Таков наш рок, что вилами в бок
30 августа 2025 г., 20:00
Две недели назад.
В кабинете стоял полумрак. Солнечные лучи остервенело бились о плотное полотно рулонных штор, но внутрь проникнуть не могли. Шкафы, ломившиеся от многочисленных папок и бумаг, громоздились вдоль стены и грозились в любой момент обрушиться всем своим весом на бедного кузнечика, которым ощущал себя Слава.
— Я никуда не поеду! — твёрдо отчеканил он, пытаясь подражать отцу, но чувствовал, что всё равно звучит как капризный ребёнок.
И Лев Семёнович, неохотно оторвавшийся от бумаг, тоже это понимал. Он поднял голову и смерил сына фирменным пронизывающим взглядом сквозь фотохромные линзы очков. Лицо его, казалось, оставалось безэмоционально, но что-то словно неуловимо менялось в чертах. Лёгкая полуулыбка, вечно липшая к нему, стекала, как стекает грязь по лобовому стеклу машины. Серые глаза на расслабленном лице становились чужеродными, а оттого пугающими. Он смотрел так, как смотрят на лягушку, которую собираются препарировать, и дрожь прошибала даже самых толстокожих. Лев Семёнович не зря закончил медицинский, пусть врачом и не стал, удачно уйдя в бизнес. Славе пришлось взять над собой усилие, чтобы с достоинством выдержать взгляд отца. Пружина внутри него напряглась, и капли пота выступили на висках, но ни одна мышца на лице не дрогнула. Ровно до момента, когда Лев Семёнович показательно отложил ручку и принял свою излюбленную позу: руки на столе сцеплены в замок, опора на локти, корпус вперёд по направлению к собеседнику.
— Поедешь, — голос звучал спокойно, но Славе показалось, что он получил хорошую затрещину, хотя отец никогда его не бил. — Если не хочешь остаться без денег и машины.
— Ты ограничил мне доступ к счёту? — не сдержался он и вцепился в край стола, но, наткнувшись на вопросительно вздёрнутую бровь отца, устыдился своей вспыльчивости и отступил.
Лев Семёнович был флегматиком: спокойным, сдержанным и невозмутимым. Что порой раздражало до зубовного скрежета. Решения он принимал медленно, но вдумчиво. Поэтому, наверное, и смог добиться всего того, что имел. Маленький Слава души не чаял в отце и пытался заполучить его похвалу. Любил сидеть на коленях, когда тот работал в кабинете, и старательно выводить на листочке каракули, представляя себя на его месте. Он не понимал, зачем писать бумаги, но дедушка говорил, что это очень важно и серьезно. Слава дедушке верил.
Годы шли, интерес к работе отца угасал, а желание добиться его одобрения — нет. Но ни усердная учёба, ни старания в медицинском, ни работа над собой не приблизили его к цели. Лев Семёнович оставался сдержанным. Даже в проявлении чувств. А внутренний холерик, доставшийся Славе от мамы, только отдалял его. Слава любил маму, но ненавидел темперамент, который передался ему по наследству. Дедушка по-доброму смеялся над ним и с мягкой полуулыбкой, никогда не сходившей с лица, утверждал, что они гордятся им. Все. И даже отец. Слава дедушке не верил. И до сих пор не мог себе это простить.
— Не ограничивал, — пояснил Лев Семёнович, дождавшись, когда сын возьмёт себя в руки и будет готов его слушатть. — Просто установил лимиты. Ключи от машины тоже пока будут у меня.
— Ты не можешь так поступить, — процедил Слава, сжав кулаки.
К чёрту деньги, он сможет найти работу, но машина. Она была подарком дедушки и единственным, что радовало его в последнее время. Гонки по пустынным ночным трассам — время, когда он вновь чувствовал, что жил, а не бессмысленно существовал. Отец не мог лишить его последней радости.
— Могу и поступаю, — наставительно ответил Лев Семёнович, кивнув головой, словно соглашался сам с собой. — Тебе скоро третий десяток, а ты сидишь у нас на шее. Не совестно? Пора и честь знать. Я тебя люблю, поэтому выгонять из дома и бросать на произвол судьбы не буду.
— Но именно это и делаешь!
Слава замолчал под пронизывающим взглядом, не справившись с моральным давлением. Власть была в руках отца. И он был вынужден принимать её.
— Отнюдь. Я позволяю тебе адаптироваться. Начнёшь путь к независимой жизни постепенно. Смена в лагере — то, что нужно, чтобы размяться.
— Ты просто издеваешься! — закричал Слава, потеряв остатки контроля. — Какой лагерь? Если я тебе надоел, то просто скажи. Я уйду.
— И куда же?
— Тебя это волновать не должно. Главное, что ты не должен распоряжаться моей жизнью и отправлять к чёрту на кулички, в какой-то лагерь. Я уже работал по профессии, мне не понравилось.
— А что же тебе нравится?
— Ничего. В этом-то и дело. И манипулировать мной не надо! Я никуда не поеду.
Лев Семёнович выдержал паузу, но продолжения не последовало. Слава выпустил пар и теперь стоял распалённый, как подросток, переживающий кризис. Но Лев Семёнович знал, что сын уже не подросток, а вот кризис имел место быть. Причём затянувшийся.
— Сдуй пыль со своего диплома и докажи, что вообще на что-то способен. Иначе я не вижу причин для гордости, которую испытывал твой дедушка.
Слава дёрнулся, как от удара, и посмотрел так, что пришла очередь Льва Семёновича сдерживать внутреннюю дрожь. Сын напомнил ему жену, которая однажды отвесила хорошую пощёчину сразу после того, как одарила таким взглядом. Слава его, конечно, не ударит, но ощущение неприятное. Он отдавал себе отчёт в том, что поступил жестоко. Возможно, даже слишком. Но у него не оставалось выбора. Последняя попытка растормошить сына. Если она провалится, то Лев Семёнович никогда себе не простит.
Гляделки были недолгими, но напряжёнными. Никто не хотел уступать. Слава отступил первым. Не сдался, а принял правила игры. Лев Семёнович понял это по холодной решительности, отразившейся не только в его глазах, а во всей позе. Взгляд на мгновение помутился, и он увидел напротив самого себя. Пришлось моргнуть, чтобы согнать видение. Перед ним снова стоял сын, похожий на него и внешне, и чем-то внутренне. Но Слава никогда не будет им.
Льву Семёновичу понадобилось время, чтобы понять это и принять.
Слава в последний раз бросил на него взгляд, развернулся на пятках и вышел из кабинета. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, и одновременно с ним Лев Семёнович отпустил себя, устало откинувшись на спинку кресла.
— Где я совершил ошибку? — негромко спросил он у фотографии собственного отца, но тот не ответил, всё так же мягко улыбаясь со стены.
***
Неделю назад. Дверь громко хлопнула, выпустив Олю из аудитории. Она, поправив светлые кудри, неспешно двинулась по коридору, цокая каблучками и приветствуя преподавателей лёгкой улыбкой, которая пропала с лица, стоило ей свернуть за угол. Оля остановилась в закутке у туалета и раздражённо топнула ногой. Постояла, с силой сжимая лямку сумочки, и снова топнула. Цокот каблука эхом отдался от стен, и она сдержалась, чтобы не крикнуть от распирающей её злости. Словно в насмешку зазвонил телефон, и Оля скривилась, как от кислого лимона, увидев звонившего. Как не вовремя. Она ещё не успокоилась и не придумала, как сообщить новость. Но проигнорировать звонок Оля не могла. Станислав будет дуться и ворчать. — Стас, наша поездка откладывается, — заявила она, не дав молодому человеку поздороваться. Их летний отдых срывался уже не в первый раз, причём из-за неё. Стас сильно злился и расстраивался, поэтому Оля клятвенно обещала, что в этом году не променяет его на учёбу. Но всё повторялось, и она представляла реакцию Стаса. — Что на этот раз? — недовольство в его голосе взбесило её ещё больше. — Грымза согласилась закрыть мне экзамен, только если я поеду на летнюю практику вожатой в лагерь, — процедила Оля. — Она сама активистка и студентов науськивает. — И ты согласилась? — А что мне оставалось? Это был последний экзамен. Я не хочу со стипендии слететь. — А обо мне ты подумала? Оля задохнулась от возмущения, не сразу найдясь с ответом. Это был любимый аргумент Стаса, который всегда срабатывал, но в этот раз память услужливо напомнила, чем ей обходятся отношения. Ради него она начала вставать раньше на несколько часов, чтобы успеть сделать укладку, потому что Стасу нравились её кудри. Уволилась из кофейни, чтобы проводить с ним больше времени. Оставила прогулки с подругами, посвятив себя готовке блюд, которые сама не любила. Отдала кота, потому что Стасу не нравилась шерсть по всей квартире, хотя Оля тщательно всё убирала. Но самое главное: бросила студенческий театр, по которому очень скучала. Это были мелочи, но именно из них складывалась её жизнь. Временами Оля задумывалась, а почему вообще терпит эти лишения, но Стас приносил ей цветы, приглашал ужинать в рестораны и так красиво говорил о своих чувствах, что её филологическое сердце трепетало. К тому же ей управляло отчаянное желание доказать матери, что она ошибается на её счёт, поэтому Оля всеми возможными способами демонстрировала, как хорошо складывается её жизнь. — Прости, но я правда не могла иначе, — уже значительно спокойнее выдохнула она. — Ты знаешь, как для меня важна учёба. — Да, конечно, — пренебрежение в его голосе вновь разожгло в ней злость. — Иначе твоя мамаша так и будет считать тебя никчёмной. Я помню. Скажи, Оль, а ты любишь меня? — Да, — твёрдо ответила она. — А мне кажется, что я всего лишь инструмент для достижения твоей цели. Докажи, что это не так. Выбирай: или я, или лагерь. Он отключился, а Оля так и осталась стоять с телефоном у уха, серьёзно задумавшись. В своих чувствах она не сомневалась, а вот Стас в его заставил усомниться. И сильно. Любовь — это всегда жертва. И Оля принесла свою. А Стас? Чем жертвовал он? Оля с детства терпеть не могла, когда ей манипулировали, и всегда делала назло. Упрямства, доставшегося от матери, ей было не занимать. И Стасу за годы, что они были вместе, следовало это понять.***
Два дня назад. Природа в начале лета буйствовала. Дождь лил плотной, почти беспросветной стеной. Окружающее пространство было не видно даже на расстоянии вытянутой руки. Ветер клонил к земле деревья и отрывал всё, что было плохо прикручено, приклеено, привязано. Территория детского оздоровительного лагеря почти полностью утонула в сером полотне. Только старая усадьба, как в плохом фильме ужасов, выделялась чёрным пятном, и массивная деревянная арка с выцветшими, но всё ещё величественными буквами, складывавшимися в необычное для такого стиля «Светлячок», высилась на въезде. Деревянные половицы под ногами протяжно стонали, предупреждая о своей древности и готовности обвалиться в любое мгновение. Остатки изъеденной мышами мебели скрипели, клацали от сквозняка полуотвалившимися дверцами и шуршали грызунами. Окна свистели пронизывающим ветром, цеплявшимся за клыки давно побитых стёкол. Дрожащие лучи фонарей блуждали по интерьерным развалинам прошлого, печально осматривая то, что некогда было уютной гостиной. Артём неприязненно, но внимательно осмотрел дыру в полу второго этажа, где ранее под половицами, по словам Богдана, находился тайник, и осторожно направил луч вниз. Тот пробежался по куче обломков. — Послал же Бог брата, — вздохнул он. — Тоже мне святоша нашёлся, — проворчал Богдан. — Награбленное искать помогает. — Красть я тебя не заставлял. А деньги лишними не бывают. Сам знаешь. Нельзя было предупредить, где ты тайник устроил? Или боялся, что я всё себе заберу? — В таком случае я бы не стал говорить тебе теперь, — отозвался Богдан, и Артём понял, что у него нет причин ему не доверять. Братьями они были не то чтобы дружными, но и не враждовали. Разница в восемь лет не могла не повлиять на их взаимоотношения. С родителями им тоже не сильно повезло. Родного отца Артём не видел даже на фотографиях, с отчимом отношения у него не сложились, а мать после рождения второго ребёнка практически забыла про него. Но очередной развод, и Богдан тоже стал для неё обузой. Она не теряла надежды устроить личную жизнь, а дети мешали, поэтому на каникулы их ссылали к бабке в деревню или в лагерь. Артём сбежал, как только ему стукнуло восемнадцать, отучился, сумел стать директором детского оздоровительного лагеря «Светлячок» и неплохо жил, не интересуясь жизнью своего семейства, поэтому о судимости брата узнал случайно. Даже пару раз навещал его. И не сильно удивился, когда тот, освободившись, заглянул в гости. Артём был не против приютить его на время, но Богдану это было не нужно. Его интересовала часть награбленного, которую он успел спрятать в усадьбе на территории лагеря. Артём на своём посту не бедствовал, но отказываться от доли, предложенной братом за помощь, не собирался. Проблема возникла там, где они не ждали. Старая усадьба рушилась буквально на глазах. Пол большей части второго этажа просто обвалился, поэтому вероятность, что искомые ими драгоценности затерялись где-то под грудами обломков, была слишком велика. — Тихо! — внезапно приказал Артём. — Гаси фонарь! — Ты чего? — Ходит кто-то. — Да кто здесь может быть? Это дождь или ветер железку какую качает. Здание на соплях держится. Вот-вот рухнет. Артём выглянул в окно. — Игорёк мог свет увидеть, — с явным раздражением процедил он, осматривая двор. — Это ещё кто? Сторож? — Художественный руководитель. Игорь Васильевич. — Тебе не всё равно? Ты ж главный. — Главный, — признал Артём, никого не увидев, и немного успокоился. — Но финансирование нам постоянно выбивает именно Игорёк. Он просто повёрнут на всей этой мишуре: конкурсах, выставках, соревнованиях, — презрительно выплюнул он. — По его инициативе наш лагерь всегда где-нибудь участвует. Даже перед губернатором отметился, и нам построили волейбольную площадку. Народу сразу стало больше. — На кой-чёрт его попрёт в эту развалюху? Ещё среди ночи и в такую погоду, — хохотнул Богдан, показав золотой зуб, и вновь зажёг фонарь. — Дети очень любопытны, — недовольно протянул Артём, тоже включив фонарь. — Им тут будто мёдом намазано. Каждую смену лезут во все щели, как тараканы. А Игорёк периодически ловит недоумков. Даже легенду про Белую Даму сочинил. — У нас в лагере похожая страшилка была, — ухмыльнулся Богдан. — Помнишь? Женщина в белом, которая в окна по ночам стучит и нарушителей ловит. — Помню, — коротко отозвался Артём, позволив себе усмешку. — Но Игорёк додельный шибко. Ему на глаза лишний раз лучше не попадаться. — Боишься, что он узнает о том, сколько на самом деле выделяется денег на лагерь, — хмыкнул Богдан. — И поймет, куда уходит их небольшая часть. Ответить Артём не успел. Из соседней комнаты раздался стук. Они переглянулись и, не сговариваясь, погасили фонари. Стараясь не шуметь мусором под ногами, двинулись на звук, но помещение было пусто. Стук донёсся из противоположной комнаты. Будто кто-то бил костяшками по стеклу. — Либо ветки дерева, либо мелочь опять шныряет, — раздражённо прошептал Артём. — Может, тайник давно дети нашли и прикарманили. — Не каркай, — рыкнул Богдан. — Не додумались бы они. — Тогда где? — возмутился Артём, и одновременно с ним из коридора послышались быстрые шаги, будто кто-то бегал. — Молокососы, — проворчал Богдан, тем не менее почувствовав пробравшую тело дрожь. — Идём отсюда, — просипел Артём. — Вернёмся, когда точно будем знать, что здесь никого. Богдану показалось, что брат боролся с дрожью в голосе и слишком уж торопился, но заострять на этом внимание не стал. Ему и самому было неуютно. Шаги зазвучали совсем близко, и они поспешили покинуть особняк. Им и правда стоило подготовиться тщательнее. Свидетели были ни к чему. И шаги, и стуки точно принадлежали подросткам. По крайней мере, Богдан себя в этом убеждал.***
Несколько часов назад. В автобусе было душно. Забитый до отказа детьми, он наполнился мерным гулом, сравнимым с жужжаньем в пчелином улье, и сопровождающая оставила свои попытки создать тишину. Опытный водитель громче включил радио, игнорируя все другие фоновые шумы. Люба, сидевшая у прохода, мирно читала книжку, удачно прикрывая Аньку, боровшуюся с Машей. Почти половину пути они вели себя удивительно спокойно, а потом у Маши разрядился телефон, и больше ничего не удерживало её на месте. Их троица удобно устроилась в хвосте автобуса, где смогла оккупировать сразу четыре места. Люба привычно изъявила желание сесть с Анькой, которую она любезно пустила к окну, зная, что подруга всю дорогу будет щёлкать фотоаппаратом и не будет мешать ей. А чересчур активную Машу они отправили на сиденья позади вместе с рюкзаками. Только Аня вновь не рассталась со своей сумкой через плечо, устроив её на коленях. Люба уже успела поверить в то, что впервые сможет насладиться дорогой, когда телефон Маши издал предсмертный сигнал и испустил электронный дух. У Ани всегда имелся при себе портативный аккумулятор, но просто попросить Маша считала слишком скучным занятием, поэтому дёрнула Аню за одну из косичек. Потом за другую. Но Анька, дружившая с Машей с детского сада, проявляла чудеса терпения, пока не получила бутылкой по макушке. Анька вспыхивала, как сухое сено от искорки: мгновенно. И так же быстро успокаивалась. Но Маше нравилось выводить Аню из себя, а та пока не научилась с этим бороться. Люба долго терпела копошение у себя под боком, услужливо держала дорогой Аньке фотоаппарат, пока она пыталась стукнуть Машу своим блокнотом и при этом не свернуть шею, игнорировала звучавшие над ухом препирательства, но вырванная из рук книга, которой Аня в итоге огрела Машу, стала последней каплей её безграничного терпения. — Если вы сейчас же не угомонитесь, — пригрозила Люба, и подруги мгновенно притихли, вернув ей книгу и чинно усевшись на свои места, словно ничего и не было. Любаня была полноватой, а оттого медлительной и беспокойной. Она переживала из-за всего: контрольных, заморозков, жары, чрезмерных осадков, плохих примет, неожиданностей в планах на день. Казалось удивительным, что девочка вроде неё дружила с такими непоседами. Но именно Люба была их здравым смыслом и тормозом перед обрывом. Она умела как настоять на своём в нужный момент, так и поддержать подруг, если только они не собирались лезть в неприятности. Впрочем, Любаня покорно следовала за ними и в огонь, и в воду, и в другой конец города воровать зелёную антоновку, потому что Анька и Маша всегда звали её с собой, невзирая на неспешность и неповоротливость. Сама она долгое время казалась себе скучной: занудой в очках, которая дружит только с книжкой. А подруги считали её интересной и начитанной собеседницей, с которой можно поговорить по душам и попросить совет. — Анька! — Маша не высидела спокойно и двух минут, потянув руку к косичке подруги, но Любаня легко шлёпнула её по ладони, предотвращая пакость. — Анька, сознавайся, чего ты так вцепилась в этот лагерь? Ты ж их терпеть не можешь. Аня её проигнорировала, увлечённо смотря в окно, но Люба, которую тоже интересовал этот вопрос, закрыла книгу, обратив внимание на подругу. Общительная и дружелюбная Аня была душа любой компании. Она с лёгкостью заводила новые знакомства и вливалась в компании так, словно всегда была их частью. Аня горела идеями и искала яркие впечатления, буквально выжимая их из каждого дня, как воду из тряпки. Иногда Любе казалось, что такие, как Аня, организовывают революции, потому что подруга была главной заводилой. Загоревшись сама, она вдохновляла на действия других. Иначе не объяснить, как раз за разом они с Машей шли за ней по лезвию ножа. Но как ни парадоксально, детские лагеря Аня на дух не переносила. В отличие от Маши, которая каждое лето практически жила в спортивных лагерях. Аня после первой и единственной смены категорически отказалась от такого времяпрепровождения, все три месяца предпочитая отсиживаться в собственной комнате. Люба считала, что у Ани просто садилась батарейка. Общаясь с другими, она растрачивала все свои моральные ресурсы, и ей требовалось время на одиночество, чтобы набраться сил. Раньше Люба завидовала Ане, желая также гореть. Хотя бы немного. Но, видя последствия таких вспышек экстраверсии, тихо радовалась стабильности. Это Анька жила так, словно на Землю в любой момент мог упасть метеорит, поэтому надо успеть испытать как можно больше эмоций. Люба же эфемерный метеорит в свои планы пока не включала, предполагая, что при его появлении на горизонте сможет освободить в графике минут пятнадцать на всеобщий апокалипсис. Маша о метеорите не думала вовсе. На неё чего только не падало: мяч футбольный, волейбольный, теннисный, мяч для регби, воланчик, баскетбольное кольцо, шведская стенка. В общем, метеориты Машу сами боялись, поэтому к Земле старались не приближаться. Вдруг она за ракетку возьмётся и отфутболит их в другую солнечную систему. — Анька, не томи! — не успокаивалась Маша. — Правда, Ань, что тебя так привлекло в этом «Светлячке»? — поддержала Люба. — Привлекло — это мягко сказано! — воскликнула Маша, неаккуратно хлебнув воды из бутылки, которую везде носила с собой, перекинув через плечо прикрепленный к ней специальный ремешок. — Она вцепилась в этот конкурс, как моя собака в кусок мяса. Не оторвать. Даже пожертвовала пятёркой по физике в четверти. В «Светлячке» должен обитать как минимум упырь. — Не водятся они там, — пробурчала Анька, явно недовольная тем, что была затронута причина их поездки, и подцепила ногтем край цветного пластыря, которыми были обклеены пальцы левой руки, пострадавшие во время готовки завтрака. Путёвки на троих в лагерь «Светлячок» являлись наградой творческого конкурса, в котором Аня приняла участие сразу в нескольких номинациях. Она так отчаянно желала победить, что забросила в конце года учёбу. Люба с Машей не понаслышке знали об Анькином неуёмном энтузиазме и умении добиваться поставленных целей, но проявленное подругой рвение обеспокоило даже их. Аня интересовалась мистикой и мифологией, и фотоаппарат с собой всегда носила для того, чтобы сделать хорошие снимки какого-нибудь нечто, что могло ей повстречаться. Они посетили не одно заброшенное здание и даже проникли в педагогический институт, чтобы поохотиться на призрака, который жил там согласно легенде. Пусть и не преуспели. Они с Машей не сильно верили в мистику, но Анькины увлечения поддерживали, считая это своеобразной игрой. Ничего заведомого опасного она не предлагала, духов не вызывала, а по заброшенным зданиям Маша и сама была не прочь полазать. Внезапный интерес Ани к детскому лагерю Маша списала именно на нечисть. И, как выяснилось, не ошиблась. Анька ответила не сразу. Скривилась, но обернулась к ним, бросив на Машу, сунувшую нос меж сидений, быстрый взгляд. — На территории лагеря находится усадьба. Первые упоминания о ней относятся к восемнадцатому веку. Маша показательно закатила глаза и уныло привалилась виском к спинке сиденья, предполагая очередной долгий доклад. Их она терпеть не могла, зато Анька была горазда рассказывать про то, что её интересовало, часами и в подробностях. — Усадьба вроде как родовое гнездо дворян Аксаковых. — Не родственников Сергея Тимофеевича? — удивилась Люба, а Маша только фыркнула, не став интересоваться, о ком они говорят, во избежание очередной исторической справки. — Неизвестно, — пожала плечами Аня. — Усадьбу неоднократно продавали. Одно время в ней была школа, а потом вокруг построили детский оздоровительный лагерь. Она находится в аварийном состоянии, поэтому её огородили от любопытных детей. — Только не говори, что тобой двигал интерес к историческому зданию, — фыркнула Маша. — Я, во-первых, тебе не поверю, во-вторых, не вынесу тонну занудных фактов сразу от двоих. Люба бросила на неё укоризненный взгляд. Не так уж и часто она делилась своими широкими познаниями в различных сферах культуры. Маша привычно утрировала. Наверное. — Я наткнулась на ролик про легенду о Белой Даме, — понизив голос, заговорщицки сообщила Анька, — призраке, который живёт в заброшенной усадьбе. Двое ребят снимали, как предметы там двигались сами по себе, гремели и доносились шаги, но комнаты были пусты. Легенда, очевидно, пустышка, призванная пощекотать детям нервишки на ночь. Такая есть в каждом лагере. Маша с Любой переглянулись и уставились на Аньку, молча показывая, что всё ещё не понимают, почему ей понадобилось в этот лагерь. Аня замешкалась, с заметным сомнением посмотрев на них в ответ. — Анька, не темни! — прищурившись, протянула Маша. — То, что они засняли, выглядело слишком реально для мистификации, — скомкано выдала Аня. — А в комментариях много людей, отдыхавших в «Светлячке», подтвердили феномен. Я хочу лично сходить в усадьбу, чтобы найти этому разумное объяснение. По возможности. Последние слова Маша с Любой проигнорировали. — Чего сразу не сказала? — нахмурилась Маша. — Мы тут испереживались. Где это видано, чтобы наша Анька ради какого-то лагеря добровольно дала иголкой в палец ткнуть. Уму непостижимо. Любаня спрятала улыбку за книжкой. Аня врачей боялась больше, чем огня. Маша утверждала, что это началось ещё в детском саду и до сих пор не закончилось. Если речь заходила про медицинские манипуляции, Анька превращалась в ниндзя. Люба помнила, как во время планового медосмотра они вытаскивали подругу из тумбы с книгами. Поэтому Маша была удивлена, когда узнала, что Анька ради лагеря без скандала сдала анализы и сходила за медицинской справкой. — Я боялась, что, узнав настоящую причину, вы не согласитесь со мной поехать, — призналась Аня, потупив взгляд, и Маша тут же дёрнула её за косичку. — Шутишь? Мы с Любой за любой кипиш! Любаня, подтверди. — Подтверждаю, — улыбнулась Люба, поправив очки, которые не подходили ей по размеру и постоянно сползали. — Мы с Машей всегда с радостью поддержим твои затеи, поэтому нет нужды беспокоиться и скрывать от нас правду. Достаточно просто спросить, если совсем уж сомневаешься в разумности своей идеи. — Любаня, ну что ты сделала! Опять Аньку сломала. Вон загорелась, как новогодняя ёлка, — Маша показательно прикрыла лицо рукой, будто закрывалась от солнечных лучей. Глаза у Ани и вправду заблестели, готовые в любой момент пустить слёзы радости. Губы сами растянулись в счастливой улыбке, пленявшей своей искренностью. И вся Анька расцвела на глазах. Эмоции хлынули из неё, как вода из переполненного кувшина, и Аня порывисто обняла Любу, сбив с неё очки, и дёрнула за ворот олимпийки Машу, вынудив подняться на ноги, чтобы тоже заключить в объятия. — Девчонки, вы самые лучшие! — Ты говоришь слишком очевидные вещи, — недовольно пропыхтела Маша. — Пусти, задушишь. Чтоб я тебе ещё хоть раз что-то хорошее сказала. Не дождёшься. Люба не услышала, что ответила Аня. Она надела очки, чувствуя внутри лёгкое волнение, напоминавшее щекотку. Будто майский жук скреб лапками в спичечном коробке. Чувство это было таким привычным, но каждый раз задевавшим какую-то из струн её души. Аня заражала своей искренностью и не требовала отвечать на её эмоциональность. Она разрешала просто заряжаться ей. Создавала вокруг себя атмосферу, в которой каждому было приятно находиться. Люба, прикрыв глаза, позволила себе в полной мере насладиться моментом, который отложится в воспоминании очередным ярким пятном, из которого сознание будет литрами доить чувство ностальгии. Но это будет потом. А сейчас ей было очень хорошо: тепло, светло и счастливо. И даже вопли подружек над ухом не могли ей помешать.
