Лето, лагерь, полтергейст

      Столовая напоминала улей. Жужжащий и наполненный до отказа пчёлами, которые там даже не помещались и валились изо всех щелей. Пока вожатая задерживалась по никому неизвестной, но всем рассказанной причине, «непоседы» пользовались временной свободой. За соседним столиком успело открыться казино, Вася пытался продать кисель за сгущёнку, Витя прибился к вожатым и безуспешно с ними флиртовал, Алёна с Викой расследовали дело о пропавшей котлете, которую утащил Мурзик, и кто-то громко спорил о том, может ли кисель быть внеземной формой жизни.       Маша вертелась вокруг своей оси, умудряясь воровать у мальчишек запеканку, одновременно помогать в поисках котлеты, о пропаже которой уже было возбуждено уголовное дело, и незаметно заливать в свою бутылку кисель, под шумок стащенный у зевак. Любаня по привычке мягко её журила, не отрываясь от книги, но мыслями находилась далеко за гранью мирских вещей. Она периодически бросала встревоженные взгляды на непривычно мрачную Аню, равнодушно ковырявшую свою запеканку, уже изрядно подъеденную с одной стороны Машей. Последние солнечные лучи лениво гуляли по поверхности стола, ползали по косам Ани и исследовали её камеру, занимавшую пустое место.       Вообще столы были рассчитаны на шесть человек, но усилиями Маши все, кто к ним не садились, автоматически самоустранялись, не дождавшись конца приёма пищи. Любаня не понимала, что нашло на подругу, которая упрямо изображала обезьяну, но Аня показательно игнорировала её поведение, поэтому и Люба настаивать не стала. Она просто не знала, что несколько девчонок, хлебнув где-то храбрости, имели наглость посмеяться над ней, за что и поплатились. Маша с Аней были готовы вести за Любу войны, о чём не преминули сообщить всем невеждам. А с Машей никто не спорил.       — Аня, ты хорошо себя чувствуешь? — легко и как бы невзначай, но участливо поинтересовалась Люба, помня о взрывном характере своих подруг.       — Лучше всех! — воскликнула Аня, попытавшись, чтобы энтузиазм был не только в голосе, и чуть не сбила рукой стакан с киселём, выдав себя с головой.       По снисходительной улыбке Любы она поняла, что актриса из неё никудышная.       Аня поджала губы и устремила       пристальный взгляд в спину Маши, которая успела оставить мальчишек в дураках. Но, почувствовав молчаливый призыв, она резво повернулась, заставив Любаню ловить полетевшую со стола посуду. Аня надеялась избежать разговора по душам и оставить свои глупые волнения при себе, чтобы не портить отдых подругам, поэтому поставила на то, что Маша сменит тему, позволив ей ловко уйти от ответственности. Но Маша не была бы собой, не пусти планы Ани коту под хвост.       — Любаня, оставь Аньку в покое, — с толикой язвительности заявила она, смотря при этом на Аню, удивлённо вскинувшую брови. — Если ей нравится наматывать сопли на кулак, то кто мы такие, чтобы препятствовать. Хотела бы она найти Белую Даму, нас бы тут не было.       Любаня смерила Машу удивленным взглядом и перевела его на Аню, немо спрашивая: «Это правда?» Аня её игнорировала, пользуясь тем, что была занята игрой в гляделки с Машей. Она не ожидала, что та не только догадается об истинной природе её переживаний, но и не постыдится озвучить. Это Люба уважала чувства других и осторожничала, а Маша шла напролом, как ледокол в Арктике. Хотя она предпочитала сравнивать её с айсбергом, а себя с Титаником. И Аня не стеснялась использовать это в своих целях, забывая, что подобная бесцеремонность и ей самой не редко обходилась боком.       — Не понимаю, что тебя не устраивает? — прозвучало грубее, чем Аня планировала, но оказавшись в роли жертвы, ей оставалось только защищаться.       — Лично меня — твоя кислая рожа!       — Маша, не надо грубить, — мгновенно осадила Люба, чувствуя приближение       очередной ссоры.       — Так не смотри на меня!       — Аня, прекрати.       — Каким образом? Мы же всегда вместе, — закатила глаза Маша.       — Мне уйти, чтобы не нарушать эстетичности окружающей тебя обстановки? — парировала Аня.       — Иди, если уверена, что не убьёшься без нас, — Маша поняла, что перегнула палку, увидев растерянность на лице подруги, и поспешила отвернуться, сложив руки на груди.       Сказать, что Анька была неуклюжей, — промолчать. Её звали «ходячей катастрофой». Правда, за глаза, потому что зубоскалы знали: Маша продемонстрирует навыки визажиста и разукрасит их так, что мама родная не узнает. Аня имела личное кладбище разбитых кружек, поэтому на все праздники они обязательно дарили ей новую. Люба красиво говорила: «Это знак того, что мы любим тебя такой, какая ты есть. Поэтому бей кружки сколько хочешь и не бойся, что тебе не из чего будет выпить чаю. Мы об этом позаботимся». Машка, не любившая излишнюю лирику, только корчила рожицы и шутила: «Лучше разбить кружку, чем черепушку». И Аня неизменно загоралась искренним восторгом, обнимала их, чуть ли не пуская слёз радости, но Маша с Любой наизусть выучили её маски и видели недоверие, таившееся в глубине глаз. Машка, знавшая о причине этого чувства, на Аньку не обижалась. Люба, поражённая несвойственной подруге тактичностью, молча повторяла за ней, боясь сунуть нос в бездну чужого прошлого, которое обе подруги тщетно пытались засыпать песком.       Аня делала вид, что не стесняется своей неуклюжести, и на людях это блестяще ей удавалось. И только им было известно, как сильно она расстраивалась, когда очередная кружка разлеталась о пол тысячами осколков. На совести Ани были не одно сорванное жалюзи; за ней позорным хвостом тянулись побитые в коридорах цветы; не давала забыть о себе дважды упавшая доска, чуть не придавившая ногу учительнице; призраки гипсовых голов, убитых ей в художественной школе, временами являлись в кошмарах.       Аня думала, что была проклята. Иначе она не могла объяснить, как во время уборки могла по кирпичикам разнести квартиру. Стоило Ане подвинуть стул, как у него отваливалась ножка. Папа устал её прикручивать. Когда она пылесосила, то обязательно задевала или вентилятор, или мамину цветочницу, а после, как только что-то из этого оканчивало свой век на полу, последний вздох издавал пылесос. Шкафчики в её комнате ломались как по часам, и она боялась лишний раз достать из тумбы учебник. О готовке и говорить было страшно. Даже отрезать хлеб, не оттяпав при этом полпальца, для Ани было подвигом.       Она была твердо убеждена в том, что ломает всё, к чему прикоснётся, поэтому слова Маши оказались солью, которую она пусть и ненамеренно, но безжалостно высыпала ей на рану.       — Немедленно прекратили, — вкрадчиво приказала Любаня, стукнув стаканом о стол.       Очки её предательски съехали по переносице, вынудив раздражённо их поправить и выдать свою нервозность. Напряжение повисло над их столом. Отгородило непроницаемым куполом, заглушив остальные звуки. Аня заметно боролась с гневом, прикрыв глаза и сжав до побеления костяшек вилку, грозясь погнуть хлипкий метал, пока Маша делала вид, что её не мучают угрызения совести.       — Такими темпами мы с вами ничего не добьёмся, поэтому предлагаю сейчас каждому вежливо, — Люба выделила слово интонацией, одарив хмыкнувшую Машу многозначительным взглядом, — озвучить свои недовольства.       — Устроили тут стол переговоров, — пробурчала Маша, но повернулась, первая взяв слово. — Мне не нравится Анькино поведение. Она притащила нас смотреть на Белую Даму, а в итоге занимается самокопанием вместо того, чтобы действовать.       — Я просто расстроена из-за того, что мы не можем подобраться к усадьбе.       — Тогда почему мы до сих пор ничего не предприняли? — возмущённо воскликнула Маша, вскочив со стула так резко, что тот опрокинулся. — Стоя на месте, марафон не пробежишь!       Она терпеть не могла бездействие. Ненавидела, когда Анька сдавалась раньше времени. Это было её личной трагедией, а Аня, горевшая до последнего, стала для неё примером, на который надо равняться. Надеждой на то, что Маша сможет побороть свой страх, поверить в себя, научиться не сдаваться на старте. Наконец победит. Если Аня сейчас отступит, она проиграет окончательно и бесповоротно.       Соседние столики с любопытством заозирались, и притихли вожатые, навострив уши. Секундное затишье пробежалось по столовой в ожидании скандала, который можно будет раздуть до вселенских масштабов и кормить им скуку ближайшую неделю. Люба чувствовала направленные на них, как дула пистолетов, взгляды, и мышцы каменели от такого пристального внимания.       Публика была её главным страхом. Даже в собственных одноклассниках она видела стаю голодных зверей, пристально следивших за каждым её словом, жестом и выжидающе облизывавшихся. Одна оговорка, одна ошибка — и они набросятся. Разорвут на клочки. Высмеют её всю, без остатка: внешность, привычки, интересы. Жестокие, беспощадные, беспринципные. Людям нужно только хлеба и зрелищ. Чувства других большинство не интересует. Стаей нужно уметь управлять, удерживать их внимание или хотя бы не позволять скалить зубы в свою сторону. А для этого нельзя бояться, что у Любы совершенно не получалось.       Она помнила день, когда наставление бабушки: шумная мышь — мёртвая мышь стало её жизненным принципом. Маленькая Люба имела гипертрофированное чувство справедливости. Маленькая Люба не умела думать о последствиях. Маленькая Люба была слишком смелой, чтобы встать на защиту котёнка, которого мучили мальчишки. Маленькая Люба с разбитыми коленями и израненной тысячами оскорблений и злорадным смехом душой запомнила, что чем ты заметнее, тем выше вероятность, что хищник тебя обнаружит и съест.       Если, конечно, ты сам не хищник.       — Сядь, — бросила Аня, как собаке команду, и молча подняла стул, на который Маша послушно села. — Федоренко, рот закрой, а то муха залетит. Алёна, Вика, приятного аппетита, — она плотоядно улыбнулась девочкам за соседним столом, и те тут же отвернулись, зашипев гадюками, но более не решались бросать на них взгляды.       Люба с немым восторгом наблюдала за подругой, сверкая глазами из-под съехавших на кончик носа очков. Ей уже не хотелось забиться в тёмный угол, чтобы сбежать от стаи волков.       — Люба, успокойся и расправь плечи. У тебя замечательная осанка, не порти её, — не теряя заметно смягчившейся улыбки, попросила Аня, и Люба последовала указанию, даже не заметив, что от страха опять сжалась, пытаясь казаться меньше.       На какое-то время за их столом установилась тишина. Аня как ни в чем не бывало продолжила ужинать; Маша, насупившись, пила кисель; Люба пыталась вернуть душевное равновесие.       Она всегда была мышью: маленькой, серенькой, неприметной и пугливой. Ей бы прятаться в своей норке и не взаимодействовать с внешним миром. Страшный, населённый хищниками, он нёс в себе кучу опасностей для грызуна вроде неё. Не то, что Аня. Она перевела взгляд на подругу, и та вопросительно подняла брови, всегда замечая малейшие изменения в её поведении. Но Люба только отрицательно качнула головой. Аня в её глазах была волчицей. Умной, доброй и сильной. Такие, как она, никогда не прячутся и не трясутся от страха, а возглавляют стаи. И всегда показывают, кто главный.       К Ане Люба питала почти животную преданность, которая выросла из благодарности за то, что она в принципе дружила с такой невзрачной мышью, как она. Правда, узнав об этом, Анька пришла в искреннее недоумение, граничившее с гневом, и обязательно бы накричала на неё, не вмешайся Маша. Больше эту тему Люба не поднимали, но она ощущала её кирпичом между ними и боялась, что однажды он превратится в непреодолимую стену.       В столовую пришла их вожатая Оля и, наведя порядок среди «Непосед», затерялась в толпе. Аня проследила за ней взглядом и, убедившись, что они больше не привлекают внимания, начала:       — У меня ни к кому нет претензий. Машка права, я занимаюсь самобичеванием, потому что, признаюсь честно, мне совестно. Я почти обманом привезла вас с собой, и портить вам отдых своими бреднями кажется мне несправедливым.       Маша стыдливо опустила глаза, а Люба набрала в лёгкие воздух, чтобы возразить, но Ане стоило только посмотреть ей в глаза, чтобы она промолчала.       — Вы лучшие друзья, о каких только можно мечтать, — продолжила Аня, переводя взгляд с одной на другую. — И это накладывает определенную ответственность, которую, я думаю, вы обе осознаёте. Вы считаете, что должны поддерживать мои идеи, но это не так. Я знаю, что Маша мистику не признаёт, а ты, Люба, вообще боишься. С моей стороны эгоистично таскать вас за собой, поэтому извините. Больше я так делать не буду. И вид сделаю попроще, потому что и здесь Маша права: ни к чему портить вам настроение.       Аня искренне улыбнулась им, а Люба поняла, что у неё чешутся руки стукнуть подругу книгой. Бестолочь. Маша, сжавшая кулаки, видимо, была с ней солидарна и по привычке колебаться не стала. Схватила её книгу и огрела разом растерявшуюся Аньку.       — Дурёха! — рыкнула ей прямо в лицо. — Эгоистка.       — Маша, без рукоприкладства! — испуганно вскрикнула Люба, попытавшись вырвать книгу, но столовая снова устремила на них свои пожирающие взгляды, и она стушевалась.       — Думаешь, самая умная? Кто давал тебе право решать за нас, что нам нравится, а что нет? Ты не пуп земли, Анька, чтобы мы за тобой против своей воли ходили.       — О чём ты? — взмолилась Аня, ухватившись за книгу в её руках. — Что теперь не так? Люба, объясни мне.       Они одновременно посмотрели на неё, но Люба не отреагировала. Взгляды были повсюду. Противно облепляли её с ног до головы, рассматривали, казалось, даже родинки на лице. Ей чудилось, что все вокруг шепчутся, злорадно хихикают, обсуждают их. Сплетни ядовитыми змеями уже ползают по столам и передают бредни. Они с девочками слишком громкие. Они втроём привлекают ненужное внимание. Шумные мыши — мёртвые мыши.       — Чё вылупились?! — сквозь шум в ушах пробился недовольный голос Маши.       — Не в цирке!       — Всё в порядке, — вновь заулыбалась Аня, бесцеремонно заткнув Машу булочкой, чтобы не мешала переговорам, и обратилась к самым любопытным. — Простите за шум. Машка никак не дождётся вечерней игры. Уже разминаться начала. Кстати, вы слышали, — она наклонилась ближе к соседним столикам и заговорщицки понизила голос, — что Витя из «Ленивцев», который с Катей встречается, вчера с Леной на дискотеке танцевал.       В повисшей тишине чьё-то громкое «ах!» показалось громовым раскатом. Упомянутая Катя поперхнулась киселём, а Витя, показав ухмыльнувшейся Ане кулак и получив в отместку сразу два кулака от Маши, бросился бежать. Столовая зажужжала с удвоенной силой, заставив дребезжать стёкла, и мгновенно потеряла к ним интерес.       — Всё, Любань, расслабься. Больше нам никто не помешает, — успокоила её Аня.       — Вот этого я и боюсь, — сконфуженно обронила она.       — Чего? — не поняла Маша.       — Привлекать внимание или слухов? — уточнила Аня.       — И того, и другого. Тебе хватило одной фразы, чтобы устроить переполох. А ведь это неправда, — Люба плохо контролировала эмоции, поэтому ноты отчаянья прорезались в голосе.       — Ты сочинила на ходу. Пустила слух. И все приняли его на веру, даже не попытавшись проверить.       — Даже если ты будешь тихоней, слухов тебе не избежать, — со знанием хмыкнула Маша. — Твоя бабушка параноик, и тебя такой же вырастила. А Анька ещё и поддерживает твою социофобию.       — Захлопнись! — рявкнула Аня, заткнув её ещё одной булочкой. — Люба, не слушай.       — Ты тоже считаешь, что я всё преувеличиваю? — грустно улыбнулась она, поправив очки.       — Нет. — Покачала головой Аня. — Ты просто загоняешься из-за мелочей. Тебе надо быть смелее, потому что нельзя всю жизнь трястись, как заяц, и прятаться от людей только потому, что ты боишься… А чего, кстати, ты боишься? Почему теряешься, когда на тебя обращают внимание?       — Шумная мышь — мёртвая мышь, — пожала плечами Люба. — Чтобы выступать против хищников, надо самому быть хищником. Вроде тебя.       Машка рассмеялась с такого сравнения, а Аня попыталась подавить кривую усмешку. Знала бы Люба, какой она на самом деле хищник…       — И вообще, мы не меня обсуждали, — оскорбилась Люба. — Маша пыталась сказать, что мы поддерживаем твои увлечения, потому что хотим этого. И тебе не стоит решать за нас, что для нас хорошо.       — Я уже поняла, — кивнула Аня, с благодарностью улыбнувшись ей. — Больше так делать не буду. А теперь вернёмся к мышам и хищникам.       — Нет! — отрезала Люба и посмотрела на них так серьёзно, что спорить не стала даже Маша.       На их маленькой территории повисла напряжённая тишина. Столовая продолжала кипеть и бурлить, но никто из них, словно и не слышал шума вокруг. Аня принялась просматривать сделанные на фотоаппарат снимки, Маша повернулась к столу мальчиков, чтобы погреть уши, а Люба ковыряла вилкой крошки на тарелке, безуспешно пытаясь создать вид бурной деятельности.       Она сама не знала, почему так резко отреагировала. Возможно, потому что в душе знала: подруги правы. Но побороть социофобию было выше её сил. Люба пыталась: отвечала доклады, принимала участие в школьном спектакле, рассказывала стих на конкурсе чтецов. И всякий раз терпела поражение. У доски она скорее блеяла, чем отвечала, несмотря на знание материала. На сцене рядом всегда была Аня, готовая спасать выступление, когда она от страха тушевалась или плакала. На конкурсах среди зрителей обязательно присутствовала Маша, которая затыкала всех, кто не слушал ее жалких попыток не запинаться от волнения на каждом слове.       Во взаимодействии с людьми Люба была беспомощна настолько же, насколько Аня неуклюжа. Упасть на ровном месте для подруги делом было пустяковым. Если бы они с Машей постоянно её не страховали, Анька едва ли отделывалась простыми ушибами. Так же и для Любы впасть в панику на публике или в большой компании не составляло большого труда. Если бы не подруги, страховавшие её, на улицу без особой необходимости она бы не выходила.       — Так, хватит! — внезапно объявила Аня, и Люба с Машей вопросительно посмотрели на неё. — Ошибки обозначены, к сведению приняты, потом подумаем, как будем их исправлять. А сейчас не вижу причин для ссор и предлагаю вернуться к Белой Даме, раз вас это тоже интересует.       Люба признательно ей улыбнулась и одними губами произнесла: «Спасибо» за то, что не стала развивать тему. Аня молча кивнула, но по её выражению лица она поняла, что к этому разговору они ещё вернутся. Анька была настойчивой и упрямой, как баран, поэтому оставлять всё так, как есть, когда они, наконец, заговорили о проблеме, не собиралась. И сейчас всего лишь благородно дала подруге время для подготовки аргументов.       — Кто-то упомянул Белую Даму? — внезапно наклонился к ним с хитрой улыбкой лопоухий Коля, словно только и ждал, когда кто-нибудь спросит.       — Если что-то знаешь, то говори. Если нет — вали отсюда, — огрызнулась Машка, и не отними Люба у неё свою книгу, она бы использовала её в качестве дубинки.       — Бешеная, — не остался в долгу Коля, но, увидев заинтересованность в Анькиных глазах, продолжил. — Вожатые рассказывают: когда на месте нашего лагеря был лес и только одна усадьба стояла у озера… Жила там девушка, зависавшая с каким-то фриком.Анька не сдержала смешка, вызвав недовольное шипение рассказчика и Машки, не заметившей стилистических несоответствий.       — Но была у девушки злая мачеха, — Колька установил с Любой зрительный контакт, верно определив, кого легче напугать, — которая завидовала ей и, узнав об отъезде её возлюбленного, прямо перед свадьбой, сказала падчерице, что он её кинул. Убитая горем девушка побежала к озеру и бросилась в воду.       Коля выдержал драматичную паузу и, обведя напуганную Любу, заинтересованную Машу со скучающей Аней взглядом, понизил голос.       — С тех пор белая фигура бродит по территории нашего лагеря и плачет. Так что, когда ночью пойдёте в туалет, будьте осторожны. Вдруг Белая Дама снова вышла на прогулку, чтобы… — Колька замолчал, глянув на девочек за соседним столом, обернувшихся к ним, и вскрикнул:       — Найти новую жертву!       Люба с Машей одновременно дёрнулись от неожиданности, и если первая побледнела от испуга, вторая одобрительно стукнула Колю по плечу:       — Круто! Давай вечером «Ленивцев» напугаем.       — Не, они уже знают, — отмахнулся Колька. — Лучше «Солнышек». Они мелкие ещё.       — Таким только маленьких и пугать, — фыркнула Аня. — На большее фантазии не хватило?       — А мне кажется: очень правдоподобно, — неуверенно заметила Люба, жалобно посмотрев на Аню, которая только покачала головой на её наивность. — Ночью в туалет больше ходить не будем.       — Мы тоже легенду про Белую Даму знаем, — подала голос Алёна, манерно поправив увесистые тёмные пряди, и они с Викой, напоминавшей худощавого эльфа с большими глазами, бесцеремонно пересели на свободные места между Машей и Аней.       Рядом с Колькой остановился запыхавшийся Витька, а с другой стороны поставила стул Катя, поправив растрепавшийся хвостик. Стол мальчиков как-то сам собой оказался почти вплотную с их, а среди жёлтых галстуков «Непосед» замелькали красные и оранжевые других отрядов. Вожатые, если и заметили внезапное оживление, виду не подали, поэтому с каждой минутой на их клочке столовой становилось всё теснее. Машка попыталась под шумок вывести подружек из столовой. Им с Аней даже удалось пробраться под столом к выходу. Но на пути внезапно возникла преграда в лице Игоря Васильевича, преодолеть которую они были не в силах. Пришлось вернуться на свои места и слушать лагерные байки, чему Маша оказалась несказанно рада. В отличие от Ани, которую магнитом тянуло к старой усадьбе.       А за столом слово как раз взяла Алёна. Она обвела всех таинственным взглядом, чтобы дождаться относительной тишины, и, убедившись, что смогла завладеть вниманием публики, негромко начала:       — Жила когда-то в усадьбе дворянская семья. И дочь их, красавица, ждала с войны жениха. Но зимы и лета сменялись, а её любимого всё не было. Каждый день она ходила вдоль дороги в своём любимом белом платье, дожидаясь его, — Алёна сделала грустные глаза, и девчонки наперебой принялись жалеть бедную девушку, а Люба, казалось, собралась прослезиться.       — Говорят, она так и умерла от тоски, — выпучив свои оленьи глаза, продолжила Вика, а Аня постаралась скрыть заинтересованность. — И дух её по сей день бродит по усадьбе и окрестностям, дожидаясь суженого.       — Белая Дама выходит по ночам, — напустила жути Алёна, подавшись вперёд и заставив всех склониться ближе к ней, образовав неровный круг. — Она мелькает на площадках, плывёт по дорожкам, словно туман, и бродит между корпусами, где есть живые. На ней всё также белое платье. Злая насмешка судьбы.       Анька вздрогнула от неожиданности, когда Люба схватила её за руку и подвинулась ближе. Она подавила тяжёлый вздох и обняла подругу за плечи. Ей давно стоило разогнать всех, чтобы не пугали Любу понапрасну, но та сама тянулась к подобного рода историям.       — Белая Дама уже не ждёт, а ищет того, кого потеряла. И знаете, что самое жуткое? — Вика загадочно улыбнулась. — Белая Дама заглядывает в окна наших корпусов. Прилипает бледным лицом к стеклу, пытаясь рассмотреть, кто внутри, и надеется увидеть своего любимого.       — Иногда она даже может стучать. Вот так, — в установившейся тишине Алёна осторожно постучала кулаком по столу. — Как будто костяной рукой.       — И ни в коем случае не открывайте окно, если услышите этот стук! — неожиданно гаркнула вожатая «Ленивцев», подкравшись сзади, чем вызвала громкий вопль девчонок. — Не отвечайте ей! Не двигайтесь, не издавайте звуков. Просто закройте глаза и молитесь, чтобы Белая Дама скорее ушла.       Толпа заволновалась, загудела, во всеобщей суете не заметив заговорщицких переглядок мальчишек. Любаня сняла очки, чтобы потереть уставшие от напряжения глаза, но Аня знала, что она пыталась скрыть выступившие на глаза слёзы. Заставить бы Машку вытащить их из этого балагана, да подружка уже затеяла спор с Колькой, и её теперь за уши не оттащишь. Пришлось смириться с положением и попытаться выжать из ситуации максимум.       — А каким веком датируются легенды? И видел ли кто-то Белую Даму лично?       Все снова разом замолчали и уставились на Аню.       — Что? — удивилась она. — Никого не интересовала достоверность информации? Насколько мне удалось узнать, странности в усадьбе наблюдались и пять, и десять лет назад, а Белую Даму впервые упомянули года два или три назад. Если она существовала всегда, то почему…       — Я видел! — шумно утерев рукой нос, торопливо перебил её Дима, словно не хотел, чтобы Аня разрушила легенду, и даже насмешливые взгляды не остановили его. — В первую ночь, как мы приехали, пошёл я ночью отлить.       Катя хихикнула, и Дима, отчего-то смутившись, по коробу помёл, по сусекам поскрёб и нашёл в своём лексиконе синоним повежливее:       — Отлучился я по нужде и только в коридор вышел, а там в окно черепушка смотрит. Глаза огнём горят!       — И в туалет больше не надо, — хохотнула Машка, отбив Кольке пять.       — Смеётся тот, кто смеётся последним, — оскорбился Дима. — Посмотрю, как будете верещать, когда она к вам заглянет!       Люба шумно втянула носом воздух, видимо, представив жуткое лицо, которое обязательно должно прийти в их комнату, и нервно икнула.       — Люба, кому ты веришь? — возмутилась Аня. — Он всё выдумал, чтобы нас напугать.       — А вот и нет! — заспорил Дима, даже подскочив от возмущения на ноги.       Но они его проигнорировали, бросившись закрывать Маше рот, чтобы она не ответила ему в рифму, чей это ответ.       Коля друга поддержал, а Маша, которой не дали выговориться, на слова тратиться больше не стала, сразу перейдя к действиям. Книга Любы оказалась вещью многофункциональной. И колотила, как дубинка, всех и каждого, и щитом закрывала от чужих ударов в драке, завязавшейся как-то слишком неожиданно. Дима в качестве аргумента бросил в Машу куском запеканки, но та увернулась, и снаряд угодил прямо в лицо Кати. Та широко распахнула глаза, неспеша стёрла с лица творог, словно не веря в произошедшее, и в долгу не осталась: зачерпнула ложкой сметану, запульнув в Димку. Вожатая «Ленивцев» даже пискнуть не успела, как её смело волной подростков, бросившихся друг на друга. Они напоминали стадо сцепившихся макак: прыгали, дёргали друг друга, издавали нечленораздельные вопли и первобытные возгласы, словно о существовании речи никогда не слышали.       — Машка, валим отсюда!       Аня, держа Любу, чтобы её случайно не смели и не покалечили, вытащила подругу из всеобщего балагана за ворот олимпийки.       — Надо в усадьбу сходить до начала вечерней игры. Сейчас отличный момент, чтобы улизнуть.       Маша довольно улыбнулась. Она, как гончая, только и ждала команды, чтобы броситься за добычей. Энергия в ней кипела, и утренних зарядок с дискотеками ей уже не хватало, чтобы в полной мере использовать свой потенциал. Схватив со стола свою бутылку, Маша приглашающе распахнула окно, но внезапно остановила подружек.       — Погоди. Ань, сфоткай на память!       Маша безошибочно выдернула из толпы Колю и, закинув ему руку на плечо, показала в объектив «класс». Под испуганные бормотания Любы сверкнула вспышка фотоаппарата. Последним, что увидели подоспевшие вожатые, были вылетевший из окна стул и Маша с Аней, которые проворно вылезли следом, подтянув за собой Любаню, очевидно, не жаловавшую таких активностей.