двадцатое октября

омск. 20 октября 1989 года. поздний вечер.

***

квартира на осминина провоняла перегаром, сигаретами и праздничным хмелём. особенно в кухне. там тусклая лампа под потолком, столетняя скатерть с жирными пятнами, остатки самогона в банке, пустая бутылка столичной водяры и вторая, недопитая, рядом с ней. солёные огурцы в миске, хлеб чёрствый уже, селёдка скукоженная, но всё равно вкусная в таком виде и в таком месте. на подоконнике запотевшее окно и тарелка с окурками. Костя Рябинов, виновник торжества, сидел, привалившись плечом к стене, с рюмкой в руке. глаза маслянисто блестят, улыбка растянулась до ушей, а щека подрагивает от навязчивого хихиканья. смущён и радостен, пьяный аж по залихватски. весь аж запунцовел, галстук уже снял, рубашка наполовину расстёгнута, волосы слиплись на лбу... лепота да и только. — хе-хе-хе... Игорюня, — прохрипел он, разлив себе ещё. — за тебя, нах... мой дорогой друг... тьфу ты, брат... да кто ж ты мне вообще, скажи? хряпнул, тут же сморщившись. ызял огурец, откусил и зажмурился: — гы! зашло! прям в душ-шонку, епты... игорь напротив сидел. молчал, подперев щеку кулаком, водил взглядом по скатерти. лицо у него чуть хмурое, как всегда, сдержанное. тени от скул, а под глазами уже как пару дней синеватая вмятина. уже не пьёт, видно сам понял, шо перебрал. курит он. сигаретка в руке почти прогорела, пепел навис и готов упасть. — Кость, ты за вечер раз пятнадцать тост сказал. чё ты ещё выпить-то пытаешься, а? Костя не ответил, да и че ему отвечать то... пропел что-то невнятное, потянулся к краю стола, зацепился локтем. правда, чуть не опрокинул всё, ну и на том спасибо. потом тяжело поднялся. — ща... подожди... ща, ща, ща... — гнусаво пробормотал он, шатаясь, как корабль на шторме. и вот таким вот шагом, чуть ли не вповалку, дошёл он к Игорю. вцепился в его плечи крепко, наклонился, ткнулся носом прямо в летовскую, чистую(!) макушку. — звёздочка... ослепительная моя, понимаешь, вот… вот сияешь ты, а я.. я ж слепну, нахуй. Игорёк только прикрыл зенки, вздохнул протяжно, смахнул пепел. рукою нашарил Костин курчавый, немного потный затылок, притянул поближе, носом своим длиннющим ткнулся куда-то в чисто выбритый подбородок. — ...ты чё, на лирику подсел?.. — выдохнул тихо. — да какая разница, Игорёк? это ж этот, как его.. Лямур! Романтика-а! — протянул Костя, потом резко выпрямился, взмахнул руками и сдделал хилый шажок назад. — ща я тебе спляшу, наху... и вот так пошел он, шатаясь, вприсядку, напевая себе под нос что-то своё, непонятное всем, кроме самого Кузи. в какой-то момент он даже поскользнулся, чуть не наебнулся, схватился за табуретку. отдышался, присвистнул. хулыбнулся пьяно, расплывчато. в конце концов оглянулся на Игоря, глянул на него с теплейшей улыбкой. — люблю тебя, наху, понял? люблю, как... как водку люблю. только тебя -больше! — выпалил он и хлопнул себя по груди. тут же подошёл снова, обнял Егорку одной рукой за шею, а другой стал его щекотать в бок. да так неловко, но зато с настойчивостью алкаша. — айда! айда улыбнись! чё ж ты сидишь то, как погребальная свеча? день рождения у меня! дай мне радости, а! — да убери ты руки, блядь! — Игорь замотал головой, едва сдерживая смех. не особо получалось, ну и хуй с ним. — ты же знаешь, я щекоток-АЙ!-не выношу!. — знаю! знаю! потому и щекочу! — хохотнул Кузя и уткнулся лбом в его плечо, наконец прекратив "пытку". — усё знаю... и шо ты котов любишь, и шо спишь на боку... Летов замолчал, выдохнул. в конце то концов адумался: действительно ведь. все Костя знает. обо всем думает. Ишь какой, даже придраться не к чему... Егор медленно положил руку Кузе на спину. Ощутил узловатыми ладонями ткань его старого пиджачка, вдохнул носом запах курчавых, черновых Костиных волос. похлопал его ладонью, будто укачивая. — порознь нас разъебёт, — прошептал Рябинов, уже полусонно. — как стекло... он медленно, по коленям и стулу сполз на пол, обнял Игоря за ноги, уткнулся лбом в его колени. мычал что-то невнятное, пьяное, но доброе. прижимался. рюмка осталась на столе, огурцы забылись. только тихо тикали часы над дверью, и мерцал огонёк затлевающей сигареты в пепельнице. — ну чё, именинник... всё, спать пора, — сказал Летов наконец, устало усмехнувшись. ему и самому не помешало бы, он и сам не самый трезвый.