Остановка «Тебя любить»

Эта была одна из тех дождливых, пасмурных осеней, какие чаще всего в памяти не отлаживаются, смешиваясь в бесформенное месиво серого неба и промёрзлых зубцов крыш одноцветных зданий скучного города. В тот день, который я вспоминаю до сих пор, даже несмотря на то, что прошло уже лет десять, был сильный ливень. Он разливался по продольным, побитым жизнью дорогам, шустрыми струями забираясь в ливневые решетки и люки. Ноги скользили по мокрому асфальту, каждый шаг звонко отдавался гулким хлюпаньем, сливаясь с ярким шумом бушующей стихии. Я бежал что есть мочи, уклоняясь от людей под огромными зонтами, желающих поскорее скрыться от бесования природы в уютных квартирах. Я, вообще-то, желал того же, поэтому всеми силами старался успеть на уже улепётывающий от меня тёмно-зелёный автобус. Зараза-то какая! Перед самым моим носом раздвижные двери закрылись, а водитель, даже не соизволив притормозить, завидев меня, двинулся прочь. Так я и остался стоять, глядя в хвост уезжающему от меня автобусу. Весь промокший – с носа прямо-таки и течет – почти оскорблённый и ужасно злой. В тот пасмурный день единственным ярким и добрым событием, как мне показалось тогда, стал рыжеволосый, веснушчатый парень по ту сторону замызганных окон автобуса. Он так вздохнул, искренне и сочувственно. Поджав губы, до последнего не отводил от меня взгляда своих серых (возможно, мне так привиделось от того, что всё вокруг было бесконечно бесцветным), глаз. *** Помню, как сильно злился на начальника, задержавшего меня в офисе из-за какого-то неимоверно срочного отчёта. Будто других сотрудников на побегушках не нашлось, ей-богу. Закончив с этим делом, я почти остервенело подал ему бумажки и, накинув пальто на одно плечо, рванул из офиса. Сейчас снова опоздаю на автобус, блядь. Радовало вполсилы только то, что дождя сегодня, к счастью не было, значит, не придётся переться пешком под ливнем, как это было в прошлый раз. Такси я тогда позволить себе не мог, к сожалению. Так вот, подбегаю я к остановке – весь запыхавшийся, раскрасневшийся – почти впечатываюсь в какого-то близ стоящего высокого парня. Подняв глаза, вижу перед собой уже знакомую рыжеволосую макушку и сияющую улыбку. – Снова опаздываете? – он усмехается, глядя прямо на меня. Тогда-то я и понял, что глаза у него далеко не серые.. Они голубые. Такой тихоокеанской голубизны, какую я не видел нигде. Яркие, кристаллические, с блёклыми жгутиками в радужке, будто пелена морской пены. – Но я успел. – улыбаюсь ему напоследок, первым заходя в автобус и занимая одно из немногочисленных мест, рядом с какой-то седоволосой бабулькой за шестьдесят. *** Тот день запомнился мне таким удивительно солнечным и ярким, каких той осенью было чуть ли не по пальцам сосчитать. Ступив в душный, почти полностью забитый автобус, я в первую очередь осмотрелся, надеясь найти хоть одно свободное местечко. К моему сожалению, тщетная попытка успехом не увенчалась. Мне ничего не оставалось, как упереть руку в ближайший резиновый подвес и стараться удержать покидающее ноги равновесие. Но мне послышалось (и лучше бы действительно послышалось), что кто-то пытается кого-то подозвать – «Эй, парень, парень!» – и кажется обращается именно ко мне. Повертев головой, я замечаю того самого обладателя огненных волос, которого в последнее время вижу слишком уж часто. Он машет мне рукой, подзывая к себе. Я, лавируя между людьми, подхожу ближе. – Садись, – он предпочтительно убирает свою сумку с соседнего, как оказалось, пустующего сиденья. – Не стой. – Спасибо, – я послушно сажусь рядом, ставя свой портфель себе на колени. – А ты школьник что-ли? – неожиданно спрашивает он. Ну, неужели я выгляжу таким зелёным? Нет, ну, да, на свой возраст я не тяну, но чтобы настолько. Хотя, может он так решил только из-за рюкзака, ведь такие только школота и таскает. – Конечно, поэтому вот в офис еду. К родителям на работу, – переводя на него взгляд, говорю это так серьёзно, что он даже сначала верит. Но, раскусив, смеётся. Я отвечаю ему тем же. – Ой, бля, сорян, – с секунду молчит, затем спохватывается. – Я Чайльд, кстати, – протягивает мне руку. Я жму её осторожно (будучи не любителем прикосновений). Руки у него удивительно тёплые, учитывая холодину на улице. Ведь солнце – это как отвлекающий манёвр, температура приятнее от этого не становится. – Скарамучча. – Круто. А ты чё, прям рил в офисе работаешь? – он влаживает в голос такую удивлённую наивность. Я даже не понимаю отчего. Но его последующие предполагающие слова всё объясняют. – Начальник какой? – Ха-а, я? Начальник? Бухгалтер обычный... Был бы начальником, вряд ли гонял бы на автобусах. Сечёшь? – А, да, секу, – снова смеётся. Забавный он, прикольный такой.. – А я вот в кафешке работаю. «Every Coffee». – О, это напротив моей работы как раз. – Да?? Зайдешь на обедике? Я тебе кофий вкусный наварганю. – Обязательно, – он озаряется улыбкой. А мне остаётся только наблюдать, как около его глаз собираются складочки, а на щеках проступают едва заметные ямочки. *** В кафе было очень тепло и приятно, странно, почему я не забегал сюда раньше? Кажется, что кофе из захудалой кофемашины просто выходило мне в два раза дешевле. В любом случае, сейчас я об этом и не задумывался. В заведении царило ламповое жёлтое освещение, такое, что наводит на тебя ощущение уюта и кротости. Вся мебель здесь была деревянной: совсем обычные стулья, которые можно найти на сотнях кухней и квадратные столы с маленькими цветочными горшками в центре. Стойка со светящейся надписью «Every Coffee», за которой стоял красивый рыжеволосый парень, идеально гармонирующий с простенькой, но родной каждому атмосферой. Завидев меня, он машет рукой и улыбается. – Скарамучча! – я подхожу к стойке. – Ты пришел всё-таки. Какой кофе любишь?? – сходу спрашивает Чайльд. – М-м, да мне без разницы в принципе. – Значит жди, – он хитро прищуривается, отворачиваясь от меня к кофемашине. А я, дабы не ждать стоя, иду к одному из мест. Кафе сейчас почти пустовало, что было довольно странно для обеденного времени. Может, здесь так всегда? Я сидел, вслушиваясь в меланхоличный мотив «The Neighbourhood» и, подпирая голову рукой, наблюдал за Чайльдом. Он был так искусен в своей работе, так кропотлив и старателен. Пока кофемашина выполняла требующиеся от нее махинации, он ритмично постукивал пальцем по столешнице, задумчиво прикусив губу. Вливая молоко, он специально убирал руку подальше, наблюдая за течением тонкой белой струйки, точно попадающей в цель. Так красиво орудовал золотистыми сиропами и старательно что-то вырисовывал, склонившись над стаканчиком. Для него варить кофе – это искусство. Безмятежное и успокаивающие. Хобби, в котором он находит исключительную отраду и проникновение в его разум с целью отвлечь от всех невзгод и всепоглощающей серости города. Он был так изворотлив, его старательность напоминала мне плавный танец, а силуэт чаровал. Рыжие взлохмаченные волосы переливаются в пересветах лавирующего освещения, рукава кофты закатаны до локтей, демонстрируя руки с каждой прорисовывающейся венкой и изгибом кости, с небольшой татуировкой на запястье (которую тогда я не разглядел и до сих пор не знаю, что там на самом деле), чёрный фартук, перевязанный на шее и талии подчёркивает его домашний и здешний вид. Его нежность и очарование, его обыденность и прелесть. Да, он был чудесен. Я был уверен в этом до тех пор, пока моё сердце не дало трещину, свалившись камнем к его ногам. Но сейчас не об этом. Передо мной на столе появляется небольшой стаканчик с кофе. На белоснежной пенке кропотливо нарисован улыбающийся и тянущий вперёд лапки, как для объятий, кот. Вокруг него звёздочки и сердечки. Я усмехаюсь, как обрадованное дитя, и поднимаю глаза на Чайльда. Он, совершенно довольный собой и моей реакцией, садится напротив. – Как мило.. – Пробуй, – я ещё с секунду просто смотрю на него и, не отводя от него взгляда, подношу стаканчик к губам, делаю маленький глоток. Сладость обжигает рот. Кофе действительно необычно приторный, но сейчас эта сладость была уместной, как никогда. Она подходила и рисунку, и концепту этого заведения, и самому Чайльду. Нотки кокосовой стружки, переливающиеся с карамельным сиропом. Кофейная горечь и привкус марципана. – Это ахуенно, – ошалело шепчу я. Его улыбка делается ещё шире. – Я знал, что тебе понравится, – он кладет голову на свою руку, пальцами зарываясь в волосы. – Это ахуенно, Чайльд! – прям удивительно эмоционально восклицаю я. Это не свойственно мне, но всегда было свойственно с Чайльдом. С того самого момента он стал для меня фактором, идущим наперекор всем моим убеждениям и страхам. Он стал безбашенностью моей унылой жизни. С тех пор я забегал к нему на обеде почти каждый день, он делал мне бесплатный кофе даже тогда, когда я силком пихал ему купюру. Мы смеялись и перекидывались многозначительными взглядами. С ним я чувствовал тот самый духовный подъём, ставящий меня на ноги каждое утро и дающий желание идти на работу, чтобы сначала встретиться с ним в автобусе, затем посидеть часик у него в кофейне и вместе поехать домой на всё том же тёмно-зелёном автобусе, неспешно несящем нас вдоль вымокших от дождя улиц. *** В тот момент, помню, Чайльд стал моим «нет» и моим «почему?», моим проникновенным страхом и трепетом в груди. Я совсем ничего не понимал, совсем ничего не хотел. Даже отдалился от него: ссылаясь на загруженность в офисе, не заходил в кафе, в солнечную погоду выходил пораньше и шёл пешком, лишь бы не пересечься. Ночью я терзал себя литрами кофе (чёртов кофе, он напоминал мне о нём..), лишь бы не заснуть, ведь во снах приходил он. Он – Чайльд. Чайльд со своими улыбками, Чайльд со своими объятьями, Чайльд со своими поцелуями. Просыпаясь, я чувствовал такое саднящее душу разочарование, такое бесстрастие к существованию. Ведь в жизни он никогда не давал мне лишних надежд... или давал? Да, это я так думал, наблюдая за его многочисленными улыбками и подмигиваниями, читая очередную повторяющуюся записку «Скарамушу», приклеенную к стаканчику с кофе. Я никак не мог вытеснить его из головы, не мог избавиться от этого ебанутого неправильного наваждения, овладевшего моей душой. Он заполонил всё пространство моего сердца, моей квартиры, моего плейлиста, всего! Я видел Чайльда везде. Буквально. В пробегающих по улицам рыжих котах, в песнях «The Neighbourhood», постоянно играющих в кафе (а до него я вообще-то обожал эту группу!), в голубых глазах, в сочетании букв где угодно, похожих на его имя, в других людях, в цветах и запахах. Чайльд был вездесущ. Он обитал в каждой ноте, в каждом шорохе, в каждом движении.. Я чувствовал себя приворожённым. Ходил как зомби, жить не хотел. Ведь как я могу любить его? Любить парня, любить своего друга, да даже не друга, знакомого! Кошки скребли на душе, выносить этого я не мог. И в те значительно сокращённые моменты наших с ним встреч, я таял от одного его взгляда, не мог насмотреться. Так сильно хотел касаться, но знал, что нельзя. Он был для меня трясучкой в руках, слезами на глазах, сладкими сновидениями, запахом кофе и жуткой паранойей. Он был для меня, но не был моим.. *** Проходили месяцы, давно пришла весна. Я смирился, признал для себя, что я люблю Чайльда. Но мы с ним никогда не пересекали грань дозволенного, кажется, даже не разговаривали на серьёзные темы, не ходили друг к другу в гости, почти никогда не гуляли. Наши встречи по-прежнему были до безумия однотипны: автобус, кафе, автобус. Улыбка, улыбка, улыбка.. Я чувствал, как разлагаюсь изнутри от пожирающего желания признаться, произнести вслух то, что вынашивал месяцами. То, что убивало меня каждую ночь и почти каждое утро, просыпаясь от очередного ванильного сна с участием Чайльда.. Но я даже не допускал мысли о том, чтобы взаправду признаться ему в любви. Что он сделает? Ответит взаимностью? Нет.. Пидоров не любят. Он нормальный, а я пидор. То утро было холодным, таким же дождливым, как минувшей осенью, принёсшей в мою жизнь Чайльда. Символично, что в именно такой день, как был тот, когда мы впервые увиделись, Чайльд навсегда исчез из моей жизни. Жалею ли я? Нет. Скучаю? Да. Мы с ним стояли на автобусной остановке чуть поодаль друг от друга, но я так и чувствовал его прожигающий, пытливый взгляд. Меня трясло от холода. Дождь пошёл внепланово, поэтому с собой я ничего тёплого не захватил, выйдя в одной рубашке, а возвращаться было уже бессмысленно, ведь так я пропущу автобус. Совсем неожиданно я увидел протянутую ко мне руку Чайльда с его ветровкой. – На, я всё равно одет потеплее тебя, – да действительно. На нем был белый лонг и дырявый чёрный свитер поверх. Я хмурюсь, но всё же принимаю подачку и натягиваю на плечи тёмно-синюю ветровку. – Спасибо. В этот день всё вязалось совершенно не так, как мне нужно было. Какая-то путаница в документах, злой начальник, секретарша, умоляющая помочь ей с бумагами, ведь она к сыну, видите ли, не успевает. Всё никак не затихающий дождь за окном, невкусный кофе (а Чайльд бы сделал вкусный. Но к нему я тогда почему-то не пошёл), всё никак не поджигающаяся сигарета на перекуре. Каждая мелочь доводила меня до ручки и мне так сильно хотелось поскорее сбежать из этого Армагеддона офисного бытия. Сбежав, я прыгнул прямиком в лавину тепла Чайльда. Пока мы ехали домой, я бесконечно долго трещал, жалуясь на офисных планктонов с мозгом, сравнимым с грецким орешком. Чайльд смеялся и, помнится, так тактично, нежно каснулся моей ладони. Аккуратно.. Я замер, смотря на него. Неужели это.. то о чём я думаю? Сейчас? Что сейчас... мне поцеловать его? Но автобус затормозил, испортив весь момент. Ладно, не в этот раз.. или уже никогда. Мы вышли из спёртого транспорта, окунаясь в морось и холод. Я посмотрел на Чайльда и снова замер, почему он улыбается и куда смотрит? Проследив за его взглядом, я заметил светловолосую девушку ростом примерно с меня, бегущую к нам. И она плюхнулись прямо в объятья Чайльда, обвив его руками так крепко, словно пыталась придушить на месте. Он засмеялся своим заливистым смехом, взлохматил ей волосы. А я стоял поодаль, как третий лишний. – Люмин, ты приехала! – так радостно, так счастливо. И так больно. У меня в груди в тот момент. Я был почему-то будто парализован, сдвинуться с места не мог, молча наблюдая за тем, как он целует её в макушку. Когда они закончили лобызаться, он соизволил посмотреть на меня. – Скарамучча, это моя девушка, знако-.. – Знаешь, я спешу. Как-нибудь в другой раз, – холодно говорю, впихивая ему в руки его отдолженную мне с утра куртку. И просто ухожу, оставляя их обоих в замешательстве. Другой раз не наступил больше никогда. После того дня я уволился с работы и вернулся в родной город к матери. Возвращаться я не собирался категорически. Не хочется как-нибудь случайно наткнуться на них или ещё чего хуже – на их детей. И сколько бы лет не прошло, Чайльд не выходит из моей головы до сих пор. Он стал для меня той самой невозвратимой влюблённостью, флёром, жалкой фантазией, вспоминающейся тенью ночи, когда обнимаешь нелюбимую супругу, прижимая покрепче, лишь бы скрыться от собственных желаний.