Хорошие дети умеют молчать

Эндрю ненавидел дом Хэммиков. Всё здесь было пропитано лицемерием, начиная от идеального фасада дома, заканчивая священником Лютером и его женой Марией. На публику они показывали идеальную семью, что великодушно согласилась приютить племянников после смерти Тильды, сестры Лютера. Но за этой картинкой скрывались скандалы, рукоприкладство и непринятие собственного сына. Ники всегда старался угодить родителям: беспрекословное послушание, служение в церкви… Но сегодня все его старания были перечеркнуты. Несколько дней назад Николас вынужденно вернулся в США из Германии для того, чтобы присматривать за Эндрю и Аароном. Тильда, мать близнецов, погибла в результате автомобильной аварии, в которой чудом выжил Эндрю, что в этот момент ехал вместе с ней. Вечер должен был пройти на ура. Мария готовила любимый пирог Ники, счастливо улыбаясь, Аарон тихо сидел в своей комнате, а Эндрю и вовсе ушёл из дома после очередной стычки с дядей. Глава семьи поднялся в комнату Ники, чтобы позвать его на ужин, но застыл в проходе, едва открыв дверь. Лютер застал, как сын разговаривает с другим парнем по видеозвонку, говоря, как он уже скучает и любит его. И это было концом всего. Через 10 минут Ники стоял перед матерью и отцом, нервно переступая с одной ноги на другую. Отец буквально прожигает сына взглядом, заставляя жену застыть в напряжении. Её взгляд мечется от сыну к мужу, ожидая чего-то ужасного. Ники прерывисто выдыхает, и на одном дыхании, сообщает им такие простые слова:       – Мам, пап, я гей, – произносит он дрожащим голосом. Мария застыла в ужасе, уставившись на сына так, будто видит впервые, а Лютер скривился в отвращении.       – Н-но, Ники, дорогой... Может, ты ошибся? Ты ведь шутишь, да? – шёпотом спросила женщина, умоляюще глядя на парня.              – Нет, мам. Я люблю парней, – уже твёрдо сказал Николас, отрезав любые надежды матери.       – Николас Эстебан Хэммик! Что за чушь ты говоришь? Это грех! Как ты можешь о таком думать и говорить!? Это омерзительно! Бог отвернётся от тебя! – громко стукнув кулаком по столу, крикнул отец.       – Но отец! У меня есть парень – Эрик! Он остался в Германии, но очень любит меня, так же как и я его! Разве это не прекрасно? – попытался возразить подросток, вскинув руки.              Но в следующую секунду щека парня вспыхнула, звонко отразив звук пощёчины.              – Ты омерзителен, Николас! Бог никогда тебя не простит. Это проделки сатаны! Ты попал под его влияние! Покайся! Это огромный грех! Ты позоришь нашу семью! Ничтожество! Это нужно лечить! Ты мне не сын до тех пор, пока ты не станешь нормальным. Отродье! – гневно кричал священник, размахивая руками.              Лютер замахнулся для нового удара, когда перед ним возник Эндрю, перехватив руку на пол пути.              – Ах, дядя Лютер, здравствуйте! Как приятно видеть тёплое воссоединение отца и сына, прямо за душу берёт, – притворно радостным тоном говорит подросток, показательно скривившись.       – Уйди, несносный мальчишка! Это не твоего ума дела, ты мне мешаешь! – мужчина выдернул руку, в отвращении уставившись на племянника.       – Вы все просто омерзительны! Бог никогда вас не примет! Ты и твои кузены грешны, и Бог вас всех покарает, если вы не исправитесь! Жалкие отродья! – кричал Лютер, пытаясь ударить племянника, вновь и вновь терпя неудачу.       – Очень занимательная речь, но мы пойдём. Приятного разговора со стенкой, дядя Лютер, – сказал Эндрю, отсалютовав двумя пальцами от виска, и утянул Ники наверх. Миньярд вёл кузена по коридору в полной тишине. Затолкав парня в свою с Аароном комнату, он захлопнул дверь, заперев её на замок.       – Ники? Какого чёрта у вас произошло? – спросил Аарон с кровати.              – Я… – не смог продолжить фразу кузен, всхлипнув и спрятав лицо в руках.       – Тогда, Эндрю. Какого хрена там произошло? – близнец скрестил руки на груди, встав напротив брата.       – Ничего особенного. Просто наш дорогой дядя не любит геев, – отмахнулся Эндрю и завалился в кресло. Аарон нахмурился, уставившись на Ники.       – Ники, ты…? – начал говорить Аарон, не в силах продолжить. В ответ кузен кивнул. Блондин молча отвернулся. Внутри Аарона была борьба. С одной стороны, Лютер уже успел вдолбить племяннику что это мерзко, но…. Это же его кузен. Тот самый Ники, что бросил всё, и прилетел из другой страны к ним. Прилетел ради него и Эндрю, ради того, чтобы быть рядом, не получая при этом ни малейшей отдачи. Он каждый день пытался приобщиться к кузенам, находя всё новые и новые способы заговорить с ними или заинтересовать в себе. Но ни Аарон, ни Эндрю не подпускали его близко, отвечая холодом и игнором. Оба брата пережили слишком многое, чтобы легко доверять людям, и даже кровные узы не делают исключение из этих правил. В комнате повисла напряженная тишина. Эндрю скользил взглядом по комнате, со скукой рассматривая каменное лицо близнеца и кузена, что забился в самый угол комнаты и тихо плакал, спрятав лицо в коленях. В груди Эндрю неприятно кололо, странное чувство скребло изнутри, несмотря на старательное подавление. Блондин тихо вздохнул и, потерев грудь, спокойно произнес:       – Сегодня спишь здесь, Ники, и это не обсуждается. Разложим тебе кресло. Ясно? Юноша резко вздернул голову, уставившись на кузена широко раскрытыми глазами. Он резко покивал головой, слегка улыбнувшись дрожащими губами.       – Спасибо… Хрипло прошептал Ники, утирая слёзы. Подросток молча кивнул, скосив взгляд на брата. Аарон неуверенно покивал, решив не встревать. Всё же он ценил попытки Ники найти с ним общий язык, пускай никогда и не скажет этого вслух. Близнецы не сговариваясь начали раскладывать кресло под теплым взглядом кузена. Ему до сих пор не верилось что те, кто ценил личное пространство больше всего на свете, согласились делить с ним свою комнату. Они молча поддерживали его, не выразив яркого отторжения, как сделали недавно родители. Все трое молча легли спать, погруженные в свои мысли. Для каждого этот вечер выдался отнюдь не лёгким, но каждый из них знал – сегодняшний вечер все изменил без права на исправление.

***

Мария нервно теребила платок в своих руках. Глаза нещадно болели и опухли от того количества слёз, что пролились за это время. Лютер резко вышагивал по гостиной, негодуя и пытаясь уговорить жену на единственный верный шаг.       – Мария, ты понимаешь, что по-другому нельзя? Это ведь позор! Он очерняет нашу семью в глазах Господа! А что люди подумают? Такая образцовая семья! А сын самого священника…. Прости Господи! Даже язык не поворачивается сказать это! И близнецы тоже, не лучше! Лжец и сын наркоманки! Это пойдет всем на пользу! Мужчина гневно всплеснул руками, прожигая взглядом жену.       – Н-но.. Лютер, дорогой! Я… я не могу. Ты слышал что говорят о том месте? Да дети оттуда возвращаются словно куклы! Не говорят, не смеются… да вообще будто не живые! Только улыбаются и делают то, что им прикажешь ты! Да если ты им скажешь сделать что-то опасное, они без раздумий сделают это! И не факт, что останутся живыми! Женщина горько всхлипнула, закрывая лицо платком. Она давно замечала, что с Ники что-то не так. Слишком затяжные взгляды он бросал на парней прихожан. Слишком внимательно смотрел за своими одноклассниками в школе на различных мероприятиях. Слишком коротко оценивал красавиц, про которых спрашивала мать. Но она предпочитала закрывать глаза на это, думая что всё в порядке. Зря. Если бы она уследила…       – Но, дорогая, это вопиющий грех! Господь никогда не простит нас, если он не покается. Ты хочешь попасть в немилость Господа, Мария? Стальной взгляд Хэммика-старшего впился в женщину, пробирая до мурашек. Он надеялся, что до жены дойдет, в какой ситуации они оказались.       – Нет…. Тихо ответила мать, на грани с шёпотом. Острая боль пронзила её грудь, а липкий страх сковал движения. Она боялась. Боялась Небесной Кары Господа-Бога. Боялась за сына. И даже за племянников, в конце концов.       – Значит, мы отправляем их туда и это не обсуждается, Мария. Холодно отрезал Лютер и вышел из комнаты. Миссис Хэммик всхлипнула, и новая порция слёз покатилась по щекам.       – Простите..простите меня, дети… Бормотала она, не в силах подняться с дивана.

***

Эндрю проснулся от того, что замок комнаты взломали, и кто-то вошёл в их комнату. Не успел он до конца понять, что произошло и что ему делать, как кожу обожгли чужие руки. Грубые большие ладони прижали к его рту тряпку со странным запахом. Ещё две пары рук удерживали его на месте, и, не смотря на все старания, ему не удавалось сдвинуться ни на миллиметр. Места прикосновений жгли и нещадно чесались. Хотелось скинуть чужие руки с тела и отмываться от них часами. Дыхание спёрло, а звуки доносились будто из-под толщи воды. Последнее, что он видел перед тем, как потерять сознание, – это лицо, скрытое, кажется, белой маской, которое склонилось над ним.