Гарри Поттер и мир снов

Ему было 10 лет когда они начались. ‎ ‎Он как сейчас помнит этот летний жаркий зной, начало Июня, только недавно закончилась школа и теперь вся семья кажется выдыхала спокойно, от мерзкого Дадли, которого тетушка Петунья любила называть « милый Дидди » до дяди Вернона, на работе которого все наконец-то шло как надо, а в школу не вызывали каждый вторник. ‎ ‎По всему дому стояли кондиционеры, но включали их редко, ибо « Ага! А потом счета за электричесво гастрономические!! Включайте вентиляторы по старинке и нормально » Восклицал дядя Вернон, который хоть и купил кондиционеры, — скорее что-бы покрасоваться перед соседями — их презирал, предпочитая традиционные вентиляторы. ‎ ‎В чулане Гарри, очевидно, не кондиционеров, не вентиляторов не было, лишь одинокая, вечно мигающая лампочка, поэтому просыпался он обычно потный, в слегка пыльном помещении, сразу-же погружаясь в запах затхлого воздуха. ‎ ‎Ему редко что снилось в принципе, поэтому когда он рывком поднялся с кровати и ударившись головой о лесничий косяк — лишь недовольно зашипел, поспешно пытаясь сохранить прекрасный сон в памяти. ‎ ‎О, он волшебник! Хотелось воскликнуть ему первые пару секунд, протрубив об этом на всю округу. Его родители не наркоманы, а уважаемые борцы со злом! Хотелось рявкнуть в лицо тетушки, хотелось смеяться-смеяться-смеяться, вот настолько счастлив он был, но через мгновение мечтания померкли и будто увеличивая контраст — пришло осознание. Это все — сон, сон волшебный, приятный и нежный, с магией, чудесным косым переулком и чудесами, с большим великаном и героями родителями, где все злодеи мертвы, а в мире воцарилось добро. Так не хотелось отпускать эту частицу прелести, а сам смех уже превратился из тихого и счастливого в сардонический, и хотелось уже не смеяться, хотелось реветь, долго, надрывно с осознанием, что такого у него не будет, но уже через секунду гаркнула Петунья. ‎ ‎— Несносный мальчишка! Помоги мне уже приготовить завтрак. Должен же ты тут хоть чем-то мне помогать и платить за жилье!? ‎ ‎и видение испарилось, спрятавшись во все еще тёплое и нежное сердце Гарри, которое каждый раз сочится кровью при собственных откровениях, не пропуская не одного мимо. ‎

***

‎ ‎Сны не испарялись, они продолжали идти. Показывали такого-же маленького Гарри в чулане, такого-же помогающего тетушке Петуньи, такого-же, пересчитывающего круглые камни на речке и играющего сам с собой в слова. ‎ ‎Они были так-же похожи, насколько и различались. Тот Гарри до затертых дыр по ночам, под светом мигающей лампочки перечитывал письмо из Хогвартса, а я до дыр перечитываю лишь книги из библиотеки. Он каждый раз не унывал, когда тетушка Петунья что-то щебетала про родителей, зная правду, а я понимал, что эти геройства — лишь собственная фантазия и каждый раз мерк в лице. ‎ ‎Да, возможно у меня была некая надежда на письмо 31 июля, как подарок на день рождения и возможно я с детским нетерпением ожидал этот подарок судьбы, который может-быть действительно существует и я это все не придумал, однако это таковым не являлось. ‎ ‎Письмо не пришло, дядя Вернон не увез нас куда-то к морю в странное каменное и холодное здание. В тот день, ночью, не шёл дождь, а из камина не валил пергамент. Я был мрачен, возможно чуть сильнее чем в остальные дни рождения, но пришлось признать суровую реальность и прекратить фантазировать. Фантазировать о том, как я сам буду читать это письмо до дыр, да читать так, что в мозгу отпечатаются эти строчки « Графство Суррей. Район Литтл-Уингинг. Тисовая улица, дом номер 4. Чулан под Лестницей » и снизу подпись ровным почерком,« Гарри Поттеру » но оно не пришло, поэтому придется довольствоваться лишь снами. Нет, он конечно и сам понимал, что это слишком волшебно что-бы быть реальным, но, ему же можно просто помечтать? ‎ ‎Петунья в тот день тоже ходила вся мрачная, может, была солидарна с племянником, — Гарри, о чем ты вообще думаешь? Петунья не волшебница — в то время как дядя Вернон светился словно солнце, видимо за Дидди которого с радостью приняли в академию «Смелтингс», а может и за, Гарри, которого почти с таким-же радушием приняли в школу имени Святого Брутуса для трудных подростков. Он не знал.

***

В школе Святого Брутуса было несладко. Его поселили в комнату к трем парнишкам. Первые двое — близнецы, Оливер и Нил, оба Уоллесы, оба хулиганы, видимо даже садисты и не гнушаются грязных приемов. Очень скользкие и априори перед учителями становятся чуть ли не архангелом Гавриилом и Михаилом. Но, впрочем, на порку попадают как и все, в каждое воскресенье. За какие заслуги они именно тут — неизвестно, ибо семья у них, видно, богатая. Третий парнишка — Адам Менгеле. Гарри и сам поначалу его пугался; поговаривали, что он внук того самого Йозефа Менгеле, который убил десятки тысяч человек во время Второй мировой войны в концлагерях. Но Адам на эту тему не говорил, хоть и был наглядным примером арийской внешности. Все трое были взбалмошные, веселые и активные, и, что удивительно, со всеми тремя Гарри успел повстречаться за 7 лет учебы. Обычно, школу можно закончить на 5-м году средней школы; однако в школе Святого Брутуса совмещены средняя и старшая школы, что в целом дает 7 лет учебы. И даже если бы Гарри хотел уйти после 5-го года, у него бы не получилось, ибо диплом просто-напросто не выдали бы. Он никому не говорил, но сны, хоть и очень редко — пропадали, а потом всплывали новой волной, как цунами. И если говорить откровенно о своих вкусах — его эталоном внешности всегда будут кудрявые голубоглазые брюнеты. Говоря еще откровенней, после влюбленности в парня из сна, который пытался убить его во сне — он был безумно рад, что из котла вышел такой змееликий уродец, ибо еще одного такого помешательства он, кажется, не выдержал бы. Из постыдных и слегка пугающих воспоминаний вывел голос Оливера, который вновь шутил свою несмешную шутку про «666», вставляя её в каждую нужную и ненужную щель. Адам крикнул кажется персонально ему: — Хэй, Гарри! Результаты экзаменов пришли, тащи свой тощий зад сюда!

***

И вот заселение в общежитие. Гарри никогда бы не подумал, что будет в восторге от него, но комната и впрямь была удивительно новой для 99-го года, где старые здания сносить было рано, а строить новые еще не начали. Она была относительно светлой. Темный пол, видимо, тот самый дорогой кварц-винил; две кровати по углам, над которыми были окна, а между — выход на балкон. Молочные стены, покрашенные без обоев и ещё непотрескавшийся потолок, хоть по углам и было немного паутины. Два стола и два стула из темного дерева, стикеры с просьбой не портить имущество университета и одна девственно белая и чистая ванная. Гарри был в восторге и готовился сохранять это все по возможному максимуму; оставалось лишь надеяться на такого же благоразумного соседа. Поэтому когда он начинал раскладывать вещи — напевая мелодию какой-то песни группы The Smiths, которую так полюбил он и Нил — он совсем не ожидал увидеть такого красавчика на пороге своей квартиры — на ближайшие три года — который был вылитый Том Реддл! Кажется, увидев его явное удивление, эта земная версия Аполлона усмехнулась и, заходя внутрь, поздоровалась: — Ну здравствуй, Гарри, я твой новый сосед. Том Мракс.

***

Что ж. Том оказался очень любезен, а ещё, как Гарри понял потом — сексуален. Утренняя эрекция уже начинала раздражать; в принципе как и липкие сны о соседе. Он же уже прошел пубертатный период в конце концов? Но несмотря на все возмущения — тело имело иное мнение. Поэтому, видя его просто сидящим за рабочим столом и вновь строчащим очередной конспект, Гарри приходилось прикладывать особые усилия, чтобы не начать всматриваться в мускулы рук Мракса, его широкую спину и смоляные раскидистые волосы, которые по утрам действительно магическим образом укладывались не хуже чем у Сильвестра Сталлоне. Кажется, если бы он только пожелал, то стал бы британским Дон-Жуаном. Но тот лишь периодически похмыкивал, глядя на него будто все понимал и строчил конспекты по криминалистике. Почему он вообще пошел сюда, а не прямиком в модельное агентство? Или может быть — в актеры? Его же там взяли и руками, и ногами не отпуская — брови Гарри нахмурились — что вообще этот Аполлон забыл тут? Ходит, курит свои вишневые сигареты, сверкает мышцами по всей квартире и питается будто воздухом, ибо еще ни разу не был замечен на общей кухне. Может боги питаются воздухом? Странно, что в этой квартире еще не побывала ни одна девушка — несмотря на запрет — наверное, за исключением старенькой консьержки, которая приходила поменять нам студенческие карточки. Когда только пришел этот херувим, Гарри думал, что каждый раз будет засыпать под песни Beatles и Smiths в наушниках, со стонами, ахами и охами на фоне, но нет. Первое правило, которое обозначил Том, — не водить сюда своих пассий. А второе, что обозначил Гарри, — не торчать в душе больше часа. Третьим был очевидный порядок и отсутствие громких шумов. Забавно, но все это было чересчур легко выполнимо для Гарри. И когда он слышал рассказы от своей новой подруги Габриэль о том, что ее соседка Агата — полная сука, у которой косметичка уже раз пять упала в ванной, а она даже не прибрала от нее осколки теней, ибо постоянно устраивает оргии у них в квартире, он начинал радоваться, что у него такой чудесный, сбежавший с Олимпа сосед.

***

Заметил он это не сразу. Магические сны пропали, теперь там был только сосед, и нет, Гарри искренне не знал, как это произошло, поэтому лишь с опаской ждал их возвращения, ибо остановились они на очень мрачной ноте — что-то про битву за Хогвартс. Возможно, ему стоило радоваться, но он испытывал по ним некую тоску, тоску по истории, которую смотрел на протяжении восьми лет. Отношения с Мраксом медленно, но верно вытягивались на ступень повыше. И как бы странно это ни звучало, инициатором был сам Мракс. О, он не лез, просто помогал с конспектами, спрашивал, какую музыку я слушаю, слушал о прошлом в школе Святого Брутуса, даже расспрашивал про соседей, заинтересовавшись в особенности Адамом из-за его фамилии. И если поначалу Гарри пугался, то спустя некоторое время перестал. Да, порой ему казалось, что это все — глупая шутка судьбы и она действительно подкинула ему Тома Реддла, как бы насмехаясь; однако постепенно он перестал ждать, пускай и от столь сексуального соседа — мерзкого подвоха. Да, одно лицо с парнишкой из его сна; однако и такое бывает. Как-то раз Нил говорил ему, что все, что мы видим во сне — мы когда-то видели или знаем об этом в какой-то степени, пускай даже подсознательно. Также говорил, что мы не можем узнавать во снах ничего нового: от банальных новых изобретений и четких лиц вплоть до стран и измерений, ибо где-то мы это видели, даже если это и был мультик. Кто знает этого Мракса? Может быть, он и впрямь когда-то снимался в рекламе какого-то агентства.

***

Сны наконец-таки начали возвращаться, но Гарри хоть и обрадовался этому, ходил светящийся словно лампочка по иной причине. Долго, муторно и трудно, но они сблизились с Томом — сблизились возможно сильнее, чем следовало. Это было восхитительно. Может быть потому, что инициатором был его собственный Аполлон, а может потому что впиваясь в губы с такой страстью оставаясь равнодушным —невозможно. Текли секунды, а Том, накрыв его тело собственным, положил руку на его шею, будто желая сблизиться еще больше, стать одним целым и залезть друг к другу под кожу — яростно вылизывал его рот. От этой резкости и кажется животной страсти они стукались зубами, но это в тот момент было не важно. От нехватки воздуха Гарри вцепился в спину Тома как в единственное, что могло бы удержать его на плаву. Говоря прямо — так и было. Колени хоть и начали слегка подкашиваться все еще стояли, вероятно, только с помощью стены и самого Тома, который бережно придерживал его тушку пару секунд после окончания поцелуя. Он будто любовался покрасневшими и распухшими от такого напора губами Гарри. А после улыбнувшись прислонился к его лицу и начал россыпью покрывать лицо Гарри уже не столь яростными, но не менее чувственными поцелуями; моментами прикусывая кожу и постепенно переходя к шее. О! Гарри поначалу этого даже не заметил. Он все еще пытался отдышаться от такого рандеву. Даже Оливер, который любил жесткие поцелуи, кажется не целовал его так. Нет — не так. Никто еще не целовал его так. Обвив руки вокруг его талии, он стянул Гарри с подоконника к себе на кровать, возможно, потому что она была ближе, возможно, потому что, даже несмотря на то, как бы близко они не находились — ему этого было недостаточно. Отпустив руки со спины своего визави, он взял лицо Тома в ладони и поцеловал. Не ожидавший ничего подобного, тот выдохнул ему в рот удивлённое «О», ибо Гарри до этого не казался чересчур инициативным, но тут же, обхватив мокрый затылок Гарри, плотнее прижался к его губам своими, размыкая, скользя между ними языком… и впрямь чувствуя, как жар расползается по телу. Разомкнув поцелуй, Том довольно, почти промурлыкав — как кот, который только отведал тарелку сливок — выдохнул ему в ухо и подушечками пальцев огладил лицо своей прелести, постепенно переходя ниже. Том целовал его в шею и ключицы, прослеживал губами адамово яблоко, лаская того языком и шептал-шептал-шептал, каким голодным делает его Гарри, как он, пожалуй, отпировал бы им, если бы мог, позволил бы ему отравить себя, выпить из себя весь воздух, заполнить собой. Альтруистичный и самоотверженный, каким он и был — Гарри безмолвно подставил Тому свою шею — приятного аппетита, милый Эмпус. — и Том подхватил его под бёдра, прижал к себе и сделал свой первый укус, словно вампир — мягко вонзив зубы в горячую кожу. Постепенно прокладывая свой путь из поцелуев и засосов к резинке трусов

***

Возможно, с той ночи всё и идёт по наклонной; Гарри не был уверен, в какую именно сторону. Том был нежным, был чувственным, скрывающим за фасадом так много, что Гарри лишь успевал удивляться, как тот скрывает всю ту бурю эмоций и чувств за этой холодной маской. По ночам, засыпая, он мягко шептал брюнету на ухо, как тот прекрасен. Он хотел износить его, как любимый ремень — до боли и потертостей; любил, как любил Икар солнце и как любил Гиацинт Аполлона. А по утрам, просыпаясь от кошмаров, принимал объятия своего Аида, что мягко успокаивал, шепча всякие нежности ему в макушку, перебирая спутанные волосы, как перебирает Орфей струны кифары. Совсем не замечая аккуратных движений своего Эроса куда-то вблизь тумбочки. Совсем не замечая, как тот тихо шепчет «Обливейт», произнося через несколько долгих минут «Дормио» и аккуратно укладывает тушку своего возлюбленного. Том же лишь с некой грустью шепчет на парселтанге — Ох, он снова вспоминает. И склоняясь над телом возлюбленного нежно целует своего Икара в лоб, приговаривая что-то вроде « я не дам тебе обжечься об меня столь сильно, моя прелесть, ты нужен мне живым »