ощущать Минхо вот так близко казалось настолько же правильно и приятно, как возвращаться домой после трудного дня. Может, потому что его дом — это не место, а как раз сам Минхо. — Мне иногда хочется стать настолько близко к тебе, что чуть ли не впечататься в кожу и врасти в тебя костями, — немного смущенно признался старший, все еще не глядя в глаза. — Знаешь, мне кажется, у меня есть кое-какая идея, которая тебе понравится, — сказал Джисон, на этот раз обдумав свои слова минимум раз пять. И да, получилось все равно как в дешевом порно. Разве что без наигранного придыхания, а наоборот, со вкусом приторной неловкости. Рука скользнула по спине Минхо, задержалась на талии, сминая ее через футболку, а дальше очень медленно направилась ниже, к бедру. Минхо лежал на боку, разместившись на груди Джисона. Рука, расположившаяся прямо над сердцем, слегка дрогнула. — Если ты не хочешь, то ничего страшного, — прошептал Хан, притормозив. Минхо тут же вскинулся, зыркнул в глаза и прижал обратно чужую ладонь, которая намеревалась было отстраниться. — Не вздумай, — шикнул он угрожающе, — я себе столько лет запрещал даже думать об этом. Если ты сейчас остановишься, я тебя покусаю, и на этот раз уже не нежно. — Понял, не дурак, — ответил Джисон и, подхватив одной рукой под ягодицей, а второй придерживая за талию, перевернул Минхо, меняясь с ним местами. Этот трюк едва не стоил им полета с дивана, к тому же старший был чуть крупнее его по комплекции, но Хан всё компенсировал энтузиазмом и природной дурью. Так что каким-то чудом он прижал Минхо сверху и даже не поздоровался при этом с полом. Несмотря на трепетный момент, хотелось по-дурацки улыбаться во весь рот, глядя друг на друга. Просто вот так лежать, впитывать тепло тела напротив, которое чувствуется даже через всю одежду, и не отрывать друг от друга взгляд. Минхо прикрыл на мгновение глаза, смаргивая удивление, и первым потянулся руками, обхватывая Джисона за шею, притягивая его голову ближе и соединяя губы в поцелуе мягком, но выражающем столько любви и привязанности, что под ребрами всё билось и сжималось от трепета. Если честно, Джисону не верилось, что это происходило в реальности. Это даже нельзя было сравнить с подарком на Рождество, о котором долго мечтал, и вот наконец его распаковываешь. Шутка в том, что если не считать последние месяцы после того, как он наткнулся на историю поиска Минхо, он даже не подозревал о глубине собственных чувств. Это скорее как получить нежданный подарок и внезапно понять, что нуждался в нем всю жизнь, хоть даже не осознавал. Или как активировать свой первый в жизни айфон: у всех он есть, все в восторге, но по-настоящему ты понимаешь ту самую прелесть, только когда сам прочувствуешь. В общем, Джисон был не очень силен в метафорах, но приходилось думать о первых попавшихся, чтобы не кончить от одного только колена, плотно зажатого между его ног. — Иди сюда, Хани. Минхо говорил тихо, на выдохе, хотя они были в квартире одни, а их дом не славился проблемой тонких стен. Наверное, всё дело в желании сохранить эту интимность даже на таком уровне: чтобы шепот, влажные поцелуи и шелест снимаемой одежды не выходили даже за пределы комнаты, а весь мир вне ее стал маленьким и незначительным. Джисон снова приподнялся, возвышаясь на коленях. Отрываться от Минхо не то чтобы хотелось, но он не смог себе отказать в том, чтобы понаблюдать за тем, как сам же снимал с него последнюю одежду — пижамные штаны и простые белые боксеры. Он медленно провел по бокам, остановившись у пояса и играя большими пальцами с кромкой штанов — специально медлил, чтобы у Минхо было время передумать или возразить. Но возражать тут явно никто не планировал. Напротив, Минхо раскинулся под ним, прикусив губу и томно прикрыв глаза, смотря на Джисона снизу вверх из-под длинных полуопущенных ресниц. Это было какое-то полнейшее безумие. Хан годами не замечал, чтобы от одного только взгляда на Минхо у него сбивалось дыхание и переворачивались внутренности. Всё это время он был его милым, очень красивым, вдохновляющим, ведущим за собой, заботливым и любимым хёном, но никак не главной и единственной причиной дымящихся штанов. Теперь же как будто в голове переключили рубильник, и всё его существо чуть ли не кричало от животной нужды присвоить себе этого человека. Минхо лежал под ним разнеженный и готовый принять всё, что Джисон захочет ему дать. От этого в венах вскипала кровь, в глазах как будто кто-то накрутил резкости, а низ живота плавился от обрывков мыслей о том, что Хан хотел бы прямо сейчас с ним сделать. Небольшой красивый рот Минхо жадно хватает кислород, волосы рассыпались по подушке, ноги доверчиво разведены. Хан бы вечно любовался на эту картину, но еще больше хотелось заласкать, подарить сладкую дрожь в идеальных коленках, сорвать громкие стоны с зацелованных губ. Минхо достоин всего самого лучшего и королевского. Джисон хотел бы устроиться головой между его ножек, с силой сжать бедра и вылизывать до тех пор, пока Минхо не сдастся, забыв о своем цундере-характере, и не захнычет. От одних только мыслей, как это будет, член дергается и наверняка пачкает белье смазкой. Джисон тяжело выдохнул и поластился щекой к внутренней стороне бедра. — Чего бы тебе сейчас хотелось, чаги? Несмотря на возбужденный вид, в глазах Минхо сверкает хитрая смешинка, и Джисон на сто двадцать процентов уверен, что из этого симпатичного рта сейчас выйдет какая-то особо дурацкая шутка. — Пудинга из Японии и тринадцатую зарплату, — хихикает он, подтверждая ожидания — потому что Джисон знает его как облупленного. — Правда? — наигранно спрашивает он и оставляет следом крошечный, но яркий засос на чувствительной ляжке. — Думаешь, мне стоит сейчас сходить за пудингом? Минхо зыркает на него почти угрожающе. — Только попробуй куда-то уйти, я тебя к своей кровати привяжу. — Звучит заманчиво, — дразняще ухмыляется Джисон, коротко и трепетно целуя внутреннюю сторону бедра поверх свежего засоса. Минхо облизывает губы и сверкает своими восхитительными глазищами из-под длинных ровных ресниц. Джисон выменял бы пару лет собственной жизни на то, чтобы это был не последний раз, когда он наблюдает эту картину с такого ракурса. Дыхание, срывавшееся с чувственных губ, было совсем заполошным и дрожащим: можно подумать, что Минхо не лежал, раскинув ноги, а только что пробежал стометровку. Хан сдвигает низ домашней футболки, чтобы прильнуть губами над пупком и физически ощутить, как подрагивает и втягивается едва выступающий мягкий животик. Джисону хочется зацеловать каждый его миллиметр — дорвавшись до этого сокровища, он резко перестал понимать, почему в обществе так высоко ценится твердый как гладильная доска пресс. — Что ты делаешь? — высоко вскрикивает Минхо, когда Хан как безумный начал тереться носом и подбородком о слегка выступающие мягкие части и иногда скользить языком во впадину пупка. Минхо не пытается оттолкнуть, но его щеки, уши и даже шею топит румянец. Джисону приходится прикладывать моральное усилие, чтобы заставить себя разжать пальцы и выпустить из хватки плотные бедра чуть ниже тазовых косточек. Там, где кончики пальцев впивались в кожу, остались стыдливо-розовые отметины, которые утром вполне вероятно превратятся в россыпь небольших синяков. — Прости, — шепчет Хан, зацеловывая нежные места, которые имел неосторожность повредить. — Не хотел сделать больно. Минхо над ним алеет еще гуще и быстро-быстро моргает. — Я имел в виду живот, — признается он, пытаясь соображать чуть быстрее, но все равно отвлекается на приятные прикосновения. — Он у меня некрасивый. Мне стыдно, когда ему уделяют внимание. Джисон почти задыхается от возмущения. Если бы слово «некрасивый» по отношению к Минхо вылетело изо рта кого угодно кроме самого Минхо, он бы пошел драться. Потому что милый мягкий животик с аккуратным пупком и небольшим шрамом сбоку были для него верхом совершенства. — Тогда больше никому не показывай его, — хихикает Хан, оставляя трепетный поцелуй чуть выше лобка. — Если тебе он не нравится, перепиши право собственности на меня: пусть это будет мой живот, просто он будет храниться у тебя. Только чтоб никто его не видел. Минхо снова моргает — теперь еще более озадаченно. Как будто в глазах вот-вот засветятся и закрутятся знаки вопросов. А потом взрывается заливистым хохотом. Джисон так сильно его обожает. Даже вот такого — раскрасневшегося и хохочущего, несмотря на то, что он лежит перед ним без пяти секунд без трусов и с раздвинутыми ногами. Особенно вот такого. — Ты самый прекрасный, — шепчет он, расцеловывая божественную коленку. — Всё в тебе — прекрасно. Минхо шумно выдыхает. На светлой нежной коже заметно расходящиеся мурашки, возбужденно поднимающие тонкие волоски на руках. Джисону вряд ли хватит ближайшей ночи, чтобы насытиться, натрогаться и нацеловать. А он все еще хочет исполнить ту тайную навязчивую мысль, которая так прочно засела в хорошенькой головке его любимого хёна. Поэтому Хан с нажимом проводит ладонями от колен до бедер и осторожно цепляет большими пальцами резинку трусов Минхо, заглядывая ему в глаза снизу вверх, будто спрашивая, можно ли. Минхо, если честно, похож на лужу — невероятно красивую, конечно, но все же лужу. Он раскинулся, растекся по дивану, а большая часть функционала его организма явно уходила на то, чтобы не стонать ежесекундно и не предлагать себя слишком уж очевидно. С последним, признаться, получалось у него совсем уж скверно. Он приподнимает бедра, позволяя стянуть с себя белье, и вот наконец Минхо полностью обнажен — нежную кожу прикрывает только смущенный румянец, который его строптивому и острому на язык хёну так сильно к лицу. У Джисона в который раз перехватывает дыхание: кислород застрял где-то посреди трахеи, и он совсем не сексуально откашливается, пока отправляет боксеры Минхо в полет по комнате. — Разденешься тоже? — неуверенно мурлыкает Минхо, и руки Хана сами собой тянутся избавляться от футболки и домашних штанов. Минхо смотрит на него из-под ресниц поплывшим затуманенным взглядом, а сам явно уже извелся: бедра нетерпеливо елозят по дивану, а потемневшая головка члена пачкает низ живота блестящей смазкой. — Хочешь сесть мне на лицо или встать на четвереньки? — предлагает Джисон таким тоном, будто вел светскую беседу — даром что голосовые связки подводят, и он срывается на почти животный полурык. — Или, может, хочешь остаться на спине и закинуть свои хорошенькие ножки мне на плечи? Минхо скулит, хотя Хан ничего еще и не сделал, а только сидит между его бедер и пока что просто пожирает его взглядом. Щеки розовеют еще сильнее, и Минхо скрывает взгляд в ладонях, чтобы не смотреть Джисону в глаза. Хан не спешит ему помогать: всегда дерзкий хён, сыплющий колкими фразочками направо и налево, теперь его завораживает в своем новом проявлении. Он закидывает ноги Минхо себе на плечи, удовлетворенно выдыхая, когда бедра сжимают его лицо, а уши закрывают так плотно, что Хан слышит только собственное громыхающее сердцебиение. Джисон выцеловывает внутреннюю сторону бедер с таким рвением, будто от этого зависит его жизнь. Кожа под губами нежная и чувствительная, а плотные мышцы напрягаются, когда Минхо выгибает спину и упирается в диван нижней частью поясницы. Он такой открытый в своей застенчивости. Явно получает удовольствие, но не может перестать краснеть, находясь перед Джисоном в высшей точке уязвимости. Слаще этого вида просто невозможно представить. — Расслабься, хён, — хрипло говорит он, звонко шлепая по ляжке. — Иначе нам придется поменяться местами. Очевидно, Минхо не воспринимает это как угрозу. Впрочем, это ею и не было: Джисон хочет его абсолютно в каждой позе, которую им могла бы предложить Камасутра, но которую при этом выдержат их мешки с костями, которым совсем скоро стукнет тридцать. Минхо не расслабляется, а всё так же зажимается. Джисон еще пару раз хлопает его по бедру, привлекая внимание. — Пойдем, — говорит он, вставая с дивана. Поплывший взгляд Минхо опускается на его пах, но Джисон не может его винить в бестактности. Проще спрятать слона в посудной лавке, чем крепкий стояк на девять тридцать в серых боксерах. Минхо жадно облизывается, и его хочется завалить обратно на диван, потому что идти до спальни слишком невыносимо далеко и долго. Каким-то чудом они все же добираются до кровати Хана — держась за руки, бесконечно прерываясь на поцелуи, периодически вжимая друг друга в стены и хватая за разные приличные и не очень места. Минхо притянул его ближе, стоя спиной к кровати, но Джисон вдруг придержал его за талию. — Погоди, хён. Он поменял их местами и забрался на кровать, ложась на спину и похлопывая себя по груди. — Присаживайтесь, ваше высочество. Минхо, смущенный своей наготой и развязной ухмылкой Джисона, явно не совсем верно понял его намерения. Он забрался сверху и оседлал его грудь так, что возбужденный член теперь был прямо перед лицом Хана. Впрочем, кто он такой, чтобы отказываться от подобного. Дают — бери, по жизни говорил Хан Джисон. Поэтому и этот красивый член с блестящей розовой головкой он тоже незамедлительно взял: сначала в руку, затем провел по губам, пачкая их смазкой, а после направил себе в рот, старательно пряча зубы. Минхо сверху смотрелся просто потрясающе и точно на своем месте. Робость постепенно сходила на нет, и он изнывал, откинувшись назад и оперевшись руками о тазовые косточки Джисона. Такой красивый и честный в своих желаниях, когда не сдерживался и мелко подавался бедрами вперед. Джисон крепко держал его чуть ниже тазовых косточек — то ли замедляя, то ли наоборот помогая двигаться. Влажное хлюпание и тихие высокие стоны Минхо заполняли комнату и ласкали слух. Джисон видел, как напрягается чужой живот, как запрокидывается голова, обнажая острый кадык. Он отчаянно хотел доставить удовольствие, но решил, что пока рано для оргазмов. Легкий шлепок по ляжке, и мутный взгляд медленно возвращается к реальности. Минхо сухо сглатывает и отстраняется, вопросительно глядя на Хана. — Я сделал тебе больно, чаги? Джисон облизывает губы и совсем не смущается перепачканного слюной подбородка. — Нет, всё в порядке, — говорит он чуть более хрипло, чем обычно. — Развернись. Минхо непонимающе склоняет голову набок. Опять эти его кошачьи повадки, которые сводят Джисона с ума. — А? За этот озадаченный взгляд Джисон готов отдать целый мир. — Я хочу, чтобы ты развернулся и сел сверху на мою грудь. Точно так же, как сейчас, только спиной к моему лицу. — Чт… В глазах Минхо что-то вспыхнуло от понимания, а следом снова загорелись пламенем щеки и кончики ушей. Он спрятал лицо в ладонях, но при этом явно не был против такого предложения. Доказательство очень очевидно дернулось прямо перед лицом Джисона, солоно мазнув по губам. — Давай, чаги-я. Минхо что-то проскулил сквозь ладони, но все равно послушался, перекидывая ногу и разворачиваясь. Джисон вдруг думает, а не слишком ли это всё для первого раза, но отметает мысль. Он сейчас буквально лопнет от нетерпения, и если Минхо не против, то и он всеми руками и ногами за. Хан глотает вязкую слюну при виде идеальных ягодиц: в меру подтянутых, но при этом все равно мягких на вид. Хочется укусить и оставить алеющий отпечаток от пятерни. Вместо этого он кое-как справляется с собой и сминает нежные половинки, играясь и жамкая. Минхо где-то там пищит и упирается руками ему в пресс. Мягкая, но упругая плоть в ладонях ощущается как тесто или пластилин. Джисон раздвигает ягодицы, открывая вид на сжавшуюся дырочку и снова чувствует, как истекает слюной. Промежность гладкая и слегка розоватая — неловко признаваться, но даже тут Минхо красивый. Хан растягивает половинки так сильно, как может, и подталкивает Минхо ближе к своему лицу. Вот так и исполняются мечты, граничащие с навязчивым помешательством. Язык робко трогает напряженный сфинктер, и Минхо сверху захлебывается вздохом, сжимая бедрами грудную клетку, на которой сидит верхом. — Твою ж мать, — шипит он сквозь зубы и плавно виляет тазом: то ли приникая ближе к влажно ласкающему языку, то ли пытаясь отстраниться. Джисон держит крепко и вылизывает уже с куда большим рвением. Целует, посасывает и обводит языком по кругу, самым кончиком проникая чуть внутрь. Потом сплевывает и размазывает слюну по всей расщелине. Помогает себе пальцами, отпустив одну пухлую половинку и давая себе доступ одной рукой. Ощущения — невероятные. Он не знает, насколько приятно получать такие прикосновения, но дарить их и слышать, как Минхо изнывает, растекается по нему сверху, плавится и течет — лучше, чем примерно всё в мире. В какой-то момент он чувствует, как дрожащие руки приспускают с него белье и крепко охватывают твердый пульсирующий ствол. Джисон задушенно стонет, продолжая прикусывать, дразнить и лизать, посылая вибрацию по нежной коже и дальше, внутрь. Минхо склоняется вниз и уже полностью усаживается ему на лицо, чтобы взять в рот и со вкусом пососать головку. Воздуха не хватает, шея затекла, а слюна накапала уже даже на грудь, размазавшись еще и по ляжкам Минхо. Если Джисон задохнется и умрет в таком положении, это будет лучшая смерть, которая только могла с ним случиться. Минхо мычит, когда язык снова проникает в него и быстро двигается вверх и вниз. Он явно пытается подстроиться и двигаться размеренно, насаживаясь с одной стороны на член, с другой — на язык. Тела у обоих влажные, разгоряченные, и Хан плавится в этом жаре, вздрагивая каждый раз, когда бедра трутся о твердые чувствительные соски. — Хани, я долго не смогу, — хнычет Минхо своим самым тонким и высоким голосом, какой только Джисон от него слышал. Он дышит загнанно и надрачивает член, чтобы не прекращать стимуляцию, пока Джисон всё так же самозабвенно утыкается между ягодиц и нежит его дырочку. Он не отрывается, даже чтобы разрешить ему делать всё, что он захочет. Может быть, немного зря, потому что Минхо возвращается к его члену, пропускает его так глубоко в горло, что перед глазами у Хана кружатся звезды. Или это от недостатка кислорода. А следом он делает своим восхитительно талантливым ртом такой вакуум, что Джисон не выдерживает и кончает — прямо так, ему в глотку и с языком внутри его задницы. Минхо приподнимается, давая доступ к воздуху, и вдох после кислородного голодания продлевает волны оргазма, делая его ярче и острее. Еще несколько мгновений, и Джисон чувствует, как по его животу вниз растекается чужая сперма после того, как Минхо помог себе рукой. Он кряхтит и кое-как перекидывает ногу, заваливаясь на покрывало рядом — всё так же в перевернутом состоянии. Джисон загнанно дышит и чувствует, как расслабляются мышцы во всем теле, а по вискам стекают дорожки пота. — Вау, — говорит он хрипло, задушенно. Минхо в его ногах подает признаки жизни, что-то мурча себе под нос. В его словах угадывается что-то типа задушенно-восторженного «ага, точно, вау». Через минуту, которую Джисон дает себе на то, чтобы воскреснуть, он елозит по постели и лениво перебирается лицом к Минхо. Их ноги теперь покоятся на подушках, едва ощутимо ласкаясь пальцами. — Ну как тебе? — ухмыляется Хан, заглядывая в расслабленное лицо, как будто ждет похвалы. — Было необычно, — спустя небольшую паузу говорит Минхо, глядя в потолок. — И неожиданно. Джисон победно вскидывает руки в воздух. — Вообще я всё долго хотел исполнить эту твою грязную фантазию, а оказалось, что, кажется, это мой новый фетиш. Ну, знаешь, вылизывать тебя и целовать сзади. Минхо фыркнул, пряча за смехом смущение, которые всё равно выдавал заново вспыхнувший румянец. Но стеснение вдруг размылось нахмуренными бровями. — Какую еще мою грязную фантазию? Джисон несколько раз дернул бровями вверх-вниз, развязно ухмыляясь. — Ну типа, римминг. Клянусь, я совершенно случайно увидел в твоей истории поиска порно с теми странными названиями. И понял, что ты, должно быть, фантазируешь об этом. И это стало моей Римской империей на месяцы. Ты даже не представляешь, как много и позорно я дрочил на то, что ты о таком думаешь. Минхо подозрительно прищурился, недоверчиво глядя на довольного Джисона. Но стоило тому заподозрить неладное и уже начать тревожиться, как старший расхохотался. — Вообще-то это был тупой прикол от Хёнджина, — сквозь смех выдавливает Минхо. — Он сказал, что это ссылки на донаты кошачьим приютам. Я их открыл все сразу, пока ехал в метро. Хорошо хоть, в наушниках был. Джисон смотрит на него так, будто его предали, и страдальчески стонет, утыкаясь лицом в покрывало. — Ну… — Минхо прикусывает губу, сдерживая новую волну смеха и успокаивающе поглаживая его по плечу. — Если тебя это утешит, теперь это действительно моя самая грязная фантазия. Джисон на секунду замирает, а затем снова смотрит на него из-под руки. — Чего? — Можно сказать… — Минхо мягко улыбается. — У меня теперь тоже есть своя Римская империя. Хан снова театрально хнычет и пытается не умереть от стыда. Впрочем, он всегда был председателем комитета неловкости. И это вполне себе низкая цена за то, что Минхо прижимается к его боку и нежно покусывает хрящик его уха.