paradise falcon.

Погодные условия в Сумеру были созданы Архонтами по принципу неверных и неточных диаграмм, со сбоями, заставляющих местных жителей заболевать от колебания температур всё чаще. Противостояние лучезарных пустынь с переливанием жидкого золота и влажных, душных тропиков с грубыми деревьями и локонами лоз, не давало ровного умиротворения в городе. Освобождённый путешественником Сумеру от Предвестников Фатуи заиграл новой палитрой цветов, но не выступал в большем свете, пока под атакой находился Натлан. Жители Дендро-региона вновь видели сны, Нахида числилась единственным Архонтом на этих землях, терминалы Акаши были отключены, а порча была искорена. Все вновь ощутили умиротворение, Академия Сумеру продолжала работать и заниматься внутренними делами города. Нилу, танцовщица из Театра Зубаира, не отказала своим талантам, продолжая давать выступления по традиционным праздникам и по нескольким дням в неделе. Дэхья, являясь наёмницей по сей день, после похождений с Итэром в руины Царя Дешрета, перебралась ближе к Академии, но на предложение Аль-Хайтама всё же отвечала «нет». Кандакия не поддержала идею Дэхьи о переезде в более цивилизованную часть Сумеру, оставаясь служить деревне Аару. Только в пучине жизней Кавеха и Аль-Хайтама произошли значительные изменения, которые они потерпели на фоне расцветающего Сумеру и заливного, ребяческого смеха, от которого расслаивались грозовые облака, смеялись ягоды и фрукты на веточках. Кавех находился не только в творческом кризисе, но и карьерном, заказы больше не распространялись на большее расстояние, чем в Караван-Рибат или же в приближённых деревнях к Сумеру, от чего эмоциональные качели настигали его, от конфликтов с Аль-Хиличурл-Его-Раздери-Хайтамом, до сухих слёз на щеках по ночам, которые рушили его прежнюю самоуверенность и стремление к своему делу. Аль-Хайтам, оставаясь действующим секретарём Академии Сумеру, после совместной проделанной работы с Итэром и Паймон, сбился со спокойного темпа в библиотеке, внимания потребовали помине забытые, непрочитанные книги на книжных полках в его доме, из-за которых Кавех жертвовал своей совершенной осанкой, когда в глазницах начиналось мельтешение от выцветших обложек. Аль-Хайтам нарочито громко хлопал входной дверью, сотрясая воздух в те ночи, когда возвращался из Академии по сумеркам, с поцелуями Луны под глазами, после чего выслушивал разгневанные речи архитектора, с осипшим голосом спросонья. Совместное проживание Кавеха и Аль-Хайтама нарушало умиротворение в Сумеру, но только в их стенах ненависти, за которыми стояло солнце и грибные дожди, в которых думать о спокойствии или собственной жизни казалось роскошным максимумом.

***

Над крышами жителей Сумеру расстилались ровной поверхностью грозовые облака, сгущались где-то вдалеке водовороты. Уличные продавцы различных видов сувениров и свежеприготовленной еды сооружали своеобразный шатёр, остерегаясь нежеланного всплеска стихии. Не озабоченный своим внешним видом, Кавех, со старательным выражением лица искал более водонепроницаемое место подле своего тела, где можно было на некоторое время обезопасить подготовленные к сдаче, чертежи. Каллиграфический почерк, архитектурные расчёты, выведенные под кисть из-под чернил и от руки, полосы и линии, пальцы не дрогнули ни на одной из букв, сохраняя аккуратность и выверенное, чёткое определение ко всем особо важным деталям чертежа для будущего макета сооружения. Проект не должен был быть испорчен погодными условиями Сумеру. Кавех, прислонившись к одной из колонн Академии, свернул тряпичную сумку вместе с пластичным фолиантом внутри, завязал на небрежный узел завязки по обе стороны и едва соскользнул пальцами по почти завязанному, своеобразному тубусу, через вдохи и выдохи подмечая переменчивость на небосводе. Первая, а может, уже и где, тысячная капля рассыпалась о передний край сандалий Кавеха. — Изумительно. Обречённый сложившейся ситуацией, архитектор, подмышкой поддерживает свою многочасовую работу и склоняется над выступающей частью максимально, ступая под по минутам прогрессирующий дождь. Будоражащие сосуды, капли, попадали в ложбину между грудей и на сгорбленный во всевозможных позах, позвоночник. Сетчатая, трикотажная ткань за мгновение промокла, не подходя для подобных перепадов температур, с выступающих ниток, что выпустил Кавех из швов, когда не по аккуратности оставлял раскрытые ножницы у края столешницы, задевал не до конца забитые гвозди на местах строительства, или же когда Аль-Хайтам, вспоминая сказать о чём-то забытом, зацепляется за любой элемент одежды Кавеха, с каждой из распустившихся стекала прохладная вода. Пыльные сандалии от многочисленных похождений в недоброжелательные, Сумерские пустыни, потонули в углублённых лужах насквозь, липучка-застёжка расстегнулась из-за влаги, от чего обувь раздражительно соскользала с босой ноги Кавеха, будто нарочито заставляя останавливаться, позволять дождевой стене большее, чем бить в лицо, словно мелкими камешками. Архитектор сопротивлялся нахлынувшей по щиколотку воде, вся одежда становилась омерзительным, соскользающим покрывалом, с ароматом земель и сгоревших трав, прилипшие к ткани песчинки раздробленного бетона и размытого песка царапали влажную кожу и собирались на языке, заставляя плеваться при каждом повороте. Тряпичная сумка подмышкой у Кавеха просвечивала содержимое фолианта, вероятно отпечатывая штрихи чернил на вязкой, промокшей ткани, тесно прилегающей. Посередине, в грудной клетке накапливался кашель и раздражающий, пульсирующий спазм, заставляя ощущать похолодание и удушье в области щитовидной железы. Слившиеся в одно неразрывное месиво, волосы Кавеха прикрывали даже близ лежащий маршрут, но в десятке метров уже виднелись витражные окна и едва потрескивающее свечение из расщелины во входной двери. Дом, который для мужчины отродясь не значился домом, в данный момент служил ему упокоением, именна та часть, что называлась коллективно «личная комната Кавеха, или же мусорный бак для скопления сгнивших фолиантов и выветренного кофе.» Кавех, неуклюже пошатывается, не то он не рассчитал приложившую к входной двери силу, не то сквозняк, ощутив вторжение в непосильное ему пространство, отворяет её настежь. Ладонями опирается на самые из низших книжных полок в прихожей, ноги едва теряют свою собранность от нахлынувшего перепада температуры, но концентрируются практически полностью, когда в голову ударяет сложный аромат из травяного чая, старых, едва сохранившихся документов из песчаных сокровищниц, Аль-Хайтам дома. Кавех, уже без особой заботливости о своём готовом проекте, роняет скрученный фолиант на промокший, лакированный паркет. Заколки с задней стороны волос соскользнули от большого потока воды, а некоторая часть, по всей видимости, растерялась по дороге к дому. Всё тело архитектора в лихорадочном состоянии пошатывалось и содрогалось ознобом, когда тот снимал обувь и тяжёлую от воды накидку и пояс, вешая на край двери в свою комнату. Головная боль пронзила электроном по всему позвоночному столбу и кончикам пальцев на ногах, когда сзади послышались размеренные, практически ленивые шаги, не соответствующие их обладателю. Аль-Хайтам был похож, нет, он был человеком, что время, которое тот существовал, посвящал тяжёлым умственным нагрузкам и способностям, а не физическим. На то способствовал его нетронутый природой и стихийными бедствиями, внешний вид и отточенный профиль, отточенный не путными ветрами, а натренированной челюстью во время чтения и заучивания научных лекций в Академии Сумеру. Аль-Хайтам, действуя уже на сдавшие нервы, остановился за спиной у Кавеха, без излишней заинтересованности оглядывая неряшливый вид архитектора, следы воды, тянущиеся прямиком из прихожей и забытый своим автором, проект у входной двери. Великий Мудрец дал согласие на отпускной для секретаря, с условием работы на дому, от чего Аль-Хайтам позволил себе выспаться за последние пару суток. Кавех, пытавшийся сжать и напрячь собственные мышцы, чтобы на глаза соседа не попал его пульсирующий в висках озноб и сильная дрожь, оборачивается в пол-оборота к Аль-Хайтаму, что кажется, насмехается одним своим опрятным внешним видом, тёмно-синим, домашним костюмом, лоскутами ткани обрамляя стройную, мужскую фигуру, пальцы филигранно держали раскрытую книгу с несколькими картонными закладками, а в хрупком сервизе стыл практически закончившийся чай. Аль-Хайтам отпивает размеренный глоток терпкого напитка, и прикрывает уставшие веки. — Вариант, переждать дождь в Академии, тебе не слишком симпатизировал, верно? — Кавех, несколько измотанный похождениями в непогоду, не желая тратить время на бессмысленные конфликты с Аль-Хайтамом, с которых в любом случае не выйдет ничего, помимо испорченного настроения и язвительных комментариев, от которых воздух сжимается до мизерной артерии, а паркет под ногами расходится трещинами, молчит. Архитектор показывает соседу холодное безразличие, но от холода всё же содрогается, когда отжимает свой собранный хвост от влаги. Аль-Хайтам сдержанно вздыхает и подходит к гостиничному шифоньеру, открывает одновременно дверцы, где в большинстве хранятся его кейпы, верхняя, более подходящая для подобных непогод, одежда, лишь одна-единственная, вязанная рубаха Кавеха, которую он снимает с вешалки, дополнительно берёт одну из своих накидок и успевая до того момента, как его сосед скрывается в своей импровизированной мастерской, придерживает дверь, настойчиво отдавая сухие вещи в его руки. Кавех лениво приподнимает бровь и выхватывает одежду из чужих ладоней, едва не прижимая их к себе в попытке найти источник тепла и сухости, помимо её же в собственном горле. — Благодарности можешь не ожидать. — Я особо и не жду, но если испачкаешь мою накидку в чернилах, стирка вещей перейдёт в твои обязанности, — последние несколько слов не были услышаны собеседником, утонув в грохоте закрываемой двери. Несколько капель со свисающих вещей упало на физиономию Аль-Хайтама, протерев тыльной стороной ладони влагу со лба и кончика носа, уткнулся обратно в непрочитанный документ, уходя обратно в своё пристанище. Кавех же, заходя в свою комнату, практически сразу снимает с себя облегающую и ставшую прозрачной рубашку, откидывая её на спинку стула, от чего она соскальзывает на пол, но после нескольких попыток поднять вещь, архитектор сдаётся в немом поражении. Без тяжести намокшей ткани на теле, Кавех ощутил поток тёплого воздуха, что мгновенно успокоил терзающее грудную клетку, сердцебиение. Полотенцем, лежавшем где-то в одном из забытых углов, с разводами грифельного карандаша, вытер влажное тело и тут же надел отданные ему вещи. Озноб всё ещё бил по открытым участкам тела, но к вещи, принадлежащей Аль-Хайтаму, Кавех не прикасался, она была из грубой, но толстой ткани, а покрывало, которым он накрылся, было из тонкого хлопка, успевшее охладиться из-за открытого окна в комнате. Зубы стучали друг об друга в непривычной тишине, а ладонями не прикасался к себе, ведь те были холоднее зимней стужи. Кавех, раздражённо фыркнул в сложенные ладони и скинул со спины покрывало, заменяя его на толстую накидку Аль-Хайтама, она отрезвляюще пахла мятной свежестью и травяным чаем, но смесь этих ароматов всегда вызывала жжение в груди и напоминание о том, что в этом помещении он не один, к сожалению. Кавех сделал бы подношение Статуе Архонта, чтобы забыть правила, установленные в этом доме, не слышать упрёки за малейшее их нарушение, забыть переплёты и выцветшие обложки перед своими глазами, и этот тонущий где-то в высохшем сердце, аромат выжженной земли и фолианта, травяного чая и солёной карамели. Кавех переживал, ощущал себя беспомощным за то, что живёт за чужой счёт. Ненавидил Аль-Хайтама за его вычурность и постоянную давку при любой ситуации, ненавидил его за то, что взял его по старой дружбе под своё крыло. Ненавидел Аль-Хайтама за то, что он живой.

***

Ветряной шторм неумолимо врезался в оконные рамы и раскрывал их, от чего раскрасневшийся от поднявшейся температуры Кавех, раз в десять минут поднимался из-под кухонного стола и закрывал витражные окна, за которыми из-за мутной, водной глади виднелись лишь размытые очертания деревьев и света из соседних домов. Внезапное сокрушительное бедствие, обрушившегося на Сумеру мощного грома и безостановочного дождя, привело всех остальных жителей региона в недоумение, подобные колебания вблизи пустыни были природной аномалией. Аль-Хайтам, порядочно устроившись на диване в гостиной, склонил голову на своё плечо, с ровным дыханием отстранился в собственный сон. В ладони лежал прочитанный документ, по окончании изучения которого, секретарь позволил себе слабость и наконец проявление сонливости. Кавех не обращал взгляда на Аль-Хайтама, несмотря на собственное самочувствие, он взялся за реставрацию и доработку своего пострадавшего проекта, который должен был быть уже завтра на просмотре в Академии. Упавший гемоглобин вызывал головокружение при каждом подъёме, темнота во взгляде проявлялась чётче с каждым последующим часом работы, а порой, Кавех сам забывал, с какой стороны от себя поставил чашку с терпким кофеином. В двенадцатом часу, зрачки начали лихорадочно трястись влево-вправо, а текстовая часть начала превращаться в расчёты, а расчёты — в текст. Простуда поразила всю грудную клетку, заставляя Кавеха заходиться в сухом кашле, а нос — насморком. Ладони било мелкой дрожью, не давая концентрироваться на выведенных символах на фолианте. Карандаш падал со стола уже с десяток раз из-за ослабленных конечностей. Воздух вокруг самого себя не поддавался, схватившись в вакуум, на лбу Кавеха проступила крупными крапинками болезненная испарина, казалось, если перестанешь дышать через рот, погибнешь от моментального удушья. И тогда, крепко-накрепко слепив веки, Кавех, потеряв способность сопротивляться, встаёт из-под кухонного стола, уже не обращая внимания на раскрытое штормовым порывом, окно, с закрытыми глазами чувствует, как древесный паркет уходит из-под ног, заменяя себя вязкой глиной, тянущую к себе с каждым усиленным шагом. Ослабленный архитектор останавливается позади Аль-Хайтама и безрассудно касается влажной ладонью его плеча, слегка качая вперёд-назад. — Аль-Хайтам, где твои отвары..? — ушедшие на короткое предложение, силы, заставили Кавеха тазом прислониться к высокой спинке дивана, направляя весь свой вес на ближайшую опору. Он не желал слышать от Аль-Хайтама чего-то большего, чем место, где находятся лечебные травы и отвары. Его до свода конечностей равнодушное выражение лица, до сжатия черепа, заученные фразы «я же говорил», «ты сам в этом виноват», равнодушнее человека, чем секретарь, Кавех помине не знал, не поддерживающий посиделки в таверне с Сайно и Тигнари, сходить и поддержать Нилу на выступлении или же отправиться в пустынную глушь с Кандакией и Дэхьей. Аль-Хайтам моргнул несколько раз, прежде чем полностью отогнать сон. Он снял свои звукопоглощающие наушники с головы, оставляя их лежащими на плечах, а сам, едва приходя в себя и успокаивая звон в ушах, поворачивается в пол-оборота к Кавеху. На языке вертелись недовольные вопросы, но остались невысказанными, примечая болезненное состояние соседа. Нездоровый румянец на щеках, дрожащая нижняя губа и прилипшие ко лбу мелкие пряди волос. Его ладонь соскользнула с плеча Аль-Хайтама, оставшиеся силы позволили Кавеху опуститься на диван рядом с соседом, одну ногу тот подтянул к груди, опуская на колено тяжёлую голову. — Так где отвары? Иначе меня вырвет на твой изумительный ковёр быстрее, чем ты поведёшь носом на мою просьбу, — и вправду, физиономия Кавеха была крайне бледной для нормального состояния, несколько часов кропотливой работы и умственной активности истощили организм. Спросонья, сил на язвительные комментарии практически полностью отсутствовали, и хотя Аль-Хайтам не особо хотел что-либо причитать нездоровому человеку, тот лишь выдохнул, но в этом жесте не было насмешек, каких-либо недовольных нот, скорее простая, человеческая усталость. Секретарь поднялся с дивана, не проронив ни одного слова, Кавех, успев подумать о том, что сосед наплевательски отнесётся к его состоянию, тут же отдёргивает себя от этих мыслей, наблюдая расплывчатым взором, как Аль-Хайтам пропадает в стороне ванной комнаты. — Аль-Хайтам, мне твои подачки не нужны, просто скажи, где лекарства, я сам! — Кавех, хотел было противостоять спохватившемуся секретарю, попытался встать на ноги, но те не выдержали напора, ещё и довольно резкого для того, чтобы что-то сообразить, мужчина роняет тело обратно на мебель, фокусируя внимание на проход в котором пропал Аль-Хайтам. Жар посередине груди ломал и сдавливал рёбра, превращаясь в позыв тошноты, который старательно сдерживал Кавех, глубоко и размеренно дыша. Аль-Хайтам наконец-то вынырнул с пустующего прохода, с небольшой плетёной корзиной в руке, где стучали друг об друга стеклянные бутылки, словно церковные колокола в голове Кавеха. Секретарь уверенно распахивает дверь в комнату соседа. — Да, у меня в шкафах нет свободного места для трупов. Аль-Хайтам, проходя вглубь пустующей комнаты, в которой было место только для кляксы чернил на обоях и дождевых капель из-за раскрытого окна. Он ставит корзину с лечебными травами на прикроватную тумбочку, оглядываясь вокруг, словно находился не в своём собственном доме. Небрежно заправленное покрывало, собранные в пыльном углу художественные принадлежности, сломанные грифели и скомканные неудачные чертежи, на стене над рабочим столом висел чей-то портрет, нарисованный от руки Кавеха, творческий беспорядок, но Аль-Хайтам ощутил какое-то необъяснимое желание прикоснуться ко всем этим далёким от него вещам, ощутить под своими подушечками пальцев слой давней пыли и испачкать ладони в грифельном карандаше, это было интересно, не больше, как можно владеть этим художеством и всегда знать, чего ты хочешь от своих кистей, угля, линеек и цветных красок? Оставив лекарственные средства, Аль-Хайтам проходит к ослабленному Кавеху, подхватывает его под обхват груди, прижимая соседа к своему боку. Тот, ощутив внезапное головокружение и отсутствие воздуха в лёгких, сжимается в руках секретаря, хватаясь за него неосознанно, не имея возможности облокотиться за что-либо другое, в голове мутнеет густым туманом. Аль-Хайтам не находит сил сказать что-либо поучительное, но сам он, всё же не равнодушен к Кавеху в данной ситуации, помочь должен, хоть и сон одолевает его. Архитектор, порой, предлагал свою помощь в Академии, поэтому секретарь назвал это взаимной помощью друг другу за содеянное Кавехом, но в грудной клетке что-то пульсировало от непривычной близости с ним, от рельефного, текстурированного тела под тканью рубашки, от чего хотелось отстраниться, держать выдержанное растояние, у них не было прав касаться друг друга, касаться незнакомых черт, не заслуженных к ласкам, проще быть простыми соседями по комнатам, их устраивали редкостные вечера в таверне с Сайно и Тигнари, немые разговоры за обеденным столом и вечные перепады настроения, проживание друг с другом они считали чем-то увлекательным, развлечением, но всерьёз никогда не могли признать это. Тогда к чему Аль-Хайтам сдерживает дрожь с кончиков пальцев? Может, они всегда просто боялись воспринять их взаимоотношения серьёзно? Аль-Хайтам мерзостно отворачивается от навязчивых мыслей, но ведь правда, он никогда не заставал моменты слабости Кавеха, даже во время тесного общения в Академии. Секретарь с излишней аккуратностью опускает соседа на его кровать, перед этим отодвинув покрывало. Кавех болезненно стонет, ощущая прохладное постельное бельё, поэтому не накрывается, лишь складывает руки на груди и самодовольно отворачивается, скрывая нахлынувшие к уголкам глаз, слёзы. Жжение в носу ударило в покрасневшие глазницы. Аль-Хайтам, не обращая внимания на поведение Кавеха, открывает две стеклянки с отварами и капает пару капель в чашку с разогретой водой. Кавеху хочется найти в себе силы сказать «уходи», он предельно раздражён наигранной заботой от Аль-Хайтама, не имел никакого представления об обратном. О нём заботилась лишь мать, уехавшая в Фонтейн несколько месяцев назад. Не желал обмана со стороны соседа, излишних прикосновений и его присутствия, от которого хотелось спрятаться за собственной спиной, Кавех хотел проявить самостоятельность хотя-бы в подобных моментах, если так вышло, что живёт за чужой счёт и откладывает квартплату на несколько месяцев. Как же его раздражает Аль-Хайтам, но и для него же всё слишком сложно. Сложно сдаться от чужой заботы, которая от чего-то приятно удивляет. Аль-Хайтам, закончив с приготовлением лечебного отвара, пару раз дует на него и протягивает Кавеху, который всё ещё не обратил на него внимания. Касается оголённой кожи колена, от чего архитектор едва вздрагивает от очередного перепада температур. Бледность кожи болезненно выделяется на фоне комнатных сумерек, Аль-Хайтам терпеливо ожидает, молчит, хоть и брови уже свелись в переносице, а ладонь затекла держать практически наполненную до краёв, чашу. Кавех, сглотнув, подушечками пальцев утирает влагу с уголков глазниц и наконец оборачивается. Лекарственный препарат оставался незамеченным некоторое время, мужчина наблюдает за холодной и неразумной равнодушностью своего соседа, за морщиной меж бровей, одна из которых приподнимается, задавая не озвученный вопрос. Оранжевая радужка глаз потеплела на несколько оттенков, от чего походила на пляшущее, огненное кольцо. Внутри Кавеха что-то безостановочно отпадает, но не рушится, а крепко-накрепко сплетается корнями с основанием. Это «что-то», прорастает натурально, но не успевает покрыть всё сознание, прежде чем архитектор закрывает безостановочный поток дамбой собственных принципов. А в Аль-Хайтаме всё обратно пропорционально отличается, внутри него «что-то» обламывается крупными осколками и не восстанавливается, не принимает новый облик. Пусть даже их уязвимые чувства будут звучать по-разному, ощущения параллельны друг другу, которые они не познают до конца своих дней. Кавех делает слабый глоток отвара, ощущая на кончике языка травяную смесь, отдающая кислотой и отрезвляющей горькостью. Он заходится кашлем с первого глотка от шелушащейся, очищенной древесной коры, Кавех оставляет недопитое лекарство на тумбочке под недовольство Аль-Хайтама и прикрывает рот белоснежным покрывалом, в груди поднимается тошнота от недостатка воздуха, а влага под глазами вновь собирается. — Собираешься деградировать до плесенника? Пей до конца. — Я буду плесенником, имеющим эмпатию, в отличие от некоторых личностей, — Кавех, оправившись от кашля, утирает тыльной стороной ладони влажные дорожки на щеках и вдыхает полной, свободной грудью. Он хочет найти в себе силы сказать Аль-Хайтаму оставить его одного, но от чего-то продолжает упрямо молчать, в горле неприятно зудит от каждого сказанного слова, а на язвительные оскорбления и вовсе сил не хватает. Секретарь довольно редко заходил в комнату Кавеха, и ни в один из моментов не разглядывал помещение детально. Но и Аль-Хайтам просто находится рядом, не разговаривает с ним, не сидит над душой и не рассказывает о своих нравоучениях. Можно ли считать подобное поведение дружеским? Нет, он просто уставший. Кавеху не хочется говорить с соседом, но он ему не мешает, а уголки глаз от чего-то вновь наполняются слезами, от усталости, от чувства стыда за проявленное Аль-Хайтамом время, которого он не просил, на кончике языка борются желания съязвить и промолчать, не нарушая тишину, что-то новое проявляется в этом молчании, но думать об этом сейчас нет желания и сил, поэтому Кавех лишь тихо скулит под покрывалом: — Спасибо. Аль-Хайтам замечает, как дрожь в плечах соседа спадает и выпускает облегчённый выдох, начиная массировать переносицу, голова слегка заболела от аромата травяных настоек. Он опускает взгляд на светлую макушку Кавеха, выглядывающую из-под покрывала, его уязвимость предназначалась не для его глаз, но тяжесть под грудью развеялась, услышав слабое, с хрипотцой: «спасибо», это будет значить для Аль-Хайтама чем-то большим, чем простой благодарностью. Сердце размеренно бьётся, когда секретарь прикрывает глаза, и без излишней самовлюблённости и равнодушности, отвечает Кавеху: — Говорят: «Искренняя благодарность звучит три раза», с тебя ещё два «спасибо», — архитектор высовывается из-под покрывала, театрально закатывает глаза ко лбу. Аль-Хайтам задумчиво наблюдает за рассыпанными, пшеничными локонами волос на подушке под головой Кавеха, было бы увлекательно считать их вместо овец перед тем, как заснуть. Мужчина вновь отстраняется от нахлынувших эмоций, не давая им право на свободу и вольность, ему нельзя. Аль-Хайтам не видел сути в рубиновых глазах, он знал о всех переживаниях, но глубже копать становилось страшно, да и невыносимость Кавеха тут же отвергала подобные желания, а подобные моменты вновь заставляли думать о неположенном, это были эмоциональные качели, из-за которых секретарь терял бдительность и свою собственную жизнь, жить по-другому он не хотел. — Твой нарциссизм выводит меня из себя даже под температурой. Твои лекарственные растения схожи с сорняками, так что благодарностью тут и не веет, — Кавех сжимает губы в тонкую линию, вспоминая отвратительный вкус выпитого отвара. — Это растения Тигнари, я передам ему твоё мнение о его травах, — Аль-Хайтам ловит что-то на подобии озлобленного взгляда и приподнимает бровь, готовясь выслушать то, на что Кавеху хватит сил перед тем, как тот вновь замолкнет в противном кашле. — Ты можешь заткнуть свой рот хотя бы по отношению к другим людям? — попытка приподняться на локтях с кровати была отвергнута головокружением. Архитектор вновь ослабевает, но на щеках уже спал нездоровый румянец, от чего его самочувствие на этот взгляд показалось Аль-Хайтаму немного лучше. Секретарь поднимается со стула и оборачивается в сторону Кавеха, покрывало скомкано у него под боком, верхняя пуговица вылетела из слабого отверстия, раскрывая декольте и часть груди. Аль-Хайтам берёт дверную ручку. — Застегни рубашку и подними мою накидку с пола, — Кавех с возмущённым выражением лица захлопывает ворот своей рубашки и фыркает куда-то в сторону окна, дожидаясь, когда сосед покинет его обитель. Аль-Хайтам выходит из комнаты, а тело пробивает резкой сменой температуры, недавно было слишком много тепла, а сейчас это навязчивое ощущение стекает с его тела прохладными каплями пота. Секретарь едва прислоняется лопаткам к закрытой двери, где спокойствие было не в расшифровке рабочих документов и травяном чае, спокойствие было в компании Кавеха, или он просто привык к нему?

***

С утра следующего дня Аль-Хайтам договорился о встрече с Тигнари в одной из ближайших к Академии, таверне. Аномальные перепады погодных условий в Сумеру достигли своего апогея. С самого восхода солнечный свет успел обрадовать жителей Дендро-региона, прежде чем вновь оказался на втором плане, сместившись под слоем грозовых облаков. Свистящие звуки ветряных позывов резали слух, но до места встречи Аль-Хайтам добирался более чем с комфортом, согревая ладони в карманах своих брюк. Перед своим уходом, секретарь заглянул в приоткрытую дверь комнаты Кавеха, припоминая, что оставлял её закрытой. Архитектор спал с сжатым покрывалом между ног, на прикроватной тумбочке стояла практически заполненная чашка кофе, но по всей видимости, мужчина уснул раньше, чем успел прикоснуться к ней. Аль-Хайтам смотрел за Кавехом ещё несколько мгновений, на стул, на котором сидел прошлой ночью и ощущал себя в нужном месте. Ему нравилось спокойствие соседа, когда тот спал, либо всерьёз занимался своими проектами, но в данный момент что-то ощущалось не так, словно домом было не помещение, а гиперактивность Кавеха и привычная раздражительность на его высказывания и поведение. Аль-Хайтам вновь ругает себя и бьёт самого себя по щекам, прикрывает дверь в комнату, отгораживает от себя тёплый воздух с чужой комнаты и выходит в свет, быстро шагая до таверны по глубоким лужам по целую подошву сапогов. По приходу в место встречи, Тигнари сидел за столом практически в самом углу заведения. Одной ладонью подпирает голову и устало прикрывает веки, но не позволяет расслабиться полностью, делая глоток прохладного пива из фарфоровой чаши. В помещении витал аромат кисло-сладкого алкоголя и высушенных, банных листов. Аль-Хайтам проходит мимо пустующих с утра столов и садится напротив своего друга, не обращая внимания на алкоголь в стакане, предложенный им. — Пиво с самого утра? — секретарь складывает ладони на своих коленях и оглядывает сонного Тигнари, который явно был не в восторге от ранней встречи. Обычно они проходят куда позже, в полной компании с Сайно и Кавехом. Нет, о Кавехе не нужно думать. От этого Аль-Хайтаму становится дурно и скрывать дурацкие, бегающие зрачки становится слишком трудно. — С такой погодой, голова уже со вчерашнего вечера болит, а ты как? С Кавехом что-то не то? Он ведь любитель здешнего алкоголя, — Тигнари заводит ярко-зелёную прядь за ухо, что чуть-ли не окунулась в стакан с пивом. Аль-Хайтам вновь возвращается к воспоминаниям о вчерашней ночи, подошва обуви стучит о деревянное покрытие, а пальцы практически не до скрипа сжимают влажный стакан, образовывают отпечатки на поверхности. Воспринять невосприимчивое в сознании Аль-Хайтама было тяжело так же, как развязать морской узел. Секретарь ненавязчиво делает глоток алкоголя и по своей привычке кладёт голень левой ноги на правое колено. — Я в норме, Кавех заболел, кажется, довольно сильно. Что насчёт архипелагов и найденных Сайно руин вблизи Дюны Ухищрения? Тигнари складывает ладони под подбородок и поддаётся ближе с заинтересованным выражением лица. Из-за низкого роста, его ноги едва доставали до пола на высоких стульях, от чего парень время от времени попадал носком обуви в брюки Аль-Хайтама. В помещении из-за повышенной влажности было довольно душно, от чего секретарь осушил чашу с пивом наполовину. — Заболел? Он принимал мои отвары? Ох, точно, после исследования Итэром гробницы Царя Дешрета, Дэхья задумалась об остальных возможных разветвлений в стороны Дюнов, и кажется, там есть подземные шахты, но не думаю, что в данный момент мы сможем туда попасть, из-за мокрого песка и его тяжести несколько балок перекрыли единственный вход, точнее, мы так думаем, что единственный, Сайно едва добрался до моей лабораторной, а потом забрал к себе несколько бутылок моего крепкого алкоголя, чтобы согреться, — Тигнари практически полностью наваливается на стол, возмущаясь неподобающим образом. Губы Аль-Хайтама трогает едва-едва заметная ухмылка, а после вспоминает эпизод с Кавехом, когда замечает в холодильнике новую бутылку алкоголя, с вульгарной гравировкой и небрежно вставленной пробкой в горлышко. В горле что-то незамедлительно теплеет от воспоминаний о будничных конфликтов с Кавехом, но от чего-то Аль-Хайтам не хмурится, а подражает противной улыбке архитектора, от которой челюсть сводит тянущим спазмом. — Это было слишком крепко, при каких обстоятельствах такое вообще можно пить? О Дэхье, где она сейчас? Мне хочется встретиться с ней в доме старосты и составить предположительную карту тех окрестностей. Может, тайфун через несколько дней успокоится, хотя не очень-то и похоже на то. И Кавех поправится, он, конечно, не создан для серьёзных похождений и экспедиций, но его архитектурный взгляд во многом поможет. Если он снова натравит на нас племя пустынников, клянусь Архонтам, я скину его с ближайшей скалы, — Аль-Хайтам слегка раздражённо фыркает на недобрые воспоминания и несерьёзное отношение Кавеха к их исследованиям. Всё же архитектор был невыносим и легкомыслен, от чего даже без своего присутствия заставлял мужчину сжимать зубы. Тигнари делает долгий глоток алкоголя и осушает чашу до самого конца, онемевшие от прохлады зубы ноют лишь мгновение. Аль-Хайтам следом опустошает свою порцию и слегка краснеет, но прогоняет румянец под рукавом своего кейпа. Зоолог поднимается со своего сиденья и закидывает свою тряпичную сумку через плечо. — Пойдём зайдём в лавку к Дуньярзаде, тебе нужно сегодня в Академию? Секретарь равняется с Тигнари и вместе выходят из душного помещения, находясь под козырьком, Аль-Хайтам касается кончиками пальцев поверхности своих наушников и через несколько мгновений над их головами образовывается голографический зонт, держащийся в воздухе без излишней поддержки. Тигнари восхищённо хлопает длинными ресницами и проверяет надёжность конструкции. Зонт подтягивается следом за парнем в открытое пространство, отстраняя его от прохладных капель. Аль-Хайтам едва-едва улыбается своей разработке и ступает следом за Тигнари. — Твои наушники выполняют не только одну функцию? Аль-Хайтам медленно ступает по влажному булыжнику, нагоняет парня и медленно переступает через особо глубокие лужи, пока Тигнари, как страж леса и более сплочённый со всей природной структурой, уверенно шагает по водной глади. Брызги от слегка тяжёлых шагов зоолога достают до секретаря, что брезгливо набирает между ними расстояние. Аль-Хайтам всегда находил со своими знакомыми больше противоположных черт, чем общих, но ему удавалось и без схожих интересов быть славным собеседником. Ветер стал более озлобленным на Сумеру, довольно лёгкие вещи, как пустые, мусорные контейнеры, опустевшие корзины с прилавков магазинов начали едва смещаться с места. Бирюзовое небо сгустилось густыми и плотными грозовыми облаками, в которых изредка вспыхивали разряды. Аль-Хайтам прикрыл глаза ладонью, не давая мелким песчинкам ослепить его. Значительно медленнее, они вдвоём дошли до его дома, и благополучно бы прошли мимо, если бы Тигнари не выставил ладонь вперёд, пытаясь через непроглядную, туманную ересь разглядеть неприметные человеческие очертания. — Аль-Хайтам, ты перед уходом успел выгнать Кавеха на крыльцо? Почему он сидит там при такой погоде, его болезнь обострится, — взглянув прищуром на крыльцо собственного дома, Аль-Хайтам, подходя ближе для лучшего обзора, наступает под ногами в глубокую лужу до щиколоток, недовольно стряхивая возможную влагу с сапог. Кавех и впрямь сидел на крыльце, прижимая ноги к своей груди, на верхнюю часть его тела не попал дождевой шквал, только лишь капли с длинного козырька разбивались о заострённый нос мужских туфель. Тигнари и Аль-Хайтам быстрым шагом оказались вблизи Кавеха, тот, ощутив на себе две тени, поднимает взгляд и с протяжным стоном поднимается на ноги. — От вас двоих пивом пахнет, а мне даже стакан не соизволили взять? Тигнари возмущённо вздыхает и встаёт на одну ступень, пошатывается от неустойчивости. — Почему ты сидишь на крыльце? У тебя наверняка температура, Кавех, на тебя все мои травы уходят! Аль-Хайтам не спрашивает о самочувствии своего соседа, тот явно хотел выставить себя героем или тем, кто постоянно быстро восстанавливается, и переубеждать в такие моменты Кавеха становится подобно тому, чтобы сдружиться кошке с собакой. Но секретарю хватает одного быстрого, едва заметного взгляда, чтобы оценить состояние человека, от молчания на языке собирается песок, где каждая из песчинок — одно невысказанное слово. Кавех — человек, способный позаботиться о себе самостоятельно, и Аль-Хайтам это знает, но от чего-то хочет спросить его о самочувствии, о том, хорошо ли спалось ему прошлой ночью, ведь самого его терзали крепкие кнуты выстроенных с ним взаимоотношений. Кавех практически не смотрит на Тигнари, хотя и особо слушает его по-настоящему искренние переживания о своём друге. Но подобная забота не колышет окончания своих нервов, корни волос и не мажет по языку натуральным волнением, оно ощущается так обыденно, словно супружеский долг, звучат не так сладострастно, как запутанные предложения от Аль-Хайтама, его раздражение в голосе, от которого хочется содрать кожу с тела и думать о гневных комментариев, которыми хочется продолжать противостояние двух разъярённых огней. Кавеху нравились беспорядочные взгляды соседа и дрожащие пальцы рук на обложке документов. Но глубоко копать слишком самоуверенно и боязливо, особенно когда не желаешь находить не желаемое. Архитектору хочется скрыться от положительных эмоций и растущего стержня внутри себя, глядя на того, от которого бледнеют конечности. — Тебе что, нравится даже самого себя на крепость испытывать? — Аль-Хайтам склоняется колонной над равнодушным Кавехом, что даже глазом не моргнул за замечание своего соседа. Во взгляде чётко видна утренняя слабость и усталость, но тот демонстративно отворачивается к Тигнари, и продолжает разговор с ним, слишком трудно переварить все детали замечаний Аль-Хайтама, чтобы ответить на них с достоинством, и Кавех не рискует тратить на это свои силы, которых сейчас в противовес. — Так куда вы? Вы настоящие психопаты, что в такие благоприятные условия нашли силы встать с кровати, — Кавех посмеивается добродушно, но тут же видит усталый и сонный вид Тигнари, что с трудом борется с желанием зевнуть или облокотиться об какую-то поверхность. Архитектор не успевает почувствовать новый поток сокрушительного ветра на своём теле, как на напряжённые плечи ложится что-то тяжёлое, но приятно согревающее кожу, в какой-то мере приятно пахнущее, но незнакомое. Тигнари удивлённо выныривает из-под плеча Кавеха и даёт ему знать о том, что дело рук Аль-Хайтама, что накидывает свою верхнюю одежду на тело мужчины, не поведя бровью, без излишнего волнения в отчётливых движениях, отдаёт тёплую вещь по-настоящему нуждающемуся. Кончики пальцев задерживаются на плечах больше положенного, изучая каждый дрогнувший сосуд, но ощущение невесомости пропадает неожиданно и незаметно, от чего Кавех теряет концентрацию и переспрашивает Тигнари о том, о чём тот говорил. Чувство ангельских крыльев за спиной касается архитектора скромно. И даже в данный момент Аль-Хайтам раздражает, чёрт возьми, своей неопределенностью и изжившими себя прикосновениями, от которых начинается головная боль с жжением до самых капилляров. Кавех чуть нервно стряхивает с плеч невидимое полотно, облегающее тело слишком тесно. Тигнари сбрасывает с себя появившееся наваждение и спрыгивает с крыльца на более сухую часть тропы, пальцами щёлкает и вокруг голографического зонта начинают появляться лозы с экзотическими цветами, один конец падает на плечо зоолога, словно прядь волос. — Мы идём на исследование пустынных руин, гобница Царя Дешрета была не единым крупным архипелагом в той стороне, поэтому тут нужно вмешательство нашей руки. Ну что, Кавех, готов ещё раз провалить наш план?