Колыбельная

Перед продажей особняка Фэй Ду решил вызвать грузчиков, чтобы те вывезли электрошоковое оборудование, старую мебель и прочий хлам. Прежде чем они приедут, он решил сам пройтись по личным комнатам — на случай, если что-то осталось. В кабинете Фэй Чэнъюя не было ничего ценного: все важные документы давно хранились у Фэй Ду в его собственном кабинете на фирме. В детской комнате тоже не осталось ничего значимого — лишь стол, кровать, старые учебники да мелочи, которые юноша не пожелал брать с собой. Этот дом был для него проклят. Здесь не было счастливых воспоминаний, только боль и страх. Возможно, его не удастся продать и в будущем особняк снесут городские власти — Фэй Ду не возражал. Пусть. Этот дом всё равно не принесёт никому радости. Оставалась только родительская спальня. Та самая, где жила его мать. Эту комнату он осматривал множество раз за последние пять лет — с тех пор, как Фэй Чэнъюй попал в аварию и дом остался полностью в его распоряжении. Он нашёл украшения, платья, но всё это казалось чужим, почти декоративным. Настоящих личных вещей матери — тех, что хранили бы её тепло — Фэй Ду так и не отыскал, сколько бы ни искал. А он продолжал. Продолжал каждый раз. Снова и снова — с какой-то наивной надеждой, что что-то, пусть совсем маленькое, даст ему эту ниточку, ведущую к ней. Сейчас он вновь прошёлся по комнате, и, как и раньше, — ничего. Присев на кровать, он прикрыл глаза, массируя переносицу. Все усилия за эти годы — впустую? Возможно, отец давно избавился от всего, что напоминало бы о жене. Фэй Ду склонялся к этой мысли. Ведь даже пепельницу, которую мать однажды купила, Фэй Чэнъюй выкинул. Наряды тоже почти все исчезли — он считал глупостью их хранить. Стал бы Фэй Чэнъюй слушать своего сына? Нет. В последний раз Фэй Ду решил проверить гардеробную. Там стоял шкаф матери — отдельно от шкафа отца. Потянув за ручку, он распахнул дверцу. На вешалке по-прежнему висели четыре платья. Самые привычные. Одно из них — простое белое, длиной чуть ниже колен — привлекло его взгляд. Он бережно достал его. Все эти годы он заботился, чтобы платья не покрылись пылью и не испортились. Это было единственное, что он мог сделать для покойной матери. Он вглядывался в ткань, изучал швы, пуговицы, складки. Но не мог вспомнить, чтобы когда-то видел её в этом наряде. Вроде бы, это одно из её обычных платьев... Тогда почему оно казалось таким чужим? Может, за семь лет он начал терять память о мелочах? Забывать то, что было важным когда-то? Неожиданно его взгляд зацепился за пояс наряда — оттуда что-то торчало. Потянувшись, он аккуратно извлёк небольшой конверт, сложенный в несколько раз. Повесив платье обратно, Фэй Ду раскрыл находку и обнаружил внутри записку, исписанную поблекшими чернилами. Слова почти стёрлись — остались лишь смутные очертания иероглифов. Он поднёс бумагу ближе к лампе, надеясь разглядеть хоть что-то. В свете тусклой лампы проявились отдельные слова: «Колыбель» «Глаза» «Ярче» «Дорога» «Свет» Они казались случайными, но интуиция подсказывала — это не просто набор. Что-то в этих словах было значимо. Что-то важное, связанное с ней. Юноша попытался вспомнить, чем жила мать в последние месяцы своей жизни. Когда-то у неё был дневник, который он перечитывал десятки раз — но ничего подобного там не было. Ни намёка. Неужели это было письмо, которое она так и не успела закончить? Или же оно предназначалось ему? В груди поднималось смутное волнение. Всё снова упиралось в память — в ту часть сознания, которую надёжно скрыли боль и время. Фэй Ду решился: придётся прибегнуть к старому методу — самогипнозу. Он старался больше не заниматься этим, но других способов вернуть утерянные воспоминания просто не было. Он отложил записку и отменил приезд грузчиков, перенеся всё на завтра. Хотелось тишины. Чтобы никто не мешал. Закрыв за собой дверь гардеробной, он вернулся в спальню, лёг на кровать и закрыл глаза. Дыхание постепенно выровнялось. Прошёл год с тех пор, как он в последний раз практиковал самогипноз. Но тело помнило каждое движение, каждую мысль. Шаг за шагом он погружался в себя, очищая разум от лишнего, оставляя только внутреннюю тишину и вопрос. Пустая белая комната. Без мебели, без окон. Только он и одинокая фигура женщины в белом. Она стояла вдалеке, и лишь тёмные волосы позволяли распознать её. Его мама. Её губы шевелились. Она что-то говорила, но он не слышал — будто находился за стеклом, в комнате с идеальной звукоизоляцией. Юноша попытался прочитать по губам, сосредоточенно вглядываясь. Безуспешно. Комната начала рассыпаться: стены дрожали, земля уходила из-под ног. Фигура матери растворялась. Фэй Ду резко протянул руку — хотел удержать, догнать, хотя бы дотронуться… Слишком поздно. Он распахнул глаза и закашлялся, хватая ртом воздух. Дрожащей рукой коснулся шеи. Душит. Душит неизвестность. Душит то, что он не успел дотянуться до неё. Из-за гипноза Фэй Ду лишился последних сил — он просто уронил голову на подушку, поджав колени к груди, и выдохнул, прикрыв уставшие веки. Гипноз не помог разблокировать его детские воспоминания. Тогда что делать? Что ещё необходимо, чтобы получить ответ на свой вопрос? Неожиданно для себя, Фэй Ду уснул крепким сном. Во сне он снова оказался в какой-то комнате. Стены были ослепительно белыми. Инстинктивно юноша напрягся, как натянутая струна, но тут его взгляд зацепился за детскую кроватку. Комната оказалась минималистично обустроенной: высокая детская кровать, туалетный столик с какими-то журналами. По крайней мере, он позволил себе слегка расслабиться. Всё-таки, это уже была не мёртвая пустота: здесь кто-то жил — и, видимо, с младенцем. И только сейчас он увидел её. Свою маму. Она стояла возле кроватки, держа в руках маленького ребёнка. Подойдя ближе, но не вплотную, Фэй Ду заглянул за её плечо. Это... был он. Сам Фэй Ду — только совсем маленький. Юноша замер. Он крайне редко видел новорождённых детей. Но сейчас... он не знал, что ему сделать. Попробовать окликнуть? Нет, она точно его не услышит — он находится в иллюзии. Смирившись с этим, он сделал несколько шагов назад, чтобы встать напротив матери. Её глаза были полны тепла и нежности. Похоже, это было только начало её брака с Фэй Чэнъюем — тогда она ещё надеялась, что всё будет хорошо, что с появлением ребёнка муж станет более снисходительным. Фэй Ду горько усмехнулся. К сожалению, этого человека невозможно было ни раздобрить, ни получить от него снисхождение – тем более любовь. Пока он стоял рядом, женщина улыбнулась младенцу, а потом тихо, но уверенно начала петь: Крепче камня, стали мои руки. Одинокая луна мне подругой. Пусть прольётся самым нежным звуком. Колыбель моя с севера до юга. Фэй Ду остолбенел. Он так давно не слышал голос матери... Голос, наполненный нежностью, теплом, надеждой. И ведь он не может сейчас записать его на диктофон, чтобы позже переслушивать вновь и вновь. Лишь бы не забыть, как он звучал. Лишь бы не забыть этот трепет и хрупкость. Юноша не сдвинулся с места. Начал сильнее прислушиваться к песне, но по какой-то причине слышал её не полностью, рывками — будто мозг не позволял ему раствориться в этом воспоминании. Гори ярче, солнца на закате. Расти выше – гор безмолвных братьев. Жизнь дорога, стелется как скатерть. По делам и совести всем платит. Он боялся дышать. Боялся, что если сделает шаг — она исчезнет, как в гипнозе. А вдруг… снова отвернётся? Или растворится у него на глазах? Сердце сжималось от неведомых чувств. Что это? Тоска? Грусть? Он не знал. Сейчас он мог только взирать на счастливую женщину, что укачивала своего ребёнка на руках, изредка подправляя ему коротенькие тёмные волосы. Только в сердце сбереги. Неожиданная пауза. Фэй Ду с тревогой поднял взгляд на мать, а женщина сделала задумчивое лицо, но спустя пару секунд с той же ласковой улыбкой продолжила: Свет моей большой любви. Она уложила ребёнка в кровать, укрыла пледом и сама села на стул рядом. Фэй Ду ошарашенно стоял рядом. Что ему делать? Почему она остановилась? Решила дать отдых голосу? Он машинально сжал ладони в кулак. Руки дрожали. Поджав нижнюю губу, юноша ощущал, как сильно нуждается в прикосновении к ней — чтобы сказать, как он сожалеет. Чтобы признаться, что виноват перед ней. Что она не виновата в том, что оставила его одного с Фэй Чэнъюем. Он просто хотел сказать ей хоть что-то. Хотел, чтобы она его услышала. Даже если не ответит — это не имело значения. Главное — чтобы услышала. Он понимал: это сон. Стоит сорвать с себя эти розовые очки — всё разрушится. А с этим разрушением распадётся и он сам. — Мам... — тихо прошептал он, протягивая руку к её плечу. Он остановился. Нет, он не может разрушить этот момент. Как бы ни хотелось прикоснуться — нельзя. Пусть хотя бы этот младенец не лишится материнской любви. Пусть почувствует её тепло, её ласку. Потому что сам Фэй Ду уже не услышит её голос. Не услышит пение. Не вдохнёт её запах. Не почувствует её тепло. Убрав руку, он почувствовал, как в уголке глаза предательски защипало. Смахнув слезу, юноша молча наблюдал за матерью. Та покачивала кроватку, улыбка не сходила с её лица. Казалось, она забыла все беды. Забыла, что её муж — тиран, что она живёт в золотой клетке. Сейчас для неё было важно только одно — её сын. Баю-баю, судьбу заклинаю. Благосклонной – быть к моему раю. Баю-баю, океан бескрайний. Спит спокойно – глазки закрывает. Закончив петь, женщина встала, наклонилась к кроватке и поправила одеяло. Фэй Ду не мог вымолвить ни слова — ком застрял в горле, сердце безжалостно сжималось. Конечно, она не видела молодого красивого юношу, стоящего рядом. Женщина подошла к окну, выглянула наружу. Фэй Ду машинально сделал то же самое. Глаза сузились от увиденного. Машина Фэй Чэнъюя стояла у особняка. Тепло исчезло из глаз матери. Там остались лишь тревога и страх. Быстро задернув штору, она подошла к кроватке, убедилась, что малыш спит, и вышла из комнаты, заперев дверь снаружи. Фэй Ду попытался пойти за ней — но дверь не поддавалась. Более того — он даже не мог пройти сквозь неё, хотя по сути был всего лишь призраком, тенью. Он был запечатан здесь? Но почему? Сердце забилось чаще. Дверь была толстой, но за ней слышались крики. Громкие, пронзительные. Полные боли. Он знал этот голос. Его мама. Крики усиливались. Фэй Ду закрыл уши руками. Нет... Почему он это слышит? Почему не может ничего изменить? Бросив взгляд на кроватку, он увидел, что младенец по-прежнему спит. Она оберегала его от боли, сама же подставляя себя под удар. Лишь бы он не проснулся. Лишь бы спал спокойно. Только услышав её крик, Фэй Ду осознал цену той колыбельной. Она пела не потому, что всё было хорошо. Она пела, чтобы он никогда не услышал то, что было за дверью. Но с годами он узнал, что такое крики. Что такое боль. Фэй Ду осел на пол. Он оказался бессилен. Что он мог сделать? Ровным счётом — ничего. Вдруг стены задрожали. Он вскочил, но пол исчез под ногами — и он начал падать в чёрную бездну. Бездна была похожа на дыру — тёмную, глубокую, бесконечную. В ней не было ни света, ни конца. Она просто существовала. И всё, что в неё падало, больше никогда не возвращалось. Он падал. Не паниковал. Только он один знал, что чувствовал: тревогу, немой страх, безысходность. «Фэй Ду, ты хороший ребёнок.» «Не позволяй другим манипулировать тобой.» «Мама тебя любит.» «Фэй Ду, нет свободы – лучше смерть.» Эти слова навсегда отпечатались в его памяти. Сейчас он снова их слышал. Снова — её голос, в этой темноте. В какой-то момент уловил другие слова: «укрою», «птица», «молиться». Это звучало как продолжение колыбельной. И в тот миг, когда он это осознал — сознание начало ускользать. Глаза закрылись сами собой. Тело продолжало падать в неизвестность. Возможно, это был конец. Конец сна. Конец истории. *** – Фэй Ду! – Вэньчжоу в третий раз потрепал юношу за плечи. – Фэй Ду, проснись! Юноша с трудом раскрыл глаза. Оглядевшись по сторонам сонным взглядом, он заметил Ло Вэньчжоу. – Что ты здесь делаешь? – хрипло спросил Фэй Ду. Капитан Ло молча достал мобильный, что-то нажал и повернул экран телефона к Фэй Ду. Одиннадцать входящих звонков. Президент Фэй растерянно моргнул. Поправив очки, которые ранее сползли, он достал из кармана брюк телефон. И вправду — на экране мигали пропущенные вызовы от Вэньчжоу. – Я думал, ты снова взялся за старое, – честно признался Вэньчжоу. – Почему не включаешь звук на телефоне? Я такими темпами скоро седым стану! «Снова он ворчит», – проскользнуло в мыслях Фэй Ду. Он подарил нежную, почти невинную улыбку. – Шисюн, не беспокойся – в наше время существует много хороших фирм с цветной краской для волос. Ло Вэньчжоу нахмурился, но не ответил. Фэй Ду хотел продолжить поддразнивать любимого, но капитан неожиданно приложил ладонь к его щеке, большим пальцем поглаживая скулу. – У тебя глаза красные, – Вэньчжоу задержал взгляд, затем замолчал. Не нужно быть волшебником, чтобы понять, что произошло. Он догадывался, что его здесь встретит. Знал, почему глаза возлюбленного отдают красным, знал, что тот приехал сюда не просто так. В конце концов, Ло Вэньчжоу, пусть и не до конца, всё же понимал, что хранят в себе стены этого дома. Но расспрашивать или давить на Фэй Ду он не стал. Тот сам расскажет, когда будет готов. А если не расскажет – и ладно. – Ты закончил здесь? В любом случае – мы едем домой. Завтра, если что, помогу перевезти оставшиеся вещи. Фэй Ду замер, но не возразил – слишком утомился от воспоминаний. Он взял с собой тот самый конверт, и они вместе покинули дом. Капитан Ло приехал на своей машине, так что за руль сел он. А Фэй Ду занял пассажирское сиденье спереди. Больше они не разговаривали. Один следил за дорогой, другой склонил голову к плечу, погружаясь в лёгкую дремоту. Фэй Ду больше не видел снов. Перед глазами осталась лишь тьма. Она не пугала и не тревожила — просто была рядом. Он почти провалился в сон, как из тьмы послышалось пение: Пусть тебе спокойно спится. Я своим телом укрою. Звук сигнализации пробился в сознание, и он не услышал продолжения. Но... через пару секунд снова услышал её. Услышал мать. Пролетит в ночь чёрная птица. Ты за ней умчишься однажды. А я – буду за тебя молиться. Под белой луной одна.