Любовь, любить велящая любимым

      — Что-то наш шеф раздраконился, — шёпотом пробормотал Семён, и все присутствующие нервно закивали.       — Может, из-за весны? — осторожно предположила Юлечка, тут же стушевавшись под взглядами старших, но всё равно продолжила: — Ну, как коты…       — Нет, — на удивление твёрдо ответил Семён, хотя все остальные не сдержали веселья и заулыбались. — Ольга уже как три дня не в отпуске. Тут другое.       Юля замолчала, задумавшись. Очаровательно нахмурившись, девочка без всякого умысла спросила снова:       — Так может тётя Оля не даёт шефу?       Под всеобщий хохот Антон наконец смог позволить себе слабую улыбку. В этой общей комнате, где собирались все — от аналитиков и оперов до вахтеров и архивников — был единственный рабочий кондиционер на этаж. Так что не было удивительным, что в выдавшимся удушающе жарким май во время перерывов все собирались здесь и, вполне по-человечески, как в самом обычном офисе, сплетничали.       — Тут другое, — манерно и аристократично протянул Игнат, совсем не по-аристократически растянувшись на кафельном полу. Кто ж знал, что инкубы так сильно подвержены жаре. — Не в се… кхм, в отношениях дело, — замялся Игнат под выразительным взглядом Семёна, наставника самой младшей дозорной. И кинул такой же выразительно-страшный взгляд в сторону Антона.       Антон не любил быть в дураках. Никто не любил. Не любил, когда им манипулируют. А ещё не любил, когда человек, которого он считал самым близким из живущих без раздумий отказывается от него.       Так что да, Антон считал, что имел право обижаться. По-детски? Вполне. Но раз кое-кто не научился говорить словами через рот, что ж.       Пусть учится.

***

      Когда Ольга сидела на его коленях и обнимала за шею, они не разговаривали. Изредка она могла тихо-тихо, почти неслышно, напевать. Даже когда их пятнадцатиминутные сеансы обнимашек раз в неделю превратились в получасовые и случались всё чаще, они молчали.       Так что внезапный вопрос спустя месяц их обновленного расписания застал полусонного Антона врасплох:       — Ты же понимаешь, что так продолжаться не может? — скучающе протянула Ольга, играясь с чужими волосами.       — Что? — хрипло спросил Антон, вытаскивая себя из полусонного транса. Привыкший к тишине, когда можно было расслабиться, он сейчас больше походил на взъерошенного воробушка. Успокаивало лишь то, что Ольга выглядела не лучше, разомлевшая от связи.       — Я про тебя и Борю, — ответила она, и Городецкий тут же напрягся, теряя всё спокойствие. — Вам же плохо друг без друга.       Антон скрипнул зубами, в раздражении прикрыв глаза. От одного этого имени, ставшего за последний месяц запретным, у Городецкого затуманилась голова.       — Мне не плохо, — монотонно заявил Антон, а после мстительно добавил: — А он сам виноват.       Ольга вздохнула и отодвинулась так, чтобы видеть чужое лицо. И вгляделась так, как умеют только женщины, отчего Антону стало беспричинно стыдно.       — Антош, ну ты же сам всё понимаешь, — проводя кончиками пальцев по антоновой шее, Ольга выглядела задумчивой, словно вовсе и не была прямо сейчас здесь, в подвале Дозора, в одной из свободных комнат.       — Не понимаю, — бесхитростно ответил Городецкий, откинувшись. Вглядываясь в потолок, он пытался абстрагироваться от прикосновений Великой. — Был же он столько веков без гида.       Ольга напряглась. Антон, по инерции, тоже.       — Ты не знаешь? — задохнувшись от возмущения спросила Великая, бодро подскакивая с его колен и начиная расхаживать по комнате. Весь свет был приглушен, а на столике тлела свеча с благовониями, и оттого отбрасываемая разъяренной Ольгой тень казалась, жила своей жизнью. — Да я!.. да он у меня получит!       С полным ощущеним, что сейчас Великая попросту сорвется и побежит прямо в кабинет начальства, остатив Городецкого с носом, Антон поднялся с дивана, аккуратно хватая Ольгу за плечо, останавливая.       — Спокойно, нельзя злиться сразу после установления связи, — тихо и, как надеялся Антон, убедительно заговорил он, пытаясь одновременно дозваться до чужого разума и выманить подробности. — Чего я не знаю?       Ольга тяжело вздохнула, теряя всю спесь и помассировала виски как при головной боли. И уже куда ровно сказала:       — На трезвую о таком не говорят. Наливай!

***

      Идя по коридору в кабинет начальства, Антон очень жалел, что позволил Ольге себя протрезвить. Пьяная уверенность была куда сильнее и убедительней, чем трезвая, которая таяла с каждой секундой. Но было кое-что ещё, что заставляло Антона не возвращаться в подвал к Ольге и водке.       Злость.       И именно она сейчас побудила распахнуть дверь и влететь в кабинет, зло сверкая глазами, и только сила воли заставляла не запускать настоящие молнии.       — Вы — идиот! — воскликнул Антон, возникая перед массивным столом из тёмного дуба, за которым сидел шеф, разбирая бумаги, и хлопнул ладонями по столу.       Гесер вопросительно поднял бровь, глядя на раскрасневшегося и тяжело дышащего Городецкого, выглядещего так, словно только поднялся с постели.       Откинувшись в кресле и сложив руки на животе, Гесер с ленцой поинтересовался:       — И к этому выводу ты пришёл после общения с Ольгой? — и, поморщившись, куда тише добавил: — Вы плохо друг на друга влияете.       — Нет! То есть да, но нет! — с раздражением ответил Антон, и нагло уселся на стол, возвышаясь над шефом, который лишь приподнял бровь, но ничего не сказал.       Выдохнув, Антон поджал губы и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Гесер молчал, позволяя — и оттого складывалось нехорошее предчувствие, перекрывающее даже праведный гнев.       Поерзав на столе так, чтобы найти удобное положение в этой кипе бумаг и мелочевки, перед этим свалив несколько странных предметов, Антон откашлялся и открыл глаза, готовый начать лекцию. Но все слова застряли в горле, когда он встретился взглядом с бывшим наставником.       Грозовое небо — вот лучшее определение. Оно не несёт угрозы, но несёт в себе предчувствие чего-то, что человек не может контролировать.       Антон сглотнул и беря последние крупицы уверенности и гнева, спросил:       — Почему вы не говорили, что каждый ваш гид до меня после связи умирал?       Тишину кабинета прерывает лишь легкий треск, похожий на электрический. Сила всего Дозора сосредоточена здесь, и концентрация заклинаний огромна.       Гесер смотрит прямо на Антона, выглядя невозмутимым, даже равнодушным к происходящему. Не знай Антон лучше, вовсе бы решил, что его не расслышали.       Но краткое движение пальцев рук, сплетенных меж собой говорят лучше слов.       — Если бы знал, чтобы тебе это дало? — наконец спрашивает Гесер, и Антон резко выдыхает. Сам не заметил, как задержал дыхание.       В груди поднимается буря. Он проходил курсы гидов давно и очень поверхностно, и никогда не вписывался в их стереотипное поведение. Но сейчас Городецкий едва может сдержать желание рукоприкладства по отношению к эсперу, пренебрегающего своим здоровьем.       — Да то, что не позволил бы месяц сидеть без гида после резкого разрыва! — кричит Антон, уже не пытаясь сдерживать. — Неужели гордость настолько дороже вашей собственной жизни? Неужели вам настолько наплевать на меня?       Я не выдержу вашей смерти, — не говорит Антон, но он знает шефа достаточно, чтобы понимать, когда его мысли будут прочитаны.       Наконец Гесер, до этого больше напоминающий горный хребет — такой же древний и неподвижный — отмирает и со вздохом проводил ладонями по осунувшемуся лицу. Только сейчас Антон заметил, как побледнел его шеф за последний месяц.       Гесер долго молчит, развалившись в своём кресле. И когда Антон уже начал всерьез рассматривать вариант с тем, что его попросту игнорируют, Пресветлый говорит то, от чего Антон едва не падает со стола от шока:       — Прости, — положив ладонь на лоб говорит Гесер, бесцельно глядя в потолок. — Это было…       Замолкает. И Антон сам не знает, чего хочет услышать. Одного этого «прости» достаточно, чтобы все обидные слова и злость исчезли так, словно их и не было. Антон прикрывает глаза, сгорбившая спину и ложа локти на бедра.       — Вы — мудак, — и, пока есть силы, пока горло не пережимает так сильно, говорит: — Ненавижу вас. И люблю тоже. Почему вы не понимаете? У меня душа болит, — говорит Антон и сам застывает.       Гесер усмехается.       — Душа болит, говоришь?       И встаёт, ставя руки на стол, огораживая — возвышаясь — над Антоном. Над поникшим, разбитым Антоном, утопающем в своём стыде и смотрящим на Гесера как молящийся на божество.       Но последователь не знает, что божество благословило его и создало то, над чем само власть не имеет.       Гесер хотел причаститься на образ Антона Городецкого, невозможного Иного, притягивающего к себе силой, природу которой не мог понять никто.       Любовь? Великие не способны на неё, но если надо было выбрать наиближайшее понятие чувства, что вызывал Антон… то пусть будет так.       — Люблю, — прошептал Гесер и не контролируя собственные руки обхватил голову Антона и прижался в поцелуе.       Светлые не могут лгать. Даже самим себе.       Антон вскрикнул, и внезапно вся гамма чувств и ощущений ударила по сознанию. Он внезапно понял, что плакал, что его трясло и что сказал Пресветлый.       Понял, что его молитвы были услышаны — всегда были слышны. Понял, что его попытки ухода — лишь фикция. Божества никогда не отказываются от своих жрецов.       И ещё понял, что теряет сознание.

***

      С ощущением почти дежавю Антон открыл глаза, встречаясь взглядами со сразу двумя Великими, склонившимися над ним и тихо ругающимися.       — Да если бы не я, чтобы ты делал? — как кошка прошипела Ольга, но при этом нежно поглаживая дезориентированного Городецкого по голове.       В своей обычной невозмутимой манере Пресветлый ответил:       — Все было бы так же.       — Закончилось бы также, — поправила Ольга и уже тише, будто кто-то её не смог бы услышать, зло спросила: — Ты бы просто-напросто похитил!       Антон напрягся. Гесер уже раздраженно ответил:       — Не похитил, — Антон расслабился. — Просто убедил.       Антон снова напрягся, подозревая подвох. Ольга фыркнула, но пальцы её всё так же медленно водили по волосам Городецкого, будто успокаивая непослушного котёнка.       — Убедил? — она язвительно склонила голову. — Ты бы взял его за шиворот, вынес за пределы Москвы и объяснил «на пальцах», почему у него нет выбора. Как в семнадцатом веке со мной, помнишь?       Гесер слегка прищурился. В его взгляде промелькнуло что-то древнее и холодное, но голос остался ровным:       — Если бы это было необходимо — да. Но Антон сам достаточно умён, чтобы сделать правильные выводы.       Городецкий почувствовал, как по спине пробежал лёгкий холодок.       — То есть всё равно похитил бы, — Ольга торжествующе поджала губы.       — Всё равно спас бы, — поправил Гесер и будто со смущением добавил: — Спасли друг друга.       Ольга закатила глаза и наконец посмотрела на Антона, цвет лица которого больше напоминал мел. Во всегда строгих и хитрых глазах мелькнула теплота и искреннее беспокойство, отчего едва пришедший в себя Городецкий подумал, что теперь у него только слуховые, но и визуальные галлюцинации.       — Как ты себя чувствуешь? — с тревогой в голосе спросила Ольга, а после кинула на сидящего рядом Пресветлого испепеляющий взгляд. — Этот идиот едва ли задумался, что после недавней связи со мной как резкий контакт после долгого перерыва скажется на гиде!       У Гесера заиграли желваки, а в глазах вспыхнуло раздражение, но молчал, принимая обвинения.       Наконец осознавший реальность происходящего Антон хрипло отозвался:       — Да нормально. Это, скорее, от шока…       И замолкнул, и лицо приобрело свекольно-красный оттенок.       Сидящие вокруг него Великие усмехнулись и посмотрели с таким пониманием, что вогнали Городецкого в ещё большую краску.       — Ну, я домой тогда? — слабо проговорил Антон, садясь на кровати и смотря куда угодно, только не на начальство. Слишком много событий и впечатлений давили на него и требовали анализа и выхода. В случае Городецкого — пьянки.       — Я довезу, — тут же ответил Пресветлый, касаясь чужого плеча и ненавязчиво останавливая от любого дальнейшего резкого движения.       Ольга фыркнула, смотря на того не то с презрением, не то с беспокойством. Хотя в её случае Антон бы не удивился, совмести она эти два чувства в одно.       Так почему тогда так тревожно? — размышлял Антон, не замечая чужих гляделок. Почему его не покидает ощущение ошибки, стоящей ему годы?       Что ж, время покажет. А пока ему предстояло разбираться с идиотами-эсперами, думающими о себе невесть что.       Работы на года.