Золотые клетки

Дорогие банкеты, деловые встречи, интеллигентные маски – всё это окружало Хонджуна - наследника одной из самых крупных компаний - с самого детства. С тех времён, когда детей не должно заботить ничего кроме игр и развлечений, семья Ким делала всё, чтобы оба сына выросли достойными и смогли в будущем руководить компанией. Если старший был послушным и прилежным, Хонджун же часто устраивал протесты в подростковом возрасте, заставляя родителей как-то с этим бороться. Но даже он сдался под натиском статуса и вынужденной популярности. Не было на Земле уголка, где Хонджун мог бы чувствовать себя в абсолютном комфорте. Даже имея собствтвенную квартиру, он не мог позволить себе обустроить её так, как хотелось самому, ведь обязательно появятся родители, которые посчитают необходимым высказать замечания из-за подушек на диване, не подходящих интерьеру квартиры, или оставленной с утра кружке чая на столешнице. Дождь хлестал по окнам престижного клуба "Оникс", превращая вечерний Сеул в размытое полотно из световых пятен и неоновых отражений. Хонджун стоял в темном углу, как можно дальше от пышного празднества, пальцы нервно перебирали край бокала с виски, которое он не собирался пить. Еще одно скучное мероприятие, еще один вечер, когда его лицо должно было оставаться бесстрастной маской. – Вам тоже надоел этот цирк? – голос прозвучал слева, мягкий, с едва уловимой насмешкой. Хонджун обернулся и впервые увидел его. Пак Сонхва. Наследник корпорации "Pine Tower", одетый в идеально сидящий темно-бордовый смокинг, держал в руках точно такой же нетронутый бокал. Раньше Ким замечал его только на обложках журналов или в ленте новостей, но в жизни его улыбка была легкой, непринужденной, но глаза - эти темные, слишком наблюдательные глаза - выдавали ту же усталость от притворства, что жила в Хонджуне. – Если под цирком Вы имеете в виду фарс с поздравлениями юбиляра, который всех ненавидит... – Хонджун позволил себе легкую усмешку. Сонхва рассмеялся - искренне, тихо, прикрыв рот ладонью в привычном для их круга жесте. Но в уголках его глаз собрались настоящие морщинки от смеха. – Осторожно, господин Ким. Такие слова могут сойти за искренность. Разговор их продолжался ещё долго. Обсуждали всё подряд и даже чуть-чуть больше дозволенного. Поделились проблемами и опасениями, печалями и неудачами. «Говорят, незнакомцу изливать душу приятнее, чем кому-либо другому» – отметил про себя Хонджун и продолжил разговор. Если кто-то из них шутил, то их смех сливался воедино, заставив пару ближайших гостей обернуться. В тот момент Ким почувствовал нечто странное - легкое, почти забытое ощущение. Комфорт. Будто где-то внутри растаял кусочек льда, который он даже не замечал. Когда вечер закончился, они стояли под козырьком, ожидая свои машины. Дождь все еще барабанил по асфальту, заставляя края брюк мокнуть. Даже такое проявление свободы уж очень сильно ценил Хонджун. Вдруг Пак снова заговорил: – Знаете, могу посоветовать пару пентхаусов, которые больше похожи на квартиру. – и мужчина рассмеялся, вспомнив снова Кима о том, что его место жительство больше похоже на мебельный магазин, чем на жилое пространство. – Это предложение о дружбе, господин Пак? – Боже упаси, – Сонхва сделал шокированное лицо, – это просто объединение усилий. Их машины подъехали одновременно. Перед тем как сесть в свою, Хонджун неожиданно сказал: – У меня есть виски 1987 года. Если вам когда-нибудь захочется... обсудить стратегию выживания. Сонхва улыбнулся, и в этот момент свет фар выхватил из темноты его лицо - настоящее, без масок, без притворства и лицемерия. – Я приду. Когда машина Хонджуна тронулась, он вдруг осознал, что впервые за много лет с нетерпением ждет следующей встречи. Не деловой. Не светской. Просто... встречи. С тех пор встречи стали регулярными. Частые перемолвки на официальных ужинах, редкие личные вечера, когда забывались все проблемы компаний и их наследников, а даже если не забывались – обсуждались. Они стали обыкновенной повседневностью. Дарили чувство спокойствия, так необходимое обоим. В очередной раз, когда сын семьи Пак и сын семьи Ким собрались в пентхаусе одного из них, в разговоре внезапно всплыла тема, особенно беспокоящая, как оказалось, обоих, – женитьба. – Знаешь, матушка каждый раз, как я заезжаю домой, совершенно случайно назначает встречу со своей старой знакомой, у которой обязательно оказывается дочь моего возраста. – слегка усмехнувшись, проговорил Хонджун, наблюдая за тем, как огни ночного города переливаются в бездонных глазах Сонхва. Он и сам не понимал, почему обращал внимание на это завораживающее зрелище, но продолжал поддаваться желанию смотреть на это, пока такая возможность есть. – Знакомая ситуация, – посмеялся Сонхва, но глаза его всё так же оставались серьезными, даже немного грустными. Они переместились с панорамного окна на лицо Хонджуна и на мгновение в них мелькнул азарт и что-то ещё, но никто так и не смог понять, что именно. – Знаешь, чем больше я думаю об идее фиктивного брака, тем более привлекательной она мне кажется. Ты.. – Ты предлагаешь самим разобраться с этим вопросом? – перебил Ким, наблюдая за тем, как самый различный спектр эмоций пронесся на лице собеседника. Он аккуратно, почти неловко посмеялся, но ответил с обыкновенной уверенностью, – Я не против. Конечно, это дело не на один день, но свобода и спокойствие того стоят, да? – Да, просто подпишем контракт, будем появляться вместе на мероприятиях, а в остальное время живем своей жизнью. Никаких обязательств, никаких чувств. – проговорил Сонхва. Его глаза уже были полны надеждой и предвкушением от этого бесподобного спектакля. — Договорились, — Хонджун протянул руку, и Сонхва пожал ее, задержав большой палец на внутренней стороне кисти чуть дольше положенного, будто подтверждая свою уверенность в этом решении. Так начался их странный союз. Они переехали в просторную квартиру, купленную на общие деньги — достаточно большую, чтобы каждый мог иметь свое пространство. На публике они играли роль идеальной пары: легкие прикосновения, теплые взгляды, улыбки, полные нежности. Но за закрытыми дверями они были просто двумя людьми, связанными удобным соглашением. Они сидели на просторном балконе своей новой квартиры, потягивая виски и наблюдая, как вечерний Сеул загорается миллионами огней. В воздухе витала непринуждённая атмосфера - после месяца совместного проживания они уже научились существовать рядом, не мешая друг другу. – Знаешь, что самое смешное? - Сонхва неожиданно разорвал комфортное молчание, лениво вращая бокал в руках. - Даже мои родители были не против того, что я заключу брак с мужчиной. Уж больно ты выгодная партия в их глазах. Хонджун фыркнул, откидываясь на спинку кресла. Его взгляд скользнул по профилю Сонхва, освещённому неоновыми отблесками с улицы. – Ну что ж, хоть кто-то искренне рад нашему союзу, - он произнёс с лёгкой иронией, но в голосе не было обиды - только привычная усталость от подобных расчётов. Сонхва повернулся к нему, и в его глазах внезапно вспыхнуло что-то живое, почти озорное. – О, если бы ты видел их лица, когда я впервые рассказал им о браке! Кажется, в их глазах сразу же появились значки долларов. Они переглянулись - и вдруг оба рассмеялись. Настоящим, глупым смехом, каким смеются только те, кто понимает весь абсурд их положения. В этот момент, под звёздным небом и городскими огнями, между ними пробежала странная искра - не влюблённости, но той лёгкости, которая иногда возникает между старыми друзьями. И пока они сидели там, смеясь над абсурдностью своего положения, где-то глубоко внутри Хонджуна зародилось странное чувство - возможно, это союз и начался как фикция, но что-то в нём уже становилось удивительно... настоящим. За всё время, что они делили настолько громадную квартиру, они редко пересекались, если того не требовали светские обязательства или по собственному желанию. Хонджун и Сонхва всё ещё оставались друг другу просто друзьями, даже если лучшими. Их брак был идеальной ширмой, за которой каждый жил так, как хотел. Однажды поздно вечером Сонхва вернулся не один. Дверь открылась с легким щелчком, и в прихожей раздался смех – низкий, чуть хрипловатый. Пак вошел первым, слегка покачиваясь, в его глазах блестело что-то игривое и немного пьяное. За ним шагнул высокий парень с острыми скулами и темными волосами, уложенными в идеальную прическу. Рука незнакомца уже лежала на пояснице Сонхва, пальцы впивались в ткань рубашки, будто проверяя, насколько близко можно подойти. — Тихо, – шепнул Сонхва, прижимая палец к губам, хотя сам говорил слишком громко для ночной тишины. – У меня тут сосед. — Фиктивный муж? – парень усмехнулся, скользя взглядом по интерьеру. – Богато вы тут живете. Пак лишь пожал плечами и потянул его за собой в сторону своей спальни, когда заметил Хонджуна, выходящего из кухни. Он стоял в дверном проеме, держа в руках стакан воды, и даже не поднял взгляд, когда незнакомец замер, удивленно глядя на него. — О, – произнес гость, и в его голосе прозвучало что-то между извинением и насмешкой. – Мы не помешали? Ким медленно поднял глаза, скользнул взглядом по ним обоим – Сонхва, уже расстегнувший верхние пуговицы рубашки, и этот парень, чья рука теперь лежала у него на бедре. — Нет, – ответил он ровным, абсолютно бесстрастным голосом. – Только не шумите. Сонхва засмеялся, как будто это была шутка, и потянул своего спутника дальше по коридору. Дверь в его спальню закрылась с тихим щелчком. А Хонджун остался стоять на месте, медленно допивая воду. Из-за двери донеслись приглушенные звуки – смех, шорох одежды, потом что-то упало, возможно, книга со стола. Потом наступила тишина, прерываемая лишь сдержанными стонами. Хонджун поставил стакан в раковину и направился в свою комнату. Ему было плевать. Абсолютно. Он лег в кровать, включил музыку в наушниках и закрыл глаза. Утром, выйдя на кухню, он застал там незнакомца – тот сидел за столом, курил и листал телефон. На нем была только майка и трусы, а на шее красовались свежие следы от зубов. — Кофе? – гость кивнул в сторону чашки. – Я сварил. — Не пью кофе, – ответил Хонджун, открывая холодильник. — А, ну ладно. Из спальни вышел Сонхва – босой, в мятых брюках, с мокрыми от душа волосами. Ким соврал бы, если сказал бы, что не засмотрелся на пару капель, что стекали по торсу мужа. — Ты еще здесь? – Пак удивился, увидев своего ночного гостя. — Ждал, пока ты проснешься, – тот только ухмыльнулся, поднялся со стула, на котором сидел и потянулся, чтобы поцеловать Сонхва в щёку. — Мило. Но мне пора на работу. Парень засмеялся, затушил сигарету и пошёл в спальню. Видимо, за своими вещами, ведь через пару минут уже стоял у входной двери. — Ладно, не буду мешать вашей… – он бросил взгляд на Хонджуна, – размеренной жизни. Сонхва проводил его, они что-то шептались в прихожей, потом раздался звук поцелуя – громкий, не стесняющийся. Дверь закрылась. — Приятный парень, – сухо заметил Хонджун, наливая себе сок, стараясь не поднимать глаза на Пака. — Да, – Сонхва потянулся, идя по направлению к своей спальне. – Не ревнуешь? — Ты же знаешь, что мне плевать. – Хонджун фыркнул, будучи полностью увереным в своих словах. — Отлично. Так и должно быть. – Сонхва улыбнулся, когда выглянул из-за дверного косяка своей комнаты, но что-то в его взгляде стало холоднее. Они разошлись по своим делам, не сказав больше ни слова. Так и работал их брак – безупречная фикция, за которой каждый жил так, как хотел. Но со временем Да Хён начал задерживаться всё чаще. Сначала это были просто случайные ночи — Сонхва приводил его под утро, они шумно смеялись в прихожей, исчезали в спальне, а к полудню Да Хён уже уходил, оставляя после себя запах дорогого табака и чужих духов. Но потом он стал появляться чаще. В третий раз он остался на завтрак. Хонджун тогда вышел на кухню в семь утра, уже одетый для работы — белая рубашка, тёмные брюки, волосы аккуратно убраны назад. На кухне пахло кофе и яичницей. Да Хён стоял у плиты в одних боксерских шортах, босой, с татуировкой дракона, извивающейся по спине. Он обернулся и широко улыбнулся. — О, доброе утро! — его голос был слишком громким для такого часа. — Я тут немного похамичил, надеюсь, ты не против. Хонджун медленно опустил взгляд на сковороду, где жарились яйца. — Здесь моя кухня. — Ну, технически, она общая, — рассмеялся Да Хён, как будто это была шутка. — Сонхва разрешил. Имя Сонхва звучало слишком фамильярно в его устах. Ким почувствовал, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику, но его лицо осталось бесстрастным. — Ешьте быстро. Мне нужно готовиться к встрече. Да Хён поднял бровь, но ничего не ответил. Сонхва появился через десять минут — растрёпанный, в одном халате, накинутом на голое тело. Он зевнул, потянулся и сел за стол прямо напротив Хонджуна. — Ты уже готов к работе? — спросил он, беря чашку кофе, которую Да Хён тут же наполнил до краёв. — В отличие от тебя, — ответил Хонджун, даже не взглянув на него. Сонхва засмеялся, но в его глазах мелькнуло что-то раздражённое. Да Хён сел между ними, как будто так и надо. Так началось. Он стал приходить не только ночью. Иногда он задерживался до вечера, валялся на диване в гостиной, смотрел фильмы, оставлял после себя пустые банки из-под пива. Однажды Хонджун застал его в своём кресле — том самом, у окна, где он обычно читал по вечерам. Да Хён сидел, развалившись, с телефоном в руках, и даже не извинился, когда их взгляды встретились. — Сонхва сказал, ты не против, — бросил он, как будто это объясняло всё. Хонджун молча развернулся и ушёл в свою комнату. Он не знал, почему это его бесит. Нет, он знал. Но признавать это — даже в мыслях — было равносильно поражению. «Фиктивный брак. Никаких обязательств. Никаких чувств.» – единственная фраза, которую Ким мог повторять из раза в раз, чтобы не сорваться на Сонхва за то, что он и живёт по этим правилам. Но теперь в их доме был кто-то третий. И Хонджун ловил себя на том, что замечает каждую мелочь: как Да Хён смеётся слишком громко, как он называет Сонхва просто по имени, без фамилии, как будто они тоже старые друзья, как он оставляет свои вещи в ванной — дорогой лосьон после бритья, гель для душа с резким мужским ароматом, как Сонхва улыбается, когда тот что-то говорит. Однажды вечером Хонджун вернулся раньше обычного. Из гостиной доносились голоса. — ...ну и что, что он твой муж? — говорил Да Хён. — Вы же просто притворяетесь. — Да, но... — Но что? Ты что, ревнуешь? Тишина. Потом Сонхва засмеялся — слишком быстро, слишком неестественно. — Не смеши. Хонджун замер в коридоре. Потом раздался звук поцелуя — влажный, откровенный. Ким стиснул зубы. И ушёл, не издав ни звука. На следующий день Да Хён снова был у них. На этот раз он пришёл с сумкой. — Я тут подумал, — сказал он, бросая её на диван. — Может, останусь на пару дней? У меня ремонт в квартире. — Почему бы и нет. – Сонхва пожал плечами. Хонджун в тот момент как раз наливал себе воды на кухне. Его пальцы слегка сжали стакан. Но он ничего не сказал. Всё было как обычно. Только теперь в его голове звучал один и тот же вопрос: «Когда это закончится?... А закончится ли вообще?» И ещё один, более опасный: «Почему мне так хочется, чтобы это закончилось?» Но ответа не было. Или был, но он не хотел его знать. Внезапно всё стало чуть хуже. Вечерний воздух в просторной квартире был густым от напряжения, словно перед грозой. Хонджун стоял в арочном проеме между гостиной и коридором, пальцы бессознательно сжимая дверной косяк до побеления суставов. Его взгляд, обычно такой холодный и контролируемый, сейчас пылал скрытой яростью, наблюдая за тем, как Да Хён с неприкрытой фамильярностью раскинулся на их диване из белоснежной кожи. Длинные ноги незваного гостя в потертых джинсах лежали на журнальном столике из черного мрамора, оставляя следы от подошв на глянцевой поверхности. Но больше всего бесило то, как Сонхва - его Сонхва, хоть и только на бумаге - позволял этому выскочке так себя вести. Он полулежал рядом, изящно согнув колени, его тонкие пальцы с безупречным маникюром лениво вращали хрустальный бокал с рубиново-красным вином. В свете торшера его кожа отливала теплым золотом, а в уголках губ играла та самая уставшая улыбка, которую он использовал на всех этих бесконечных светских раутах - совершенная мимикрия искренности, отточенная годами. Хонджун резко развернулся, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от гнева. Он шагнул в свою гардеробную - просторное помещение с панелями из черного дерева, где каждый предмет одежды висел на хромированных вешалках в идеальном порядке. Его пальцы, обычно такие точные и аккуратные, сейчас дрожали, когда он срывал с вешалки черные брюки с идеальными стрелками. Шелковая рубашка цвета ночного неба скользнула по его торсу, подчеркивая каждую мышцу, каждую линию тренированного тела. На последок - часы с черным циферблатом, подарок отца на двадцать пятый день рождения, которые он надевал только в особых случаях. Когда он вышел в гостиную, уже глубокой ночью, Сонхва медленно поднял на него взгляд. Его темные глаза, обычно такие выразительные, сейчас были непроницаемы, как поверхность ночного озера. – Ты куда? - голос Сонхва звучал расслабленно, но в интонации уловилась едва заметная нотка чего-то... интереса? Беспокойства? Хонджун замер у двери, медленно поворачиваясь. Его взгляд скользнул по изящной фигуре Сонхва, затем по Да Хёну, чья грубая ладонь все еще лежала на плече его мужа, словно метка собственности. – Разве это имеет значение? – его голос звучал как лезвие ножа, обернутое в шелк. –В конце концов, у нас фиктивный брак. Или ты вдруг решил изменить правила без моего ведома? Он не стал ждать ответа, резко захлопнув за собой дверь с такой силой, что хрустальные подвески в люстре зазвенели. Ночной воздух был прохладным и влажным, но не приносил облегчения его разгоряченной коже. Такси подъехало мгновенно, словно водитель почувствовал его состояние через закрытые двери клуба. Клуб «Heaven's secret» встретил его волной горячего воздуха, пропитанного смесью дорогих духов, пота и алкоголя. Хонджун пробился к бару, заказав виски, и выпил залпом, ощущая, как благородный напиток обжигает горло, оставляя послевкусие дуба и дыма. Второй бокал он держал уже более расслабленно, длинные пальцы обхватывали хрусталь с привычной грацией, пока его взгляд блуждал по переполненному залу. И тогда он увидел его. У барной стойки, вполоборота к нему, сидел молодой человек. Высокий, стройный, с осанкой танцора. Его темные волосы, вьющиеся и мягкие, падали на лоб небрежными локонами. Когда он повернулся, Хонджун почувствовал, как что-то сжимается у него в груди - этот нос с едва заметной горбинкой, эти скулы, этот разрез глаз... Даже манера держать бокал - длинные пальцы, обхватывающие ножку - все это было до боли знакомо. – Ин Сон, - представился парень, когда Хонджун приблизился. – Пак Ин Сон. – Когда он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, в уголках его глаз собрались те самые мелкие морщинки, которые Ким знал как свои собственные. Они разговорились. Ин Сон оказался моделью из агентства YG, работал на показах в Милане и Париже. Его смех был громче, жесты - шире, но когда он наклонял голову, слушая, в его позе была та же грация, что и у... – Ты выглядишь так, будто хочешь сбежать, – заметил Хосок, прервав мысли Кима и пригубив свой коктейль. Его губы стали влажными от алкоголя, и Хонджун не мог отвести взгляд. – Может быть, –Хонджун позволил себе редкую улыбку, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по жилам. – но пока что я здесь. Когда Ин Сон засмеялся, запрокинув голову и обнажив длинную шею, Хонджун не выдержал - резко схватил его за запястье, чувствуя под пальцами быстрый пульс. – Пойдем, – сказал он, и в его голосе не было вопроса, только приказ, который не терпел возражений. Такси мчалось по ночным улицам, а Ким сжимал бедро Пака – но не того, которого хотел – так крепко, что даже сквозь тонкую ткань брюк оставались следы от его пальцев. – Эй, полегче, – пробормотал Ин Сон, но в его глазах читалось возбуждение, а не протест. Хонджун не ослабил хватку - он боялся, что если отпустит, этот мираж рассыплется, как песок сквозь пальцы. Их квартира встретила их тишиной и полумраком. Лишь слабая полоска света под дверью спальни Сонхва указывала на то, что он дома. Хонджун провел Ин Сона в свою спальню - просторное помещение в стиле минимализма, где доминировала огромная кровать с черным шелковым постельным бельем. Он не стал включать свет, позволяя лунному свету, пробивающемуся сквозь жалюзи, создавать таинственные узоры на их телах. В полумраке сходство стало почти пугающим. Когда парень неуверенно потянулся к нему, Хонджун резко прижал его к стене, чувствуя, как быстро бьется сердце молодого человека под его ладонью. Его пальцы впились в темные локоны, натягивая их, заставляя Ин Сона вскрикнуть от неожиданной боли, смешанной с удовольствием. – Сон... – прошептал Хонджун, прижимаясь губами к горячей коже шеи, вдыхая чужой, незнакомый запах, но закрывая глаза и представляя другой. Руки Ин Сона скользнули под рубашку Кима, касаясь горячей кожи. Так прошла ночь. В откровенных движениях и шепотах. Но во всем этом Хонджун видел изъяны. Голос был слишком высоким, слишком не надоедающим. Спина – менее изящной. Весь этот Пак – не тот. Рассвет застал Хонджуна в объятиях Ин Сона. Первые лучи солнца золотили небоскребы Сеула, но он не видел этой красоты. Он постарался быстро, но не грубо разбудить гостя – всё же тот не виноват ни в чем. Быстро распрощавшись, Ким проводил парня из квартиры, а сам направился на кухню. Хонджун поднял с пола браслет — дешёвую бижутерию, оставленную тем парнем. Он хотел швырнуть его в урну, но вдруг заметил: та же форма звеньев, что у Сонхва. Только без гравировки внутри. Без даты.    За стеной скрипнула дверь — Пак зашёл в комнату. Ким судорожно сжал металл в ладони. Значит, он не спал. Значит, слышал, как уходил чужой. И теперь тоже молчал. Только Хонджун опустился на наконец-то свободный диван, как сзади послышался скрип двери, а за ним шаги. Легкие, почти бесшумные. Он узнал бы эту походку среди тысячи. – Ты не спал. – Голос Сонхва звучал неожиданно мягко для утреннего часа. Хонджун наконец повернулся. Пак стоял в трех шагах от него, в черных шелковых пижамных брюках и свободной белой рубашке, расстегнутой до солнечного сплетения. Его волосы были слегка растрепаны, на щеках остался след от подушки. В руках он держал две фарфоровые чашки, от которых поднимался пар. – Чай. – Он протянул одну из них Киму. Их пальцы едва коснулись, но даже этого мимолетного контакта хватило, чтобы по спине Хонджуна пробежали мурашки. Они стояли так, разделенные диваном, где еще вчера сидел Да Хён. Теперь там лежала аккуратно сложенная подушка и плед - единственные следы его присутствия. – Он уехал. – Сонхва сделал глоток, его глаза скользнули по лицу Хонджуна, будто ища что-то. – В три ночи. Сказал, что нашел новую квартиру. Хонджун почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он хотел спросить почему, но вместо этого лишь кивнул, поднося чашку к губам. Тишина между ними стала почти осязаемой. Сонхва подошел, сел рядом, их плечи почти соприкасались. – Вчерашний... твой гость. – Сонхва произнес это осторожно, будто пробуя слова на вкус. – Он... похож на меня? Чашка в руках Хонджуна дрогнула. Он поставил ее на подоконник, чтобы скрыть дрожь в пальцах. – Фиктивный брак. Никаких обязательств.– Он произнес эти слова механически, как заклинание. – Ты сам придумал правила, Сонхва. Я просто следую им. Солнце поднялось выше, осветив их лица. В этом свете Ким увидел то, чего не замечал раньше - тени под глазами Сонхва, легкую бледность его обычно золотистой кожи. Он тоже не спал. – Да. – Сонхва повернулся к нему полностью, его взгляд был непривычно открытым. – Я придумал правила... – Он придвинулся ещё чуть ближе. Теперь между ними почти не осталось пространства. Хонджун чувствовал тепло его тела, запах его дорогого геля для душа с нотками сандала. – Я не должен был приводить его сюда. – Пак говорил тихо, почти шепотом. – И ты... ты не должен был... – Он не закончил. Его взгляд упал на шею парня, где уже красовались следы – многочисленные следы слабости – потом поднялся снова, встретившись с его глазами. В этом взгляде было столько всего - и понимание, и сожаление, и что-то еще, что заставило сердце Хонджуна биться чаще. – Я знаю, – только и смог выдавить Ким. Сонхва кивнул. Он поднял руку, на мгновение замер, затем осторожно поправил воротник рубашки Хонджуна, его пальцы едва коснулись кожи. «Больше никаких гостей,» – хотел было прошептать Хонджун, но его остановили всё те же правила. Вместе этого просто наклонил голову, их лбы почти соприкоснулись. В воздухе между ними повисло невысказанное. Сонхва улыбнулся - по-настоящему, впервые за долгое время. Затем развернулся и пошел к себе, оставив Хонджуна сидеть на диване недопитым чаем и новыми мыслями. На кухне тихо щелкнул кофейный аппарат. Где-то за окном пролетела птица. Жизнь продолжалась. Но что-то между ними изменилось навсегда. Никто этого не признавал – не принято. Но оба чувствовали. Тот вечер начался с тишины. Густой, давящей, пронизанной невысказанными словами. Хонджун вернулся в квартиру поздно — совещание затянулось, а он не спешил возвращаться в эти стены, где каждый угол напоминал о том, что между ними сломалось. Он снял туфли в прихожей, повесил пиджак на вешалку, расстегнул манжеты рубашки. Квартира была погружена в полумрак — только слабый свет торшера в гостиной выхватывал из темноты силуэт, склонившийся на диване. Сонхва сидел, сгорбившись, локти на коленях, лицо скрыто в ладонях. Его плечи слегка вздрагивали, а между пальцев сочились капли, падая на дорогую ткань брюк. Ким замер. Он никогда не видел Сонхва плачущим. Даже когда тот злился, когда раздражался, когда холодно отчитывал подчинённых — он всегда оставался собранным, безупречным, словно высеченным из мрамора. Но сейчас… Хонджун молча развернулся, шагнул к бару, достал два бокала и бутылку виски — крепкого, выдержанного, того самого, что они купили когда-то в Шотландии, ещё до всей этой истории с фиктивным браком. Он налил по полному бокалу, подошёл к дивану, протянул один Паку. Тот медленно поднял голову. Его глаза были красными, веки припухшими, а по щекам тянулись мокрые дорожки. Он посмотрел на бокал, потом на Хонджуна, и в его взгляде не было ни злости, ни привычной маски — только усталость. Он взял бокал. Ким сел рядом, не касаясь его, но и не отстраняясь. Они выпили молча, залпом, ощущая, как алкоголь обжигает горло, разливается теплом в груди. — Он хотел меня использовать. Голос Сонхва был хриплым, сдавленным, будто слова рвались наружу сквозь что-то тяжёлое. Хонджун не ответил. Просто налил ещё. — Я думал… — Пак засмеялся, но звук вышел горьким, скомканным. — Я думал, он хотя бы немного… Но нет. – Он снова выпил, резко, почти с вызовом, будто пытался затопить в алкоголе что-то, что не мог высказать. — А потом он узнал. Узнал кое-что… и просто ушел. Хонджун, сидевший рядом, замер. Его собственный бокал давно опустел, но он все еще сжимал его, будто боялся, что если отпустит — сделает что-то необратимое. — Кое-что? — его голос звучал глухо, как будто прошел через гравий. — Да. Кое-что, – Сонхва усмехнулся, горько, безрадостно. Он не стал объяснять. Не стал раскрывать карты. Но в его взгляде, когда он медленно поднял глаза на Ким, было столько боли, столько горечи, что у того перехватило дыхание. — Я бы не бросил. – неожиданно даже для самого себя сказал Хонджун. А за этими словами последовала тишина. Сонхва замер, его пальцы разжались, бокал со звоном упал на ковер, оставив темное пятно. — Что? — Я сказал, я бы не бросил. — Ким повернулся к нему, его глаза горели в полумраке. — Неважно, что бы ты ни скрывал. Неважно, что бы это было. Я бы не ушел. Пак смотрел на него, его губы слегка дрожали, а в глазах мелькало что-то дикое, почти животное. — Ты не знаешь, о чем говоришь. — Знаю. — Нет. — Да. И тогда — Сонхва набросился на него. Не поцелуй, а столкновение. Губы, зубы, язык — все смешалось в одном яростном, отчаянном движении. Ким ответил с той же силой, схватив его за шею, впиваясь пальцами в кожу, будто боялся, что если отпустит — Сонхва исчезнет. Это не было нежностью. Это было спасением. Грубым. Животным. Отчаянным. Пак вцепился в его волосы, тянул, заставляя Хонджуна закинуть голову, открывая шею для новых поцелуев, новых укусов. Их дыхание смешалось, горячее, прерывистое, будто они оба задыхались и только это — только эта боль, только этот контакт — давало им глоток воздуха. Ким прижал его к спинке дивана, его бедро впилось между ног Сонхва, и тот застонал — не в удовольствие, а в ярости, в отчаянии, в признании того, что они оба так долго отрицали. Их губы снова сошлись, снова разорвались, снова слились. Они разорвали поцелуй, оба тяжело дыша, губы опухшие, в ссадинах, глаза — дикие, полные чего-то, что ни один из них не был готов назвать. Они не осознавали, что именно произошло и что будет дальше. Тяжелое молчание повисло между ними после того, как их губы разорвали контакт. Глаза Сонхва горели в полумраке, его дыхание было прерывистым, грудь поднималась и опускалась быстро, будто он только что пробежал марафон. Хонджун не отводил взгляда, его пальцы все еще впились в бедра Сонхва, оставляя красные отметины на бледной коже. — Ты хочешь это, — прошептал Хонджун, и это не было вопросом. Пак не ответил. Вместо этого он резко потянул Хонджуна за воротник рубашки, снова сталкивая их губы в поцелуе, грубом, требовательном. Их зубы стукнулись, язык Ким немедленно вторгся в его рот, как будто он хотел заставить Сонхва признать то, что они оба так долго отрицали. Хонджун не помнил, как они оказались в спальне. Один момент они были в гостиной, следующий — он уже пинал ногой дверь комнаты Сонхва, толкая его внутрь. Не помнил и того, как спальню заполнили чересчур откровенные звуки. Он погружался в этот сладостный мираж с головой, не желая разрывать с ним такую хрупкую связь. Первые лучи солнца пробивались сквозь щели между шторами, рисуя золотые полосы на спутанных простынях. Хонджун проснулся от того, что его рука, затекшая и тяжелая, лежала на чужом теплом теле. Сонхва. Он лежал на боку, спиной к Киму, его голые плечи поднимались и опускались в ровном дыхании. В свете утра его кожа казалась почти прозрачной, покрытая едва заметными следами от зубов и пальцев — отметинами вчерашней ярости, страсти, отчаяния. Хонджун замер, боясь пошевелиться, боясь разорвать этот хрупкий момент. Его сердце бешено колотилось, а в горле стоял ком, когда он вспоминал, то, что случилось ночью. Но затем Сонхва пошевелился. Он потянулся, его мышцы напряглись, а затем — резко замер. Ким видел, как его спина выпрямилась, как он осознал, где находится, с кем находится. Медленно, слишком медленно, Пак перевернулся. Их взгляды встретились. Глаза Сонхва были пустыми. — Это было ошибкой. – Его голос звучал хрипло, но четко. Без дрожи. Без сожалений. Просто констатация факта. — Ошибкой? — он сам не узнал свой голос — сдавленный, разбитый. Хонджун почувствовал, как что-то внутри него разрывается. Сонхва сел, простыня сползла с его талии, обнажая следы их ночи. Он не стал прикрываться. — Да. — Он потянулся за очками на тумбочке, надел их, и вдруг между ними снова возникла та самая стена — холодная, непреодолимая. — Мы были пьяны. Эмоции. Глупость. Это не должно было случиться. Каждое слово било по Хонджуну, как нож между ребер. — Я не был пьян, — прошептал он. Сонхва фыркнул, встал, его голая кожа мерцала в утреннем свете. Он наклонился, поднял с пола свою рубашку, натянул ее на себя. — Неважно. Мы возвращаемся к прежним правилам. Никаких чувств. Никаких... этого. — Он махнул рукой в сторону кровати, будто стирая все, что между ними произошло. Ким сжал кулаки под одеялом. Его ногти впились в ладони так сильно, что кожа побелела. — Как скажешь, — его голос был ледяным. Пак замер на мгновение, его пальцы застыли на пуговицах рубашки. Потом кивнул. — Хорошо. Он оделся молча, не глядя на Хонджуна. Застегнул часы на запястье. Поправил воротник. И ушел, не обернувшись. Дверь закрылась с тихим щелчком. Хонджун сидел на кровати, его тело было напряжено до дрожи. Он ждал. Минуту. Две. Пока не услышал, как входная дверь захлопнулась — Сонхва ушел на работу. Только тогда он позволил себе разжаться. Сначала это были просто слезы — тихие, горячие, они катились по его щекам, оставляя соленые дорожки. Потом — прерывистые всхлипы, которые рвались из груди, как осколки стекла. А потом — Хонджун почти зарычал, сжал кулаки, ударил ими по матрасу, раз, другой, пока боль в костяшках не перебила боль в груди. — Черт! — его крик разорвал тишину спальни. Он схватил подушку, ту, на которой еще оставался запах Сонхва, и швырнул ее в стену. Потом вторую. Потом опрокинул тумбочку, часы упали на пол с глухим стуком. Но ничто не могло заглушить эту боль. Он опустился на колени посреди разрушенной спальни, его тело тряслось от рыданий, которые он больше не мог сдерживать. Они занимались сексом. Он думал, что это что-то значит. Он думал, что после этого все изменится. Но Пак просто... ушел. Как будто ничего не случилось. Как будто Хонджун ничего для него не значил. Он схватился за грудь, как будто мог физически вырвать эту боль, это отчаяние, но оно сидело слишком глубоко. В зеркале напротив он увидел свое отражение — красные глаза, опухшее лицо, следы от слез. Жалкое зрелище. Он закрыл лицо руками, его плечи содрогались. Тишина. Пустота. Остаток дня он провел, как в тумане. Принял душ — слишком горячий, почти обжигающий. Оделся — механически, не глядя. Даже не помнил, как оказался на кухне, с чашкой кофе, который он не стал пить. Потому что он ненавидел кофе. А Сонхва забыл. Как забыл обо всем, что произошло между ними этой ночью. Хонджун поставил чашку в раковину, посмотрел в окно. Где-то там был Пак. На работе. В своем офисе. Живший своей жизнью. Он сжал край раковины, его пальцы побелели. А потом он разжал руки. Вытер лицо. И сделал то, что делал всегда. Он надел маску. И пошел вперед. Как будто ничего не случилось. Каждый день Хонджун просыпался ровно в 6:30 утра. Первые секунды — пустота. Потом — удар. Он лежал на спине, пальцы впивались в простыни, глаза широко открыты, устремленные в потолок. Где-то за стеной слышался шум душа — Сонхва начинал свой день, как будто ничего не произошло. Как будто та ночь была просто миражом. Ким медленно поднимался, его движения были четкими, выверенными. Душ. Бритье. Костюм. Каждый предмет одежды — доспехи. Каждое движение — ритуал. К 7:15 он выходил из своей спальни — безупречный, холодный, непробиваемый. — Утро. Сонхва стоял на кухне, уже одетый, с чашкой чая в руках. Его взгляд скользнул по Хонджуну, не задерживаясь. — Утро. Хонджун прошел мимо, не останавливаясь. Его пальцы сами нашли чашку с имбирным отваром — Сонхва поставил ее на его обычное место. Они больше не говорили о той ночи. Но после полуночи... Темнота. Хонджун лежал на спине, его тело напряжено даже во сне. Потом — тепло. Оно начинается с кончиков пальцев — легкое касание, едва уловимое. Потом распространяется выше, по запястьям, предплечьям, пока все его тело не окутывается знакомым жаром. Он знает, что это сон. И все равно не может проснуться. — Хонджун. – голос. Тот самый. Он открывает глаза то ли во сне, то ли на яву и видит его. Сонхва. Но не тот, что холодно здоровается с ним по утрам. Его Сонхва. Тот, что смеется, когда Хонджун рассказывает глупый анекдот. Тот, что целует его в плечо, пока варит утренний кофе. Тот, что смотрит на него так, будто в мире нет ничего важнее. — Я скучал по тебе, — говорит Пак во сне, его пальцы касаются щеки Хонджуна. Хонджун хочет ответить. Но не может. Потому что знает — это неправда. Он просыпается с резким вдохом. Комната темная. Тихая. Пустая. Его рука протянута к другой стороне кровати — туда, где мог бы лежать Сонхва. Но там только холодные простыни. Хонджун сжимает их в кулаке, его дыхание сбивчивое, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Он плачет, лежит, смотрит в потолок, и ждет, пока этот кошмар или чудо отпустит его. Утро. 6:30. Хонджун встает. Душ. Бритье. Костюм. К 7:15 он выходит из спальни — безупречный, холодный, непробиваемый. — Утро. Сонхва стоит на кухне, уже одетый, с чашкой чая. — Утро. Хонджун проходит мимо. Они больше не говорят о той ночи. Но где-то в глубине, под слоями льда и самоконтроля, живет другой Хонджун. Тот, что все еще верит в сны. Тот, что все еще ждет. Третий час ночи. Тишина в пентхаусе была абсолютной, если не считать прерывистых, захлебывающихся звуков, доносящихся из-за закрытой двери спальни Хонджуна. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, пальцы вцепились в волосы так сильно, что корни болезненно ныли. Слезы текли по его лицу беззвучным потоком, оставляя соленые дорожки на скулах, капая на шелковую пижаму. Он даже не услышал, как дверь открылась. Первое, что он почувствовал — тепло. Большая, нежная ладонь легла на его сведенную судорогой спину, медленно, осторожно начав гладить. — Хонджун... Голос Сонхва звучал непривычно мягко, без привычной холодной отстраненности. Хонджун резко поднял голову, глаза, красные от слез, расширились в ужасе. — У... уйди... — он попытался отстраниться, но Пак не отпустил. Вместо этого он опустился перед ним на колени, его собственные глаза блестели в лунном свете, проникающем сквозь шторы. — Нет. – Пальцы Сонхва дрожали, когда он осторожно, проверяя, что именно ему теперь дозволено, прикоснулся к мокрому от слез лицу Кима, смахнул капли большими пальцами. – Я не уйду. Хонджун задрожал, его губы искривились в гримасе, пытаясь сдержать новый приступ рыданий. — Ты... ты не должен... видеть меня... таким... — Я уже видел. — прошептал он, его пальцы теперь обнимали лицо Кима, не давая спрятаться. — Видел, как ты плачешь. Видел, как страдаешь. Видел... как любишь меня. – Сонхва покачал головой, его собственное дыхание участилось. Слово повисло между ними, живое, осязаемое. — Я... – Хонджун замер, его сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки грудной клетки. — Я тоже. — Сонхва прервал его, его голос срывался. — Я тоже люблю тебя... И тогда они поцеловались. Не как в тот пьяный вечер — грубо, отчаянно, пытаясь заглушить боль. А медленно. Нежно. Как два человека, наконец нашедшие друг друга после долгих блужданий в темноте. Сонхва притянул Хонджуна ближе, его губы были теплыми, чуть солеными от слез. Он целовал его, как будто хотел передать через этот контакт все невысказанные слова, все подавленные эмоции. Хонджун ответил ему с той же нежностью, его пальцы вцепились в рубашку Сонхва, боясь, что если он отпустит — тот исчезнет, окажется очередным сном. Но это было реально. Сонхва был здесь. И он любил его. Когда они наконец разорвали поцелуй, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. — Прости меня, — прошептал Сонхва, его голос дрожал. — Прости за все. Хонджун не ответил. Вместо этого он снова притянул его к себе, пряча лицо в шее, вдыхая его запах, ощущая под губами пульс, бивший в такт его собственному сердцу. И впервые за долгие месяцы он почувствовал, что наконец-то дома. Тишина. Она была иной теперь — теплой, живой, наполненной биением их сердец, смешавшихся в один ритм. Хонджун сидел, прислонившись к изголовью кровати, его пальцы медленно перебирали пряди волос Сонхва, который устроился у него на груди, ухо прижато к тому месту, где под кожей стучала жизнь. — Что ты тогда сказал Да Хёну? — голос Хонджуна прозвучал хрипло, нарушая покой комнаты. – После чего он.. уехал? – Я сказал, что ты мне дороже него. – Сонхва слегка приподнялся, опершись на локоть. В лунном свете его глаза казались бездонными. И когда их губы снова встретились, где-то вдалеке шумел город, но они не услышали. Потому что наконец-то нашли то, что было важнее времени, правил и всех условностей этого мира. Друг друга.