Моя любовь - твой юный облик

Глава I Божественный свет Стоял неизведанный и пышущий безбрежной надеждой 1911 год. Венеция, как и испокон веков, впитывала в себя культурную жизнь: преображались театры, галереи, музеи пополнялись очередными произведениями искусства. И все это оставляло неизгладимый след в ее многовековой истории. Процветал и Дворец дожей. Казалось, будто в нем до сих пор жил дух Тициана и правителей Венецианской республики. Стоит только закрыть глаза, и можно увидеть, как тут вершилось правосудие, проходили заседания Сената, работали сотрудники канцелярии, тайной полиции, морского ведомства и службы цензоров. Венцом туристической жизни был отель Grand Hotel Des Bains на острове Лидо. Это самый настоящий образец архитектуры, объединяющий в себе элементы неоклассицизма, ар-деко, с определенными упрощениями, которые весьма свойственны для начала XX века. Интерьер же выделялся высокими потолками, массивными арочными окнами, пропускающими большое количество естественного света, и, в целом, элегантным и классическим дизайном, пылающим аристократическим благоуханием веков. Сюда-то и пожаловал многоуважаемый немецкий писатель Густав фон Ашенбах, превращая вечно плутающие мысли в произведение искусства. В тот вечер, когда Густав впервые одарил блаженным взглядом юношу из польской семьи по имени Тадзио, он осознал, что незабвенное творение картин Леонардо Да Винчи и Караваджо находится всего в нескольких метрах от него. Ему казалось, что стоит только подойти и слегка коснуться бледной изнеженной щеки, как представшее перед людским взором созидание всех богов исчезнет, растворяясь в зыбких образах прошлых столетий. Нет, он определенно дремал, этого не может быть... Уж слишком убийственной и мучительной была эта неподдельная красота. Уж слишком ярко на фоне вечернего приглушенного света настольных шпиатровых ламп сияли золотистые блестящие локоны, беспорядочно распластанные по аккуратным и чуть заостренным плечам. Одеяние юного Тадзио напоминало матроску с большим отложным воротником в морском стиле, отделанным сине-белыми полосками по краю. У шеи же грациозно был завязан галстук цвета мрачной волны. И вдруг Ашенбах поймал себя на мысли, что даже в крестьянской измызганной рубашке он не утратил бы естественного для себя великолепия. Дабы утихомирить или наоборот вознести на божественный пьедестал хаотичные мысли, которые разливали приятную сладкую истому по каждой жилке, бурлящей алой кровью, он направился в собор Святого Марка. Перед ним стояло грандиозное строение образца византийской архитектуры, само собой, не без элементов романского, готического и венецианского стилей. Фасад торжественно украшал величественный хоровод арок, колонн, ниш и скульптур, прочно ужившихся в слоях белоснежного мрамора. Здание во всей вершине своего богатства декорировано позолоченными мозаиками, оснащено пятью светло-серыми с бежевым оттенком куполами, не обделенными привкусом многовекового серебра и патины. Ашенбах вдруг вспомнил отрывок из стихотворения Бунина зрелого периода его творчества про запоминающийся визит в Венецию. Он читал разного рода литературу, в том числе и русскую. Голос давней жизни, от которой Только красота одна осталась! Утром косо розовое солнце Заглянуло в узкий переулок, Озаряя отблеском от дома, От стены напротив — и опять я Радостную близость моря, воли Ощутил, увидевши над крышей, Над бельем, что по ветру трепалось, Облаков сиреневые клочья В жидком, влажно-бирюзовом небе. А ведь действительно... Голос давней, будто бы давно ушедшей жизни. Шестой десяток, обратный отсчет до вечного истлевания. Теперь в разум совершенно неожиданно и резко врезался Гюго, с которым он явно был не согласен. Идти надо не навстречу смерти, а бежать от нее, гнаться без оглядки, не цепляясь за подводные камни и не ища подвоха, тормозящего сердцебиение. Именно так ты уйдешь от катастрофы, а не прибегнешь к ней как путник, жаждущий хоть миллилитра живительной влаги. И крышка гроба – вовсе не "опора для спасения", а дорога в пустующую бездну. Он забылся на добрые пять минут, и перед слегка расслабленными веками явилось давно забытое воспоминание: его детский заливистый смех, тот самый период, когда жизнь казалась непреодолимым широким спектром, но надежда, словно неугасаемое вечное пламя, пробуждала своим золотистым факелом сердечный огонь. Пришло время покинуть мирские покои и войти в царство грешных душ, жаждущих вечного спасения. Ещё минута – и Ашенбаху причудилось, что время здесь остановилось, а пространство, словно звенящий наполненный вакуум, превратилось в едва заметную пыль. Мерещилось, будто всё вокруг, включая стены, купола и арки, глаголит на языке золота, воспевая неземную священную красоту иконографических образов. Его взгляд утонул в мерцании тысяч и тысяч мельчайших мозаичных плиток, отражающих в себе благословение и прощение, рай и дорогу в никуда. А арки, словно гигантские старинные статуи, направлялись прямиком в небо, к самим сверкающим драгоценными металлами куполам. Своды с библейскими сюжетами, сценами из жизни святых, – явные свидетели искусного мастерства церковных зодчих. Они одаривают всех прихожан своими незабвенными взглядами, будто шепча им непреложные истины и пытаясь дать ключ к разгадке сущности жизни. Ашенбах оглядел мозаичный пол и на секунду задумался, что именно здесь можно созерцать отражение небесного свода и непрерывного движения замысловатых механизмов геометрических узоров. Он взглянул в самую даль собора и увидел сердце базилики – величественный и манящий алтарь. Вот бы взойти на него и почувствовать себя Божеством, безгрешным Божеством без единой мрачной извилины в сознании. И если снова открыть глаза, то можно увидеть лишь свет, просачивающийся через миниатюрные оконца и приятно разливающийся по позолоченным мозаикам. Это оживляло и распаляло взор любого живого существа. И вот, после столь долгих блужданий по этим хоромам, Густав приблизился к иконе самой покровительницы Венеции – Мадонне Никопее. Он склонился над священным образом и судорожно молился о Тадзио, его губы предательски подрагивали, а глазницы утопали в ледяных безмятежных слезах, увлажняя засохшие морщинки нижних век. – О, Мадонна Никопея, лик твой, веками освящённый, взирает на меня с высоты золотых мозаик. Я вижу в тебе не только образ Божьей Матери, но и воплощение вечной красоты, неподвластной времени и смерти. Я молю тебя, Мадонна, сохрани Тадзио, это дивное создание, в котором, словно в драгоценном ларце, заключена гармония и чистота. Он подобен юному Богу, сошедшему с небес, чтобы озарить наш мир своим светом. Не дай увянуть его красоте, не допусти, чтобы смерть коснулась его невинной души. Пусть он живёт вечно, как живут твои лики на золотых стенах этого храма, напоминая нам о вечной надежде и неиссякаемой красоте. Я знаю, что недостоин просить об этом, ибо любовь моя к нему – греховна и эгоистична. Но я предлагаю тебе взамен: я отдам тебе свои последние силы, свои остатки гения, чтобы воспеть твою славу и величие. Сохрани Тадзио, Мадонна, и я буду вечно благодарен тебе, запечатлев его образ в своих бессмертных произведениях, дабы мир помнил о его красоте до скончания времён. Аминь. Он рухнул на отбеленный мраморный пол, и нетленный свет легким серебристым росчерком мимолетно отбросил его заметную блеклую тень. Отныне Густав услышан Богом, и бесов его души сменят бескорыстные ангелы, унося в чакры сознания только исцеление и иную неувядаемую жизнь... Глава II Ответные взоры Смеркалось. Бесконечные звездные дали парили в небесах, и на морской глади виднелась лунная серебристая дорожка, отражая в каждом взгляде иноземный хрусталь. Юный Тадзио непринужденно стоял на веранде, подперев нежную кисть руки элегантным истонченным подбородком. Вдалеке показался почти безликий силуэт, но с каждым едва различимым движением он стал проявлять все более детальные очертания и наконец обрел имя – Густав. Их взоры мгновенно пересеклись. Простой смертный, наблюдая за разворачивающейся картиной, наверняка подметил бы здесь явную взаимность. Юноша пристально осматривал Ашенбаха от слегка заплаканных после таких молебен сияющих глаз до погруженных в до блеска протёртые лакированные черные туфли ног. Он любовался его морщинистым лицом и искал в нем неповторимое великолепие, и, неожиданно признаться, находил. Находил и мысленно воспевал и возносил его к небесным высотам. В глаза бросилась белая хлопковая рубашка с высоким воротником-стойкой и декоративной небольшой запонкой. Зрение охватил черный пиджак из плотной ткани и темные брюки классического кроя. Тадзио заметил, что мужчине круглые очки в тонкой металлической оправе придают некий шарм, изюминку и, конечно же, восхваляют его несомненный аристократизм. Юноша пристально сверкал серебристыми глазами, а Ашенбах все не отводил лихорадочного взора. Зрительный контакт застрял во времени, очи пригвоздились и стали пространством, бесконечным пространством благоуханного созерцания. "А он весьма статный мужчина... Статный и такой важный. Наверняка какой-нибудь писатель, профессор или композитор" – старательно рассуждал Тадзио и в общем-то оказался прав. Прошло чуть меньше минуты, а по ощущениям больше вечности. Ашенбах почти незаметно проскользнул мимо, стремительно утаивая раскрасневшееся лицо и учащенное дыхание. Он мигом ушмыгнул в гостиную, и в его легких, казалось бы, иссяк кислород. "Ты не должен был так смотреть... Не должен... Или я просто брежу... Ох, да, у меня просто лихорадка. Должно быть, еще и температура. Мне просто кажется." – про себя рассуждал Ашенбах, и эти мысли сжигали все мосты в его жизни, не оставляя после себя даже прогнившего пепла. Тадзио ошеломленно застыл на месте, учащенно похлопывая пушистыми ресницами. "Почему же он так быстро покинул меня? Неужто мой пристальный взор вызвал в нем настолько сильное смущение?" – про себя рассуждал он, перебирая пальцами одной руки вьющиеся локоны. Тем временем запыханный Ашенбах стремительно направился в сторону своей комнаты, едва не лишившись и так сумасшедшего сердцебиения. Казалось, что в зеркале он снова увидел осуждающего Бога, а сзади его обнимал сам Фауст, одаривая слух ехидным дьявольским смешком. "Чертям и призракам запрещено наружу выходить иной дорогой!" – безукоризненно шептал демон. Густаву мерещилось, что он и есть черт, испепеляющий даже ледяную воду. Или как говорил Шекспир: "Ад пуст, все бесы здесь!" В голову прокралась мысль, что он и есть бес, только вот место ему в аду, а не в мирской обыденной жизни. Как он мог искушать святое? Как он мог искушать этого юного Бога Тадзио, в котором все идеально: от вьющихся светлых волос до блестящей прелестной роскошью молодой души? – Но две души живут во мне, И обе не в ладах друг с другом. – он вдруг вслух процитировал "Фауста", раздумывая над тем, от какой души следует избавиться, а какую вознести высоко-высоко на небесный величественный трон, чтобы она "правила бал". Густав понимал, что та часть в его сознании, так яростно и настойчиво требующая благоразумия, явно поглощена грехоподобному влечению к святому образу. – К дьяволу! К дьяволу все эти метания! Надо что-нибудь делать, в конце концов, а не самоистязаться! – с ноткой неподдельной грубости выкрикнул Ашенбах, отчетливо стукнув кулаком по лакированному комоду из ясеня. Только вот как действовать, он и ума не прилагал. Уехать завтра первым же поездом? Глупо. Надо контролировать свои желания, а не поддаваться услаждающему порыву влечения! Подойти наконец-то познакомиться с объектом его обожания? Ну уж никак нет! Это недопустимо! Греховно! Упаднически! Густав терзался в собственных рвениях и сомнениях пока сон постепенно не одолел его мысли. Уж завтра все станет ясно. Предельно просто и ясно. Стоит лишь закрыть очи – и новый день станет ослепительнее даже самого света. Жизнь — это сон, и любовь — это сон. Альфред де Мюссе Глава III Тайник искушения Ему снился злобный Сатурн, порочно сошедший с ума. Он с безжалостной алчностью раздирал тело собственного ребенка, а сам нисколечко не страшился очнуться в кипящей лаве и хоромах тлетворного Мефистофеля. Злодей поглощал одного младенца за другим, навек закрывая для себя божественную дорогу, и награда ему до скончания времен – только смерть души, беспощадная кара за тяжкие, непростительные грехи. Он жаждал власти, вожделел ее как живoдáтной струи, он мечтал обрести неземную обитель, искушаясь плотскими утехами подобострастия. "Соприкосновение с грехами чужими заразительно" – утверждал богослов Климент Александрийский. И он породил эту заразу, смывая кровь Христову и высокопреосвященство растлевших духов. Он приблудным грехом начеркал историю, только вот прежняя доброта в нем покрылась молчанием. Нет, он не дал обет клятвенной тишины, его обезьязычевание будет стоить людского чрева, порочного чрева, прогнивающего в пристанище мертвецов, вечных рабов Божьих, предавшихся собственной окаянности. Вот только выжил один из его сыновей – и это мудрый Зевс, которого Рея чудом уберегла, открыла для него священный трон, не предугадав, что еще девять лет он будет в лиходейственной сцепке с отцом, и Тартар будет ему вечной отрадой и сетованием о прошедших боях. – Я грезил о царстве мертвых... Я грезил о грешниках, дьяволах и приспешниках ада... – вслух прошептал Густав. И эти слова, как священная судорожно звучащая мантра, стремительно вырывались из его задревенелых уст. Он витал в царстве снов всего пару часов, об этом над запылившимся суконным зеркалом свидетельствовали золотистые стрелки английских старинных часов, указывающие ровно на полночь. – Всё, всё... Не время метаться! Уж лучше отвлечь разум и махнуться в простецкие карты! – абсолютно неожиданно прозрел тот, сменяя имидж на белоснежный хлопковый костюм. Через считанные ничтожные минуты он со скоростью стремительно вздымающегося в поднебесье Икара выскользнул из своего номера и мельком прошмыгнул в слегка алую комнатку для азартных игр. На переднем плане располагались бархатные дубовые столики для карточных игр: покера, блэкджека, баккара и прочих. Виднелось несколько колод, фишек из слоновой индийской кости для удобства ставок и непоправимых расчетов. Взгляд задержался на прочном блестящем столе с рулеткой и шариками, а стулья были расставлены тесным непрерывным хороводом, источая запах конкуренции и бесчестия, свойственных чужестранному лику. Крупье были одеты в двубортные приталенные пиджаки с длинными полами, достигающими колен, которые было принято величать сюртуками. Изготовлены они были из качественной шерстяной бостонской материи угрюмо-черного цвета. На лацканах находился шовчик, но без вышивки и заметных очертаний. Выделялся и двубортный жилет из чистого шелка приглушенных тонов, в частности, пепельно-серого или блекло-бордового. У стройного молодого мужчины по имени Ричард с волнистыми рыжеватыми волосами жилет был особенно и ловко подогнан по фигуре, плотно облегая узкую элегантную талию. А его аскотский галстук с наивысшим контрастом и рвением выделялся на фоне остальных. К сорочкам же в обязательном порядке были прикреплены съемные воротнички-стойки из накрахмаленной бязи, а она в свою очередь застегивалась на перламутровые запонки. Ну и куда же без прямых массивных брюк из все той же шерстяной материи, что и сюртук или пиджак-визитка? Разумеется, с ровненькими стрелочками и до блеска тщательно отглаженные. И наконец-то лакированная обувь, называемая черными оксфордами из гладкой оленьей кожи. Вычищены они были настолько, что это слепило и без того утомленный людской взор. Освещение источало словно индуистский агний, яркий отблеск ведийской Богини Ушас, олицетворяющей утреннюю, бескрылую и пробуждающую зарю. Зеркала, словно серебристые ледяные крапинки далеких созвездий, рассыпались по за́ле. Роскошные люстры, гобелены, живописные творения малых голландцев и терпкое красное вино лишь подстегивали дух проклятой шаловливости хамоватых подлецов. Они порождали порок и погрязали в мерзких игрищах, утопая в долгах и кощунственных проделках шарлатанов. Игра неизбежно началась. Чертов злосчастный покер! Да еще и пятикарточный! Коварно. Очень коварно и беспощадно сияли фарфоровые золотистые люстры, освещая куражный ринг авантюрных смехотворцев. – Уважаемые джентльмены, доброго всем здравия! Ante up? – громко и звенящим тоном пробурчал усатый полноватый старичок Дрейзер, предвкушая дьявольскую стачку. В эту минуту он являлся дилером. Присутствующим в этом порочном побоище он выложил ровно по пять центов – анте. Дрейзер юрко раздал по пять карт всем без исключения. Гробовая тишина, сдавливающая удрученное сознание и запыхавшиеся легкие. Каждый проводил оценку своей руки. Первым разглагольствовал Ашенбах, его руки лихорадочно дрожали, а скулы были будто бы не на своем месте. – Чек! – притворным грозным тоном промямлил тот, утирая чуть взмокший от умственного перенапряжения подбородок холщовым бирюзовым платком. – Бет, шесть центов! – констатировал владелец салуна, мистер Энкельсон, бросая победоносный гордый взор на Густава. – Кхм... Так-с... Извольте-с... Я разглядел Вашу ставку и вынужден поднять ее на пять. – проталдонил скромный поэт по имени Ричард, приглаживая растрепавшиеся, но вымытые до блеска волосы. – Боже правый! Уж не грезится ли мне, что в этой стачке помешан Сатана... – ужаснулся Дрейзер, охватывая взглядом оживленный процесс адской схватки, сплетенной из бурлящей крови и вздувшихся синеющих вен. Ашенбах протяжно вздохнул. – Не по зубам мне это! Фолд... – заметно испустил говор Густав. Последовал этап "дро". – Обмениваю четыре! – резко взвыл Ричард, будто отдавая тяжелый брейк. – Мне три! – взял свое слово Энкельсон. – Ну что ж, мои дорогие джентльмены! И мне три! – выпалил Дрейзер, вкушая звон победы. Следом прошел и второй круг торговли, каждый пытался сбить другого с толку, в итоге запутывался сам в этом лабиринте лжи и неподдельного притворства. В итоге выиграл Дрейзер, насобирав банк с фулл-хаусом после того, как Энкельсон сбросил карты, а Ричард уравнял его ставку, насмешливо и со вкусом тщеславия указав на худшую руку. Неподалеку стояли деревянные столики прошлого века, приготовленные для распития красного сухого вина и полусладкого шампанского. Там и присел чуть ли не насмерть замученный до щемящей боли Ашенбах. Игра просто выбила его из привычной колеи скучного бытия и простой мирской жизни. Дрейзер вяло уселся на единственное в этом игровом пространстве льняное и ясеневое кресло-качалку рядом с Густавом, устало свесив пробирающие дрожью руки, его покалывало прерывистыми конвульсиями. – Это немыслимо! Сумасшедшая игра! Никогда я еще так не изводился... Вы согласны? Кстати, как Вас величать? – поинтересовался Дрейзер, резким и в то же время аристократическим жестом вскинув массивную запотевшую голову. – Меня величать Густав. А Вас как, мистер? Вы из Англии? Ах да... Игра действительно выбила меня из простецкого мироздания... – Я мистер Дрейзер! Вы непоколебимо правы, я простой лондонец со своими распорядками и причудами. Меня порой не понимают, но у наших людей свой шарм. У Вас знакомое имя. Вы случайно не писатель Густав фон Ашенбах? Я читал Ваш известный рассказ "Ничтожный"! Потрясающий слог! Это же, право, взрыв острой неприязни к непристойному психологизированию века. Откровенно говоря, сие является прямой отсылкой к Ницше! А Вы премудрый, стало быть, писака! – он чуть покачнулся и любопытно посупился на уставшего собеседника. – Именно так, Вы неизгладимо правы! Чего только стоит труд преблагого Ницше "Генеалогия морали"! Например, вот эта вот мысль, где он утверждает, что человек, творящий добро, потому что его вынуждает к этому неправильное представление о морали, находится в рабстве, а это является злом. И, внимание! К какому четкому неопровержимому выводу он здесь приходит! Именно поэтому его добро будет испорчено его предположениями. Помилуйте, да этот труд обязан знать просто каждый смертный! А что касается моих произведений, почитайте и остальные творения! Вас увлечет, уверяю! – Непременно! Извольте-с, милейший... А вот живопись? Разрешите полюбопытствовать? Интересуетесь? Ашенбах задумался. – Кхм... Разумеется... Меня завлекает и очаровывает искусство в любых, так сказать, проявлениях и формах. – он затянулся курительной швейцарской трубкой из альпийского рога. – Я поклонник Франсиско Гои! Да у меня просто слабость поглощать демоническую тематику! – воскликнул Дрейзер, слегка указывая безымянным пальцем левой руки на ажурный бледный потолок. – Гои? – в онемении вопросил Густав. – И какая же Ваша любимая работа, мистер Дрейзер? – насторожился Ашенбах, не сводя с него напряженных пристальных глаз. – Еще спрашиваете! Это же ясно как самый яркий день в неземной Венеции! "Сатурн, пожирающий своего сына"! – величаво произнес тот, расплываясь в хитроумной блаженной улыбке. Казалось, он и сам сейчас станет исчадием кромешного ада, и Густав предательски окажется навек поглощенным и переваренным в его старческом больном желудке. Ашенбах замер в немом оцепенении. Сон... Убийственный смертельный сон. Так... Этот разговор – просто житейское совпадение! Бесхребетный фарс! Иллюзия жалкого паяца! – В самом деле? Меня тоже это творение, мягко сказать, поражает. Правда, иногда мои внутренности так и норовят покинуть измотанное тело... – Густав смотрел в одну точку, застывшим взором глядя в величественное беловатое окно, кидающее легкие отблески огней венецианского убаюкивающего ночного сияния. – А ведь моя покойная прабабка знала, что Сатурн в самом деле не выдумка! Это не какой-нибудь плод фантазии глупых необразованных плутовских шутов! Она была ведьмой, можете себе хотя бы элементарно вообразить это явление? Причем, жила она рядом с отелем в хижине из красного кирпича, укутанной алой шалью из чистейшего шелка. Она могла исполнять повеление каждого прихожанина, даже омолаживать, чтобы тот мог достичь объекта своего обожания. Жребий брошен! Обратиться назад было поистине невозможно, поэтому в те минуты была важна чистота раздумий. Acta est fabula! Представление окончено! Пути назад нет! Густав так и застыл, обомлев, предательски умер и мгновенно воскрес, навзничь уязвленный стрелой нарнийского кентавра. O, sancta simplicitas! О, святая простота! Святая простота и сложность явлений! Человек предполагает, а Бог располагает! Только вот отнюдь тут правил огнем и мечом кощунственный Вельзевул, презренное Божество, слуга постыдного сатанисткого кровавого отродья, лукавый Бог скверны. – Слушайте дальше, господин Ашенбах! В подвале этого отеля располагается потайная комната с предметами колдовства моей прабабки с замысловатой табличкой "Incubus и Succubus", что в переводе с любимой нами латыни Инкуб и Суккуб. Первый из них плутовски соблазнял женщин, а вторая – разного сорта мужчин. У нас в Европе распространены эти демоны, наверняка знаете. Вы весьма образованный, Густав. – Я даю Вам этот ключ. – он вытащил предмет из иссиня-черного шуфлята, покрытого изделиями из чистого сапфира. – Даю Вам этот ключ и позволю окрылить любопытство и проникнуть в эти чертоги. В наше время об этом знают лишь избранные. Так берите же и ступайте, премудрый господин Ашенбах! – складывалось безошибочное впечатление, что он отправляет его в последний величавый путь, будто горделивого Орфея, затерявшегося в подземном царстве, как в чуждой terra incognita его жизни. В значительной степени, насколько это подобает простому смертному, ошарашенный Густав благодарно кивнул и направился в неизведанные чертоги покойной ведьмы. Дорога казалась жалким пустяком, ерундовым тряхомудьем на фоне исполинского и колоссально громадного здания отеля. Шаги достигли исходной точки, родника бытия безбожного гения зла. На ясеневой двери имелась та самая табличка с надписью "Incubus и Succubus", тютелька в тютельку как глаголил мистер Дрейзер. С превысокой аккуратностью, грациозностью движений и без тени грядущего сомнения Густав открывал старинную дверцу, ведущую в место вечных мук корыстного волшебства, навеки вечные прозванное "Геенной огненной". Проклятая дверь распахнулась. Чудилось, будто здесь жила не только ведьма, но и ехидна, кикимора, оборотень, чародейка, знахарка и в стремительной точности предсказывающая будущее ворожея. В глаза врезался гримуар, фолант из кожи дикого кабана. На нем красовались адские заклинания на санскрите и устаревшей латыни, воззвания, символы, восковые фигурки из пчелиного воска с именами жертв, которые помогали наводить алчную maleficia, так все колдуны в своем лицемерном деле называли порчу или же редко употребимое слово притка, злосчастное заклинание мирских страждущих душ. Хранился и алембик, стеклянный аппарат для дистилляции, служащий ключом для варки мощнодействующих снадобий и эликсиров, концентрирующих в своем чудодействующем веществе ядовитые травы и ингредиенты из царства животного мира, а именно костный порошок и высушенный сукровица. На этом обилие предметов закончилось. Стало быть, остальное царствовало в той самой алой кирпичной хижине. – Боже правый! Колдовская книга! – ужаснулся предвкушенный лиходейством Ашенбах, бдительным прикосновением одаривая застывший в неустанной вечности пергамент, поверженный изъянами в виде рыжеватых пятен – фоксингов. – Аааахх!! А вот и то, что мне нужно... Привороты! Заговор на присуху! Так-с, что же у нас там начеркано на этом старинном бумажном отродье?! Как Мать Сыра Земля сохнет по красному солнцу, так бы и (имя) сох по мне, рабу (имя), днем при солнце, ночью при месяце, во всякое время, во веки веков. Аминь. Так-так-так... Этот заговор, направленный на вызывание любовной тоски, часто использовался в народной магии. – и Густав, облизывая губы в дьявольской ухмылке, прочел это по второму кругу, вставляя такое сладостно-звучащее, побуждающее кровь приливать к сердцу и течь по иссохшим капиллярам тягучую жидкость имя – Тадзио. – Тадзио... Тадзио... Тадзио... Свет очей моих! Я жажду тебя, жажду тебя, как Аполлон жаждет Гиацинта в своей укромной вожделеющей обители! Тадзио – и есть тот сладкий цветочек, хочется вкусить его искушающий, порождающий усладу для ноздрей аромат! – Ашенбаха аж трясло от этих речей. Он хотел. До безумия прогнивших грешников хотел отведать запретный Адамов плод. – А что же это у нас там? Визитная карточка. Извольте-с... Жасмин Тристанова. Ведунья Трав и Судеб. Мою хижину из красного кирпича и алой шелковой ткани вы можете обнаружить близ венецианского отеля Grand Hotel des Bains у столетней продуктовой лавки, что справа. К услугам Вашим в час нужды: отвести беду, исцелить недуг, разгадать сокрытое, корыстно обратить для воссоединения с объектом прихотей и прочая стряпня. Ступайте в мое царство, смертный люд! – он прочел это с таким благоговением и страстью, что легкие чуть не покинули его вздымающееся от бесконечных метаний тело. – Так вот куда мне, простому смертному, надо! Вот мой ключ к вечному спасению! Ах, какая услада для немощного брошенного старца! С этими словами запыхавшийся Ашенбах со скоростью древнегреческого атлета и кичливого победителя Олимпийских игр Кореба Элидского улепётывал в сторону оной лиходейственной и окаянной хижины. На мрачновато-вычурной двери висела уже иная табличка "Lacum Vitiorum", что в переводе с латыни означает "Логово Пороков". Густав пару ничтожных раз помотал кольцо-стукалу, и обитель сама распахнулась. Ветер вмиг помпезно прогнал его внутрь и захлопнул за ним тяжеленную черноватую дверцу. Омертвелый мрак. Удушающее смертоносное удушье бесов. И лишь в центре круга Сатаны горело алое пламя упокоения скитальцев. Жасмин Тристанова! Это же она! Ее дух! Красуется тут в своей темно-синей накидке-пелерине, продолговатой остроконечной шляпе. И своим сучковатым деревянным посохом она соединялась с грозными природными стихиями. А вьющиеся блестящие локоны громыхнули рыжими пронзительными вспышками умопомрачительного смеркания. – Господин Густав фон Ашенбах! Рада Вас величать в своих хоромах! Да-да, не удивляйтесь, что я знаю Ваше имя. Жасмин знает всех в этом грешном мире, хотя сама с улыбкой врубелевского демона порождаю самые грязные пороки человечества! – ведьма будто иллюзорно выкрикивала торжественную клятву. – Доброй ночи, госпожа Жасмин! Я к Вам пожаловал с такой нелицеприятной просьбой. Но для Вас это, полагаю, не в первой. Мне пятьдесят лет. Я до безумия влюбился в совсем еще юношу, но ему всего-навсего четырнадцать лет! А ведь это попросту безнравственно и по меньшей мере нечестиво, чтоб старик так созерцал на едва созревшего отрока! Я хочу стать его ровесником либо же старше на год-два. Умоляю Вас, пощадите пожилого умирающего Раба Божьего и в награду получите букет страстей от самой пречистой Гемеры, плодящей небесные искры дневного света! – пока Густав источал эти пламенные речи, ведьма тщательно приготовила несколько колб, уже давно снабженных заклятиями всевозможных видов. – Приступим, господин Ашенбах! Жасмин, укутанная приглушенным сиянием парафиновых свечей, начала чудодейственное обращение. Аптекарские флаконы, замудренные стеклянные реторты, мерцающие сосуды из природного аметиста с примесью цитрина восседали на гладко убранной дубовой поверхности. Громадных масштабов медный котел ведьма сперва наполнила ключевой водой, добытой у восходящего родника тысячелетних монгольских дубов. – Смысл молодости – в белизне! – процедила увлеченная явственным колдовством Жасмин, аккуратно насыщая колбу парочкой капель девственной росы, отысканной на малиново-алом рассвете с возродившихся трав, и далее, с протяжным удовлетворенным вздохом, каплю символической "крови юной твари" – то бишь алой крови певчей птицы, сию секунду уготовленную в дар лесному Богу Святобору. Из ладанки крохотной величины она почерпнула старательно иссохший и молотый корень мандрагоры, по облику имеющего ничем не отличимое сходство с фигурой отродья людского, и стремительно кинула его в оживленно бурлящий отвар. Следом выбор Жасмин пал на пучки бессмертника, молодилы, горсть лютика и некоторый набор драгоценных, привезенных из неизведанных чуждых краев, корешков женьшеня. Она произвела многоступенчатое измельчение этих ингредиентов в мраморной ступке, обращая в пыль разносортных ароматов, и погрузила в медный котел, доведенный до активного звучного кипения. А потом, дабы снабдить эликсир северным норвежским сиянием и крылатой вечностью, она напичкала содержимое парочкой тройкой глотков золотой воды с многонедельной настойкой из драгоценных металлов в виде палладия, осмия, рутения и серебристо-белого чудодейственного металла – платины. Настал час варки. Влажный насыщенный пар восставал из медного котла, совокуплялся в химических реакциях, плавно переходя в кристальную гладь, чистую концентрацию молодости. Жасмин с поразительной точностью распределила получившееся вещество по хрустальным сосудам и аптекарским флаконам, накрепко закрыв каждый сургучом и пчелиным воском. И вот неизбежно настало время зарядки. Под серебристым сиянием венецианской луны, когда на водяной глади четко и пронзительно ровно простиралась белёсая дорожка, ведьма вышла с нечеловеческих размеров хрустальным сосудом. Она стремительно и пылко пронесла его вокруг костра, убийственными вспышками режущему глаза, а потом склонила в маленькую пустынную яму на вратах странствий. И вот все четыре стихии без малейшего остатка впитались в плоть лихого заклятия. – Луна-матушка, небесная царица, Наполни сей сосуд, дай ему жизнь! Пусть жидкий свет твой в него вольется, Да вмиг старость от лика сотрется. Заклинаю тебя, Ночная Сила, Чтоб юность и краса в нем пребыла. Зелье сие от хвори защитит, Молодость вернёт, тело обновит! Слово моё — оберег, дело моё — крепость. Настало слегка дождливое утро, и сосуд претерпел извлечение из своего колдовского убежища. Изнутри он так и сиял огоньками бесконечной молодости и подобострастия. Наш терпеливый господин Ашенбах сумел дождаться завтрашнего вечера и снова воротиться в пристанище плотских заклятий. В руках у Жасмин находился совсем крохотный, увенчанный изумрудом и контрастными оттенками янтаря, магический флакон, до краев набитый изготовленной эссенцией. – Испить настой! – твердо заявила ведьма, подавая Густаву хрупкий волшебный флакон. Ашенбах с превеликой дрожью в руках и напряженными складками морщинистого лица поднес к его суховатым губам. Горькота – первое, что вкусил старец, а затем последовал блаженный привкус земли и свежести елового леса. Он опустошил настой до самого донышка, не упустив ни одной, даже самой ничтожной капельки. В эту минуту Жасмин протрезвонила следующее заклятие: – Как капля сия в тело войдет, Так дряхлый дух из него уйдет. Пусть кровь молодая по жилам течет, Каждый год на года молодые сойдет. Морщины, сгиньте! Седина, непременно беги! Новый облик в теле пробуди! Во имя Духа, Земли и Огня, Будь молодым отныне и до конца! Ключ мой, замок мой, язык мой. Еще грамминка секунды – и Ашенбах резко ощутил, как по его венам простирается сладостное согревающее тепло вперемешку с чуть морозящим покалыванием. На всем старческом теле кожа натянулась как тетива, а предательское нытье в суставах ушло с глаз долой и на веки вечные. – Теперь – обряд омовения! – Жасмин взяла уже иную крупных размеров магическую бутыль. Она включала в себя более густую консистенцию, напоминающую жидкий жемчуг. Колдунья наполнила ей ясеневую чашу. – Умойтесь им, смойте налет лет, смойте старческий гнет! Ашенбах, не теряя ни минуты, тщательно омывал лицо, не пропуская ни одного участка кожи. Не покидали ощущения глубокого проникновения этого вещества в омоложенную кожу, свежесть укутала каждую клеточку его тела умиротворенностью и утренней нетленной тишиной бессмертия. А ведьма все шептала и шептала заветный обет. – Вода-водица, молодильная девица, Смой налет лет, смой старческий гнет. Чтоб кожа натянулась, как на младенце, А очи сияли, как в юном сердечке. Эликсир сиянья, лицо очисти, Свежестью новой его ороси! Старость к земле, юность к небесам! Колдовское слово — тебе, колдовское дело — нам! – Господин Ашенбах, а теперь заключительных этап – дыхание паром! Жасмин поместила небольшой медный котёл на полыхающий янтарный огонь, где еще закипали последние крохи молодящего эликсира. И густая заметная дымка, словно Плутонов газ, возвышалась над огневом торжества. – Вдыхайте дух юности! – едва слышно шепнула она, наблюдая за каждым, даже малейшим шорохом страдальца. Ашенбах опустил расширенные ноздри к алчному котлу и дыханием вкусил приторный травянистый пар, заполняющий с покрытых венами ног до подрагивающего черепа всё его существо. Превозмогая благоуханные терпкие ароматы, он сей же час ощутил, как его плоть, будто гром среди ясного неба, сжимается, но не от томления, а от невиданной ранее не дюжинной силы. Его костяшки издали кряхтящий протяжный хруст, мышцы окутала мощь Аполлона, волосы из почти поседевших стали темно-каштановыми. А морщины, свойственные людям средних и более лет, превратились в гладкую кожицу пятнадцатилетнего юноши, взглядом Юпитера смотрящего на морскую зияющую гладь. Жасмин гордо вскинула курносый шутовской носик. – Теперь Вы молоды, Ашенбах! Однако не запамятуйте: колдовское слово было сказано, колдовское дело свершилось. Юность – не только великий дар, но и сокровенная ответственность! – Благодарю Вас, благочестивая Жасмин! Навеки Вам обязан! – только и успел выдавить из себя Густав, легкими и невесомо юношескими шагами выпрыгивая из чудодейственной хижины. – Тадзио... Тадзио... Юный Тадзио! Мой Тадзио! Позволь мне тебя созерцать! Я все тот же! Я тот же, просто мои телеса теперь сияют свежим привкусом молодости! – не замечая, что на него уже презрительно смотрит пол-улицы, кричал Ашенбах, унося крепкие стройные ноги прямиком к ступенькам отеля. И словно по велению души, сознания и влюбленного сердца, Тадзио восседал на полубарном стуле стальной обивки и неотрывно глядел на юного пятнадцатилетнего Густава. В его очах неугомонно плясали резвящиеся лихие бесята и стрекотали ночные сверчки, а слегка вскинутый подбородок придавал ему поистине королевский вид. – Тадзио... – едва размыкая губы, произнес Густав, растворяясь в волшебстве грядущей умиротворенной юности. Чудилось, будто Тадеуш его узнал, судя по яркому доброму свету сверкающих глазниц. Они обретут друг друга в этом мире. Их пути благословлены божественной красотой Афродиты. Вот только младое сердце беззащитно, и раны оно унесет в свои чертоги, куда-то глубоко-глубоко, где рай настигнет бессмертное забвение, уступая дорогу гнетущей огненной лаве. Беззащитно сердце человеческое. А защищенное – оно лишено света, и мало в нем горячих углей, не хватит даже, чтобы согреть руки. Александр Грин Глава IV Узнавание сквозь облик Величие взглядов в кромешной тьме определяется частотностью ударов сердца, так и две чистых души старого и младого отрока образовали ударный оркестр. И только раз, два, три – вечности не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз в их груди полыхнули озорные огоньки. Что же делает здесь юный Тадзио в столь поздний час? Этот вопрос непрерывно вертелся на застывшем языке, который так и норовил выскользнуть из остановившихся во времени уст, и сухое безудержное молчание вожделело сотворить крылатую поэтическую речь. Ашенбах порой забывал, что в таком возрасте он не так уж много написал, но вот прочитанных книг явно было внушительное количество, этого ему определенно точно не занимать. Вспомнились груды многочисленных старинных книг, которые ровным солдатским рядом один в один были расставлены на деревянных полках в отцовской столетней библиотеке. По ощущениям творений в ней было настолько громадное множество, что казалось, она вмещала в себя умы всех выдающихся людей мира, которые только существовали испокон веков. После долгих раздумий и предположений он всё же осмелился шелохнуться и по мраморным ступенькам ринулся на террасу, где и блаженствовал источник его страстей, до сих пор не сводя с него задумчивого и до изнеможения трепетного сердца взгляда. Но вдруг произошло то, чего Густав явно не ожидал. Нет, позвольте! Ну не в эту же минуту! Тадзио вдруг разомкнул губы и заговорил с ним! Вы можете себе представить?! Заговорил! Такое мерещилось Ашенбаху лишь в мучительных сладко-горьких снах. – Что Вы здесь делаете в столь поздний час, молодой человек? Ночью тут бродят очень странные сомнительные личности. И к тому же я видел крайне старую особу, похожую на ведьму, которая прожжет и унесет в мир иной одним лишь взглядом! Столько реплик вылетело из уст его любви. Он даже не смог посчитать тождество вымолвленных слов. Они ласкали его слух и как коломенская пастила таяли на языке, они выбивали воздух из легких, передавая импульс в подрагивающее тело. И это тело... Оно такое уязвимое, хрупкое. Оно может замерзнуть от безответных чувств, а при взаимности дрожать от безудержной страсти. Оно сломается от разбитого сердца и склеит кости от влюбленных томительных ночей. "Не померещилось..." – подумал про себя Густав, и последовал робкий глухой ответ. – Я? Я всего лишь бродил у моря. В моей голове смешалось столько мыслей, что привести их в порядок поможет только водная стихия. – Ах вот оно что... Охотно понимаю. Должно быть, Вы задаетесь встречным вопросом. Я тоже не могу уснуть без упорядочивания раздумий, это просто-напросто пророчит мне бессонницу. Кстати говоря, я Вас ранее здесь не видел. Обычно я примечаю и даже весьма неплохо запоминаю людей в этом отеле, но вот Вас вижу впервые... "Что бы ответить? Соврать, что приехал сегодня днем? Уж лучше так... Не говорить же впрямь, мол, да так, я уже тут давно, хожу глазеть на тебя днями и ночами, просто какая-то ведьма меня омолодила, я ведь слишком стар для тебя..." Густав секунду-две поразмыслил и решил выбрать все-таки первое суждение. – Прибыл сегодня после полудня. Меня накормили еще до обеда, и я сразу лег отдохнуть. Дорога просто выбила меня из колеи... – А вы прибыли один? – Тадзио удивленно моргнул коварными глазками, потупив задумчивый взор на Ашенбаха. – Да, один, для меня это не проблема, хоть я еще подросток. Я давно путешествую в одиночестве, со мной никогда ничего не случается, поэтому близкие уже перестали переживать и смело отпускают меня в странствия. Взбудораженный Густав перевел чуть сбившееся дыхание. Он до сих пор не верил, что говорил с этим златогривым Божеством. – Ах вот оно что! А меня матушка не отпускает от себя практически никогда... Я с трудом ее уговорил сидеть здесь по вечерам и любоваться венецианской лунной дорожкой... Как Вас зовут, кстати говоря? А то общаемся, а я всё еще не знаю Вашего имени... Забавненько... – Тадеуш издал легкий смешок и снова уставился на ошеломленного собеседника. – Я Густав. А Вас как? – разумеется, он знал его имя, но не мог же тот выдать самую сокровенную тайну своей метающейся души. – А я Тадзио или Тадеуш, как Вам будет угодно. Ах да! Можно же перейти на ты! Мы ведь вроде ровесники. Мне четырнадцать. А тебе? – Приятно познакомиться, Тадзио! Ну что ж... Раз такие пироги, тогда давай на ты! А мне пятнадцать. Почти одногодки. Боже правый! Как же сладостно звучал чуть игривый и заливистый голос Тадзио. Он словно пел давно забытую песню одинокого мечтателя, но в этом голосе пылала такая надежда, которая из призрачных грёз породила бы живое волшебное сияние. Ашенбах блаженно вдохнул аромат ночного бриза и чуть прикрыл глаза. Снова взглянул на объект своего обожания и протяжно выдохнул, уходя куда-то в транс, в неизведанные глубины мироздания. – И мне приятно познакомиться, Густав! Не робей, садись рядом, вот еще один стульчик. Хотя какой же это стульчик?! Это комфортное кресло-качалка! Тадзио пододвинул к нему это полозковое сиденье, снова поудобнее устраиваясь в своем укромном местечке. Только вот поставил кресло юнец настолько близко, что Ашенбаху стало, ей Богу, чертовски неловко. Ну не настолько же впритык дышать рядом с этим прельщающим взоры Богом! – Благодарю-благодарю... Право же, не стоило, я бы и постоял... Густав всё еще колебался, располагаться ли с любимцем настолько близко. Это, да видит черт, просто-напросто невыносимо! Так и помереть можно, в упоении страстей теряя остатки и так иссякшего кислорода. Уж если и падать в бездну, то целиком, отдаваясь неистовству иступленной неги. Уж если петь о вечном, то соизволить дойти до самой коды. – Да не робей ты! Я не кусаюсь! Садись! Что с тобой? Ты весь дрожишь! Тебе плохо? Господи, давай я тебе помогу... И Ашенбах действительно дрожал всем своим существом. Его сердечные мышцы сжимались в пагубных конвульсиях, а мозг тонул в противоречиях, шатаниях и муках. Тадзио взял его под руку и усадил подле себя, обеспокоенно созерцая все эти сокрушения и агонии. И вот наконец Густав расслабился, испустив из грудной клетки утомительный вздох. Тадеуш положил его ледяную ладонь в свою и поднес ко рту, пытаясь согреть ее теплым, размеренным дыханием. Это распаляло и умерщвляло одновременно. Простая человеческая забота ощущалась как самое светозарное признание в чувствах. А все потому что Густав любил его и искал в каждом жесте взаимность и упование на снисхождение судьбы. – Тебе лучше? – с опаской спросил Тадзио, оглядывая его с головы до ног. – Мне? Да... Пожалуй, да... Большое сердечное спасибо тебе за помощь. Наверное, я просто утомился в дороге, вот и последствия... – соврал Ашенбах, краснея еще больше. Его алое лицо покрылось пунцовым румянцем. Тело вроде пышет молодостью, а вот нервная система явно не выдержала такого потрясения: мозг будто превратился в измельченную стружку из инородных материалов. – Слушай, а как насчет прогулки вдоль берега? Я полагаю, морской воздух придаст тебе сил. Здесь как-то душно... Тебе не кажется? – в речах Тадзио звучала явная забота. Дружеская иль с привкусом только что возникшей симпатии, Ашенбах так и не уразумел, уж слишком звучно в низинах духовного ока трагически играли скрипки. Уж чересчур напевно звучал трепетный ангельский голосок, растекаясь как раскаленное шоколадное масло по свежеиспеченному коржу. Есть мера в вещах, однако здесь дозы сладостного трепета и благодати было предательски нескончаемо. И тихая радость – всё, что томилось в сердце Густава. – С удовольствием! – он разверз уста, дабы истощить до роковой капли жизненный ветер. Ашенбах всё еще пошатывался, ноги подкашивались, издавая уродливые костные скрипы, руки трясло в гложущей душевной жажде. Судя по всему, его тонкая психика таковой и осталась. Шокирование тем фактом, что сей же час с ним разглагольствует сам бесподобный и горячо любимый Тадзио, сводило с ума и сокрушало утробу противоречивого духа. – Ну-ну, спокойно... Я держу тебя, держу! Скоро станет легче... – Тадеуш аккуратно взял его под десницу, объятую неистовой дрожью, и они устремились к песочной тверди, омываемой волнами Адриатического мерцающего моря. Они ступали по чуть ледяному песку, охлажденному дуновением ночного парящего ветра. По прошествии парочки мгновений ока Ашенбаху всё же полегчало: тело больше не сжималось в омерзительных конвульсиях, дыхание из бешено учащенного стало благочинным и смиренным. Он вверился неге и дал телу обмякнуть в приятной истоме. – Тадзио... – сбивчиво и с неким неукротимым смятением проговорил Густав. – Что, что, Густав, что? – его беспокойство звучало так нежно, словно шорох тутового шелка по обнаженным плечам. – Спасибо тебе за заботу... Обо мне еще никогда так никто не пёкся. – в очах Ашенбаха царил тихий, но жаркий покой, и сердце согревалось трепетным неугасимым огнем. – Да не стоит благодарностей. Я ведь ничего такого не сделал... – Тадзио вмиг оробел, и что-то перемкнуло в его грудной клетке, заставляя надрываться воспламененное страстью нутро. – Посмотри... Посмотри на меня... – пылко и со сладкой мукой предвкушения попросил Тадеуш. Сердце Ашенбаха пропустило резкий удар. Страх, смятение, пустота, обомление, страсть, наполненность, изнурение – всё смешалось в его сознании, и легким скрежетом отзывалось в грудных метающихся недрах. Он впился встревоженными очами в затаённую глубину глаз владыки его воздыханий. О Боже мой! Какое высшее блаженство – находиться в слиянии влюбленных взоров и знать, что отныне ответные чувства – отнюдь не иллюзия его приторных мечтаний. – Твои глаза... Они такие знакомые... И знаешь, ты мне напоминаешь того мужчину средних лет, который так тщательно наблюдал за мной, но будто помоложе... – Это и есть я... Ты прав. И та ведьма, про которую ты говорил, это она меня омолодила. Хочешь верь, а хочешь нет, но это так. – Я верю, верю, верю! Я наслышан о ее чудодейственных эликсирах и обрядах. Однажды колдовство этой ехидны обернулось трагедией, она перепутала что-то из своих отваров и превратила человека в буйвола... – Тадзио забавно сощурился, впиваясь в глаза Ашенбаха всё мощнее, и мощнее. – Но Густав... Почему ты решил стать моложе? – Я до безумия хотел с тобой познакомиться, но в таком старческом виде это просто не подобает... Это грешно... Поистине грешно, грязно и низко. – Но почему же? Меня это вовсе не смущало. Ты симпатичный в любом возрасте... – Это грех, Тадзио, а я не хочу гореть в аду, терзаясь в угрызениях совести. Тадуеш не стал спорить, все-таки Ашенбах видел свет явно побольше него и, следовательно, знает о многих и пока что недоступных разуму отрока вещах. – Однако теперь-то нам дозволено взаимодействовать? – словно умоляюще вопросил Тадзио. – Разумеется. И имеем полное право. – Густав слегка приподнял уголки пересохших губ и расплылся в лучезарной улыбке. Поднялся легкий услаждающий слух ветерок, непроизвольно придвинув их головы друг к другу, лбы без участия воли соприкоснулись, а затем слегка отстранились, освобождая простор для близкого созерцания. Тадзио потянулся к его губам и приник к ним в сладостном поцелуе, касаясь изящной кистью руки небольшой темно-русой прядки Густава. Ашенбах без малейшего зазрения совести ответил с таким воспылавшим рвением, что само небо было готово громыхнуть ярчайшей молнией дивного венецианского сияния и затлеть в телесном облике божеств любви. Чудилось, будто сама благодушная природа подтолкнула их на упоительный поцелуй, который так и пышел живо расцветающей юностью и тайным порывом младой души. Ашенбах ласково провел чуть трясущейся от переизбытка ощущений рукой по златым локонам любимца, вновь уже весьма пылко придвинулся ближе и прильнул к вожделенным устам. Когда поцелуй оборвался, казалось, закончилась целая жизнь. Чуть запыхавшиеся, покрасневшие и ликующие от безмятежно-приторного счастья, они стояли и смотрели в звенящую морскую даль, а затем синхронно обернулись и вновь приковали пламенные взгляды друг к другу. – Твои глаза словно чертоги морского дна, я в них утопаю... – грудь Тадзио плавно поднялась и опустилась, сопровождаемая продолжительным и еле слышным вздохом. Складывалось впечатление, что во время трепетного прикосновения губ он перенял красноречие у Ашенбаха. – Больше всего на свете я бы хотел утонуть в твоих глазах... Это была бы самая красивая смерть... – безудержно прошептал Ашенбах, пытаясь убедиться, что перед ним – не призрачные очертания его грёз, а реальный божественный образ желанного юноши. – Однако из двух зол лучше всегда выбирать жизнь. – промолвил Тадзио, расплываясь в такой доброй и невинной улыбке, что даже грознейший палач без долгих раздумий благосклонно пощадил бы его. Старый и младой отрок обрели друг друга в этом громадном притворном мире. Да видит Бог, жизнь сулит им взаимное счастье. Их души не выдержат бремя скорби, ибо юное сердце слишком хрупко, оно не вместит в себя столько боли. Это настолько невыносимо, насколько раны на изнеможенном теле вмещают в себя созвездие шрамов, у каждого из которых есть своя незаконченная история. Как пусто вокруг, когда нет рядом существа, которое заполняет собою весь мир! Как это верно, что любимое существо становится богом! Как понятно, что бог возревновал бы, если бы он, отец всего сущего, не создал, - а ведь это очевидно, - вселенную для души, а душу для любви. Виктор Гюго