Зажигалка, две тысячи и ещё кое-что

***       Дом детского творчества медленно пустел. Кружки заканчивались, педагоги спешили по домам. Таня задержалась, раскладывая по папкам сценарии нового спектакля.       Телефон вибрировал: "Я у входа"       От чего-то к горлу подступал ком тревоги.       Медленно вбирая в лёгкие воздух девушка дорисовала последнюю пометку на одной из страниц текста и выключила свет в кабинете.       Вечер понедельника был серым и тихим. На улице начинало темнеть.       У парадного входа на парковке стояла Она. Курила, облокотившись на машину. Таня, короткими прыжками спускаясь по ступенькам, постаралась натянуть улыбку.       – Директор школы лично встречает меня? Я польщена, – она начала без приветствия, оно застряло где-то в горле, вытесненное грузом невысказанного.       Девушка смешливо приподняла бровь, подходя ближе. Маша кивнула ей.       – Для ведущей театрального кружка только вип-обслуживание, – так же стараясь скривить губы улыбкой, женщина выбросила сигарету, открыла дверь переднего сиденья с преувеличенной галантностью.       Таня натужно усмехнулась, садясь в машину. В салоне пахло кофе и тем, от чего в груди томно и до боли стянуло сердце – терпким женским парфюмом, который мерещился ей ночью на простынях.       Соседняя дверца закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир. Машина тронулась. В салоне воцарилась густая, почти осязаемая, тяжёлая, звенящая тишина, прерываемая только мягким гудением мотора и сигналами с улицы.       Худрук откинулась на сиденье, наблюдая, как огни города мелькают за окном. А женщина в аккуратном пальто неотрывно смотрела на дорогу, её пальцы сжимали руль с неестественной напряжённостью.       Первые несколько минут ехали молча. Городские фонари рисовали на их лицах полосатые тени.       Обе отчаянно искали точку входа в разговор, которая не обернулась бы грубостью, глупостью или банальным "как дела".       Таня украдкой смотрела на выступающие венки на тонких руках, прижатых к рулю. Несколько раз беззвучно открывала рот, не зная с чего начать.       – Спасибо, что приехала, – наконец нарушила молчание она, снова наблюдая в боковое стекло мелькающие вывески и дома.       – Я же сказала, что заеду, – просто констатировала Маша.       – Всё в порядке? – девушка обернулась, в голосе читалась тревога, вопрос имел понятное обеим значение.       – Мне... – Мария сделала паузу, подбирая слова, глядя на убегающую вперед ленту асфальта, – Мне нужно было проверить тетради... Глупо. Таня ядовито и безрадостно улыбнулась, поджав губы.       – Ага. Проверила? Грубо. Маша сощурила глаза и закусила губу, будто терпела боль от удара.       – Нет. – она понимала, что от неё ждут объяснения и искренности, но слова не шли. – Мне просто нужно было проветрить голову, – вдруг снова, уже тише, сказала Маша, не оборачиваясь. – Стало слишком... много всего. И я не знала, как об этом сказать. Проще было уйти. Я ужасная дура.       – Ты всё ещё так думаешь? – напряжение сменилось глухой, почти физической усталостью.       – Я всё ещё не уверенна в том, что я делаю со своей жизнью. Временами мне становится страшно.       – Страшно бывает, – согласилась Таня. Её голос вдруг смягчился, стал тёплым, как те прикосновение в темноте. – Мне тоже. Особенно когда просыпаешься одна в пустой квартире. С незапертой входной дверью.       Впервые за поездку Маша повернулась к Тане. На лице кудрявой затеплилась незамысловатая улыбка. Маша робко улыбнулась в ответ.       – Она у тебя даже не захлопывается. Я пробовала. – виновато усмехнулась, сжимая колени.       Таня тоже усмехнулась, на этот раз по-настояшему. Горьковатое разочарование последних дней начало таять, уступая место чему-то более хрупкому и ценному.       – Прости, что со мной сложно, – Мария вернулась взглядом к дороге.       – Со мной тоже непросто, – девушка скользящим движением дотронулась до её руки и расслабленно откинулась на сиденье. – Сочтемся.       – Думаешь?       – Полагаю, – кудрявая развернулась корпусом к Маше, – Мы-же-на-ты? – она произнесла это с какой-то странной, монотонной, безударной интонацией.       – Да. К чему вопрос?       – Просто, – Таня загадочно улыбнулась.       Они подъехали к дому. Маша припарковалась, заглушила двигатель. Никто не сделал движения, чтобы выйти. Тишина в салоне была уже скорее не неловкой, а задумчивой.       – Кофе будешь? – спросила Маша, опуская руки на колени. – Я с утра сварила турку. Холодный, но можно разогреть.       – Да, – ответила Таня, отстёгивая ремень. – Пошли. ***       Дверь лифта открылась и они вышли на этаж, плечом к плечу, но не касаясь друг друга, будто между ними всё ещё висело это невысказанное напряжение. Маша перебирала ключи, уронив их раз, два, пока Таня терпеливо ждала, чуть улыбнувшись в полутьме коридора.       – Ну, строгий директор, соберись, – тихо поддразнила она, Мария фыркнула, наконец вставив ключ в замок.       Дверь открылась, впуская их в тёплый полумрак квартиры.       – Проходи, – сказала Маша, но Таня уже скинула лёгкую куртку и небрежно вешала её на крючок, будто была здесь сотню раз. Будто пришла к себе домой.       Заметив непривычный беспорядок, она прошла вглубь и остановилась посреди гостиной, оглядываясь. Щёлкнула выключателем – зажглась лампа с мягким жёлтым светом, отбрасывая блики на новые стопки тетрадей для проверки и забытый на столе ежедневник с пометками о школьных собраниях.       – Контрольные пятых классов. К среде надо проверить. Шестые я почти проверила за выходные, – говорила из прихожей Маша, как бы оправдываясь.       Таня вздохнула, получается, проверка тетрадей была частичной правдой. На столе высились шесть стопок тетрадей, как поняла Таня: три "нетронутых", две проверенных и одна "в обработке".       – Я помогу проверить. Звезда отечественного образования должна хоть чуть-чуть отдыхать после рабочих подвигов, – девушка вернулась к хозяйке. Маша рассмеялась, снимая сапоги.       – Если бы не ты, я бы вообще забыла, что есть жизнь вне отчётов. Таня шагнула ближе.       – Значит, я вовремя появилась, – сказала негромко, почти шёпотом, касаясь пальцами машиной ладони.       Маша замерла. Тиканье часов на кухне нарушало тишину. Таня повернулась к ней, изучая её профиль. Напряжение в скулах, собранные брови.       – Я испугалась, – тихо призналась Маша. – Не секса. А... этой интенсивности. Ты всегда такая... вся, без остатка. Я привыкла к другому. Контролировать. И когда я потеряла контроль, мне стало страшно, и я убежала. Прости за ту глупость.       Таня слушала, и её собственная обида начала понемногу рассеиваться. Всё что происходило - это не отпор, не игра, а искренняя попытка объяснить то, что не имело простого объяснения. Между ними установилось тонкое понимание, что-то на уровне дыханья, общего воздуха, и поэтому без лишних слов было понятно, за что именно Мария просит прощения.       – Я тоже перегнула, – вздохнула Таня. – Я тогда сказала... Это специально, чтобы задеть, сделать неприятно. Я хотела, чтобы ты что-нибудь ответила. Мне стало жаль сразу после.       – Получилось, – Маша на секунду встретилась с ней взглядом, и в её глазах Таня увидела не упрёк, а усталую печаль. – Но я заслужила. Бегство - тоже форма нападения.       Девушка внимательно всматривалась в веснушчатое лицо, в опущенные глаза, в белок правого глаза, на котором был едва заметен след от недавнего кровяного пятнышка.       – Завари лучше чай. Я пока начну проверять. Есть ключи или тетрадь пятёрочная? – Таня отступила назад, в сторону комнаты.       – На столе лист с прорешанными вариантами, – Маша задержала на её лице взгляд, – спасибо. ***       Проверка тетрадей - неблагодарная и даже вредная работа, запомните, дети, это.       Чашки давно опустели, часы били десять.       Спины болели, шеи затекли, глаза устали разбирать корявый почерк. Таня отложила в стопку "проверенных" очередную тетрадку. Непривыкшая к такому делу, она часто обращалась с короткими вопросами к Марии, а та, то и дело, сама забирала работу из её рук, тщательно выискивая как бы натянуть смышлёному бедному двоечнику "три с минусом". Поэтому танина стопка была почти в два раза меньше машиной.       Последняя тетрадь. Какая-то Василиса Ша-ку-... Или Василий? Таню это абсолютно не волнует, по почерку, один чёрт – непонятно. Ну и ладно. Чередует плюсы и минусы, считает, рисует "четвёрку", закрывает, откидывает в сторону.       "Господи, спасибо, что это закончилось!" – мысленно вздыхает, разминая плечи.       За ней уже минут пять следит Маша, не только проверившая тетради, но и рассортировавшая их в ровные стопки по классам.       Они просидели за проверкой три часа.       Усталыми движениями Маша собрала посуду. Таня встала, чтобы помочь, успела взять только свою чашку – помощь номинальная, но не в этом дело.       Обмениваясь мнениями (естественно, неположительными) о таком специфическом роде занятий, как проверка тетрадей, они очутились на кухне. Следуя бытовой рутине, их руки снова случайно соприкоснулись у крана. Никто не отдернул ладонь. Таня медленно отступила назад, села на край стула, наблюдая как хозяйка споласкивает чашки.       Вытерев руки кухонным полотенцем Маша обернулась, прислонилась к столешнице.       Смотрела на Таню без мыслей, без защиты, просто смотрела.       – Спасибо, – голос прорезался скрипом, женщина прокашлялась. – И прости, – снова тихо сказала она, но теперь это звучало уверенней, мелодичней, как просьба о прощении за всю эту сложную, неудобную и прекрасную ситуацию, в которой они оказались, – ты могла провести этот вечер куда более интересно и содержательно, а я не-       – Не надо, – мягко прервала её Таня, – меня всё устраивает. И в этом вечере, и в тебе, и в твоём распорядке. Я не маленький ребёнок, меня не надо развлекать.       – Спасибо, – выдохнула, – я..       – Не за что, расслабься, – снова перебила девушка.       Мария мягко улыбнулась и всё-таки закончила то, что хотела сказать:       – Я очень благодарна, что снова тебя встретила. Ты всегда как снег на голову, но теперь я этому очень рада.       Таня рассмеялась, и смех её был лёгким, почти беззвучным, но от этого ещё более интимным. На издыхании этой смешливости она почувствовала, как что-то щемяще-нежное сжимает ей горло.       – Я тоже люблю тебя, – выпалила, вытирая подступившие от смеха слёзы.       Снова встретились глаза-в-глаза. Тишина. И Таня прячет ладони между колен. Улыбки, вздох.       Маша сделала полшага вперед, положила руку Тане на плечо, потом провела к шее, касание было вопрошающим, пробующим.       Таня ответила без слов, просто наклонив голову, прижавшись щекой к ее ладони.       Чуть наклонившись Мария нашла чужие губы своими. Татьяна привстала навстречу, обвивая женщину руками. Это было не страстное влечение, а что-то другое. Более тихое, более глубокое. Просьба о доверии и его молчаливое дарование.       Девушка провела пальцем по запястью, по тонкой коже, под которой бился пульс. Шагнула вперёд, и Маша отступила, наткнувшись на стену. Пальцы Тани скользнули по её бокам, остановились на рёбрах, будто проверяя: дышит ли ещё, жива ли.       – Ты чего дрожишь, – прошептала Таня, чуть отстраняясь.       – Я не... Это не дрожь, – Маша захватила её нижнюю губу между зубами, слегка, нежно, но ощутимо. – Я очень рада и просто не знаю, как молчать.       Обнимая, прижимаясь грудью, Таня откинула голову, давая рассмотреть свою искусанную красивую улыбку, вновь медленно приблизилась. Их губы опять встретились, уже без намёков, без недоговорённостей. Маша обвила мягкую талию, чувствуя, как танина рука скользит в её волосах.       На миг женщина остановилась, затихла, замерла.       – Останешься? – прошептала она, и её дыхание коснулось таниной кожи.       – Только до полуночи, – тихий ответ, извиняющийся поцелуй в шею.       Они не говорили больше ни слова. Не нужно было. Говорили прикосновения: пальцы, распускающие узлы, губы, находящие запястья, тихий вздох облегчения, когда они наконец оказались в постели, в полной темноте, просто держась друг за друга. Не было страха, не было вопросов. Было только это тихое густое марево, сотканное из дыхания и тепла голой кожи.       Темнота дышала ими. Она обволакивала их, делая зрение иным, обостренным до каждого вздоха, до мурашек на спине и груди.       Отблеск линий тела, их переплетение. Глаза. Руки.       Нежно, почти невесомо Мария целует Таню в плечо. Влажный отпечаток покалывает холодом на встревоженной коже.       Такой невинный жест, почти детский, заставил Таню едва ли не плакать и в то же время смеяться. Она хотела что-то сказать, найти слово, но удержалась. Момент был слишком интимным, искренним.       Таня притянула её к себе, ощущая всем телом её вес, её тепло. Ласкала, ответно рассыпая поцелуи на ключицах. Горячие, налитые кровью губы жгли кожу и оставляли холодящий влажный след.       Мир сузился до размеров их кожи, до пространства между двумя телами, где не было ничего, кроме тепла, доверия и этого медленного, сладкого растворения друг в друге.       Маша едва касалась шеи Тани, ощущая под собой тонкую, напряженную жилку, пульс, отдававшийся мерными ударами прямо в губы. Он был ритмом вселенной в эту секунду. Действуя в такт, её ладони скользили по спине, запоминая изгибы позвонков, перекаты мышц под кожей. В этом молчаливом диалоге руки находили новые слова: впадину на пояснице, дрожь на внутренней стороне бедра, тихий стон, рождавшийся где-то в глубине горла и подхваченный другим ртом.       Мягко сжимались пальцы. Один, второй.       Потом и губы опустились ниже. Совсем. И Таня вздрогнула, не от неожиданности, а от щемящей нежности, что пронзила её насквозь. Комок подкатил к горлу, заставив глаза наполниться влагой. Она закусила губу в улыбке.       Дыхание сплелось воедино, став общим, прерывистым, глубоким.       Мурашки побежали по коже, и Таня бессильно, с блаженной улыбкой, уткнулась лицом в подушку, в шею Марии, чувствуя, как дрожь постепенно стихает, переходя в глубокую, ровную вибрацию покоя. Это было падение в самых мягких объятьях из возможных, полная капитуляция, после которой не осталось ни сил, ни желания что-либо делать, кроме как чувствовать это блаженное тяжелое тепло, растекающееся по конечностям, и слышать, как собственное сердце медленно успокаивается, сливаясь в один ритм с сердцем любимого человека.       Маша же чувствовала это иначе, будто она была лопнувшей струной, секунду напряжённой, а теперь внезапно обмякшей. Из груди вырвался не крик, а короткий, сдавленный вздох, как будто она выпустила воздух, который держала в себе целую вечность. Всё её существо на мгновение застыло в абсолютной тишине, а затем накрылось густым, обволакивающим теплом, которое разлилось от центра живота к самым кончикам пальцев. Она почувствовала, как дрожь пробежала по спине, когда Таня убрала свои руки. Мария беспомощно опустилась на простыню, цепляясь за Таню пальцами.       Темнота не была пустотой: она была бархатным пологом, укрывавшим их хрупкий, ни на что не похожий, мир.       Испещренная каплями пота кожа цеплялась за чужую, такую же горячую и влажную. Тянулась, тёрлась, почти царапалась, вызывая только жажду продолжения.       Но где-то на тумбочке щёлкнул выключатель, ненадолго ослепив. Маша подползла к краю кровати и при свете лампы уже немного стыдливо сжала ноги.       – Я в душ, – прошептала она и поцеловала Таню, слизнув с верхней губы пот.       А затем, уже не стеснясь своей наготы, прошла к выходу. ***       Мария вернулась в комнату в тонком шёлковом халате. Таня сидела у изголовья кровати в своей безразмерной белой футболке.       Возле, на стуле, валялось мятое полотенце, которое она по-хозяйски взяла из комода, чтобы умыться на кухне.       Мягкий свет прикроватной лампы отбрасывал на лице девушки желтые блики. Вошедшая опустилась на покрывало и на четвереньках подползла к ней. Татьяна приняла женщину в объятия.       В странной усталости Маша положила голову Тане на плечо, руку на грудь. Безвинно, наивно, по-детски. Она прижималась к ней, ища тепло, как ребенок. Татьяна гладила её по мокрым волосам, по спине, слушая дыхание.       Медные волосы на веснушчатой голове уже почти высохли, а две женщины всё ещё сидели в обнимку. В тишине прорезался голос:       – Маш, мне утром на работу, – Таня неловко взялась за чужое плечо, приподнимая.       Трудно одеваться, когда на тебя смотрят, но не смотреть Маша не могла. Она была как маленький котёнок, который не сопротивляется, а лишь жалобно смотрит, когда нерадивые хозяева, не в силах утопить, оставляют его в коробке на улице.       Но Таня не бросала её, нет, не убегала, она предупредила, поступила лучше чем сама Мария.       На пороге, в самого выхода, когда Таня одетая уже открывала дверь, у Маши вдруг вырвалось:       – Тань... Что всё... это значит? – хозяйка неловко удержала свою гостью за рукав.       – В смысле?       – Мы... – женщина запнулась на слове. – Подруги?       – Если хочешь, мы в отношениях, – был простой ответ, и в нем было больше смысла, чем во всех предыдущих словах.       Торопливый поцелуй в щёку. Дверь закрылась, оставляя Машу одну. *** "За тобой заехать сегодня? Привет" "Нет, не нужно. У меня вечером отчёт в районе и дети, не знаю, когда освобожусь. Привет." "Сможем встретиться?" "Не знаю. Может быть. Обещать не могу." ***       День растянулся в бесконечную вереницу уроков и совещаний, где каждое слово казалось Марии Генриховне искусственным и чужим, а каждый звонок отзывался в висках тревожным эхом. Она ловила себя на том, что смотрит в окно, ожидая увидеть не школьный двор, а знакомую походку и копну непослушных кудрей. Слова "мы в отношениях" звенели в ушах навязчивой мелодией, то заставляя улыбаться, согревая изнутри, то леденили душу внезапной мыслью: "вдруг она передумала?".       Что, если утренние сообщения всё испортили? В перерывах между уроками, приёмами и звонками, когда Маша оставалась один на один с телефоном в своём директорском кожанном кресле, она параноидально вчитывалась в их недлинную переписку, ища двойной смысл. Что, если Таня передумала, испугалась? Нет же, Таня лучше её, она не боится.       Вечером Маша бесцельно бродила по квартире, не в силах ни читать, ни готовить, ни думать о чём-нибудь, кроме вчерашней ночи. Она вздрагивала каждый раз от пустых уведомлений в бесконечных школьных чатах, которые и так были на беззвучном.       Когда телефон наконец зазвонил, и на экране высветился Её номер, Мария даже на секунду подумала что ей это чудится.       – Ало? – щурит глаза в неуверенности.       – Привет. Прости что так поздно, – порыв ветра залетевший в трубку, прервал Таню – не спишь?       – К чему вопрос, нет, конечно, – поджала губы, подобралась.       – Я честно не хочу злоупотреблять, но вдруг, всё-таки случится чудо и друг снова спасёт жизнь друга, – девушка засмеялась, и порыв ветра снова заглушил слова. – Я пропустила свой автобус.       – Я приеду, где ты? – Маша уже собиралась.       – Ты уверена? Я далеко. Мне кажется ты не захочешь ехать, когда узнаешь, где я оказалась, – тон был вроде и смешливый, а вроде извиняющийся.       – Таня, – произнесла женщина нервически, почти с угрозой.       – Я скину геолокацию, – усмешка в голосе, гудки. ***       В свете фонаря на остановке стояла Таня. Ветер растрепал её непослушные кудри, а под глазами легли тёмные тени усталости.       – Ты не обижаешься, что я тебя так... – говорила девушка, садясь в машину, – Как такси вызвала? Привет снова, – она коротко чмокнула своего вип-водителя в лицо, – Это не потому, что я жмот и хочу бесплатно кататься. Просто я подумала, что заодно и встретимся.       – Что ты здесь забыла так поздно?       – Форум педагогов дополнительного образования, – она изобразила рвотный позыв, – потом задержалась со знакомыми ребятами, они живут недалеко. А на автобус свой я опоздала.       – Понятно, – Мария пожевала губы, до конца не определившись, злится она или это просто усталость. Машина плавно выворачивала на почти пустую, залитую светом, трассу, – Ко мне или к тебе?       – Классный вопрос, – девушка вытянулась на сиденье, – отвези меня домой. То есть ко мне, в мою квартиру. Я весь день просидела в этих вонючих кроссовках на этих вонючих совещаниях. Я хочу поскорее снять эту вонючую одежду, не утонуть в душе, лечь и забыться, – закрыв глаза Таня глубоко и устало вздохнула. – Останешься сегодня у меня?       – Я боялась, что не предложишь, – Маша плавно повернула руль, корректируя маршрут.       Машина петляла по безлюдным улицам, и с каждым поворотом местность становилась всё более и более узнаваемой.       – Нам нужно съехаться, – прервала шелест дорожного шума Таня.       – Что? – Маша прекрасно услышала, просто сомневалась, что поняла правильно.       Она посмотрела на собеседницу внимательно, почти изучающе, пытаясь скрыть подступающую внутри бурю, возможно ложной и глупой, радости.       – Съехаться. Ты ко мне или я к тебе, – девушка открыла сонные глаза и повернулась к своей даме за рулём. – А то заебёмся кататься. Маша вернулась к дороге.       – Ну? - Таня, окончательно отогнав сон, нервно дёрнула ногой. Её не устраивала тишина.       – Тань, я собственник, а ты снимаешь, – только и ответила Мария.       – Ну вот и хорошо. Пакую чемоданы. Мне от тебя как раз удобнее. Маша нахмурилась.       – Погоди, разве можно так? – она повернула во двор.       – Как? – заприметив свободное место для парковки кудрявая в нетерпении положила руки на ремень, уже готовясь отстегнуться.       – Что вокруг скажут? – женщина мастерски управляла машиной, с первого раза паркуясь идеально близко к тротуару.       – Пожалеют, скажут, что мы бедные и несчастные, – уставшую худрука начал подбешивать спокойный директорский тон, она отстегнулась.       – Почему? – Маша продолжала давить ледяными нотками, которые на самом деле были лишь следствием усталости и замешательства насчёт этого предложения.       – Нас обеих мужья бросили, вот мы и вместе бедные-несчастные! – Таня всплеснула руками, открыла дверцу машины.       – Почему бросили? Я сама ушла, – Маша тоже вышла, прохладный ночной воздух заставил поёжиться.       – Да не важно. Мы, бедные-несчастные, вместе живём, потому что на нашу бедную учительскую зарплату одни жить не-мо-жем! – пятясь и смотря на рыжеволосую собеседницу Таня направилась в сторону подъезда.       – Мы обе занимаем по две должности, – брелок в красивой женской руке издал звук, подтверждающий закрытие машины.       – Да не важно-о-о – девушка надула щёки, подпирая тяжёлую входную дверь попой, пропуская сегодняшнюю свою гостью внутрь. ***       Холодный свет в ванной. Затянувшаяся вечерняя рутина.       Таня робко толкнула дверь, удержала за своими зубами колкую шутку про чужие. Маша вытирала полотенцем лицо и руки. Острый контур плеч резался сквозь ткань, любая танина футболка, даже маленькая, казалось на худых плечиках большой.       Таня провела ладонью, цепляясь за предплечье. Опустила руку, но не отошла. Стояла так близко, что Маша чувствовала её дыхание. Через зеркало Мария пристально смотрела на неё.       – Маш… – начала Таня, но не закончила.       – Да? – прошептала рыжеволосая, всё ещё смотря на их отражение.       – Ничего. Просто… не исчезай, ладно? – Таня положила подбородок ей на плечо и тоже посмотрела в зеркало. Маша улыбнулась.       – Куда я денусь? Таня рассмеялась, но в её смехе было что-то хрупкое.       – Ну, например, обратно в свою школу. К своим тетрадкам.       – Они все теперь подождут, – Маша повернулась к Тане лицом и сделала движение к выходу, но девушка не дала ей уйти, обхватив за талию.       – Точно? – спросила она, прижимаясь губами к веснушчатой шее.       – Абсолютно, – глубокий рваный вдох, Маша закрыла глаза.       На этот раз их ночь была тихой и усталой. Она была молчаливым праздником, подтверждением выбора, который они сделали. Было смутное понимание, что, похоже, появилось их новое, общее место в этом мире. И засыпали они так – сплетённые, уже не как гостья и хозяйка, а как корни одного дерева. ***       Утром они пили кофе на кухне. На столе хрустящие тосты, открытая банка варенья. Маша сидела, поджав под себя босые ноги, и смотрела, как Таня разбивает яйцо на раскалённую сковороду.       – Ты умеешь готовить что-нибудь кроме яичницы? – спросила Мария, облизывая ложку с вареньем.       – Да. Но всё остальное иногда получается не вполне съедобным, – Таня усмехнулась, – мне яичницы хватает.       – Похоже на твой стиль. В следующий раз разбуди меня раньше и обойдёмся без самодеятельности. Таня надула щёки и бросила в неё кухонным полотенцем.       – Заткнись и ешь. Маша поймала полотенце, рассмеялась и вдруг замолчала.       – Что? – кудрявая нахмурилась.       – Просто… – Маша провела пальцем по краю чашки. – Я не помню, когда в последний раз была такой… – она плавно взмахнула рукой, ища слово.       – Счастливой?       – Живой. Таня наклонилась, поцеловала её в макушку.       – Привыкай. Я говорила, перейдём на "ты", и от меня не отвяжешься. А сейчас, когда ещё и перееду, так вообще. Это теперь надолго. Маша, смеясь, зарылась носом в складки её футболки, обнимая.       Родной теплый запах. Так пахнут не вещи, стиранные порошком, так пахнет сама кожа, человек. Таня села рядом. Они снова посмотрели друг другу в глаза, взаимно отражая улыбку. Тишина и неслышное дыхание. Близость.       Это очень тонкий момент, когда человек тебе становится.. Или чувствуешь его как-то по-особенному, что просто умираешь от радости рядом с ним.