Гараж и два лишних глотка

В гараже пахло привычно резко: резиной, бензином, алкоголем, бесконечные запасы которого хранились где-то за шкафами и доставались только по "особым случаям", то есть, судя по виду дяди Максима, практически каждый день. Евгений вообще-то редко здесь бывал. И каждый раз неприятные ощущения усиливала летняя жара за дверью, так что и на улице нельзя было укрыться от лёгкой головной боли. Сегодня Максим выглядел так же, как и в любой другой день. Щетина и опухшие глаза с затаённой усталостью. Градус из его крови не выветривался, наверное, никогда и уже был необходим ему как ферритин или кислород. Евгений начинал понимать, почему отец все реже приходит в этот гараж, почему все грубее отзывается о Максиме кому-то из знакомых, если спрашивают. — Чего ж ты не на празднике, сынок? Густые черные брови, нависающие над самыми глазами и закрывающие, наверное, половину обзора, сделали вид, что двинулись вверх, но на самом деле лицо его оставалось равнодушным. — Надоели мне праздники. — Евгений пожал плечами. — Вы извините, что я так резко, не буду мешать? — Да нет... Нет, что ты. Проходи. Максим открыл дверь пошире, впуская Евгения. А он на самом деле не любил это душное, тесное, полусумрачное помещение с парой жёлтых лампочек под потолком и толкающихся около них мух. Машины там не было в помине уже неизвестно сколько лет. — Странный ты, Женька. — Максим со скрипом закрыл железную дверь, хватая со стола маленькую бутылку с чем-то крепким внутри. — У тебя семья, которая рада видеть тебя за столом, а ты здесь. Евгений только снова пожал плечами, находя себе замызганный табурет и садясь на него новыми брюками. Просили не пачкать. Уже не так важно. — А вы чего без Кати пьете, дядь Максим? — Он сложил руки на коленях, неудобно выпрямляя их и думая, можно ли здесь вывернуться удобнее. Максим протянул что-то нечленораздельное, потом собрался с мыслями. — А ты чего к Матвею не пошел, коль сбежал со двора? Евгений подавил резкий вздох, покачал головой. Следовало что-то ответить, но ничего путного не лезло в голову, и приходилось озадаченно молчать, надеясь, что при таком освещении не слишком было видно намокшие глаза. — Ясно... — Протянул Максим с тоном понимая ситуации. Евгения покоробило. — Да ничего вам не ясно. — Не удержался он, слишком поздно понимая, что так резко отвечать, наверное, не стоило — человеку и без его грубостей хреново, — и сконфуженно замолчал, переводя взгляд на стеллажи у стены с кучей каких-то инструментов, назначения половины которых он не знал и думать об этом не хотел. Максим сделал редкое движение, и Евгений дёрнулся, сам на себя злясь за такую реакцию. Тёмно-серые стены показались вдруг какими-то слишком темными и слишком уж серыми. Гаражный запах, перемешавшийся с запахом алкоголя и отчаяния, липнущего к ним обоим, показался вдруг не просто знакомым по редким воспоминаниям из детства, но и привычным, почти успокаивающим, но успокаивающим через силу, упорно стараясь съесть тревогу, часто возникающую от пьяных людей и маленьким пространств. — Отчего же... — Протянул Максим сам себе, по кусочкам отдирая коричневую этикетку от бутылки. — Не видите вы своего счастья, пацаны... — Да нет там никакого счастья. — Буркнул Евгений, двинув ногой, задев своими брюками темные спортивки с раздутыми коленками. — По молодости все, что ли, такие тупые... — Максим выдохнул, не смотря на почти возмущенную реакцию собеседника. Отчаяние победило. — Я ведь когда-то таким же был... Так же смотрел, так же бегал за... Неважно. Знаешь, Жень, ты очень похож на своего отца. — Изредка его фразы прерывались икотой, но Евгений видел, что он ещё не настолько пьян, чтобы совсем перестать контролировать свой язык. — Только веснушек больше... Не думай, что я не вижу, как этот Матвей на тебя смотрит, я и сам... Он поднялся, казалось, без цели, продолжая нести какую-то вязкую чушь — не от градуса, а от какого-то своего личного горя. Евгений мысленно почти успел посочувствовать, если бы приступ жалости не перекрыла вдруг неясная, тихая, но навязчивая тревога, не обозначившаяся в мыслях словами. — Только слабее него. — Вдруг сказал Максим чуть отчётливее. — Худой, как баба. Евгений медленно поднялся. На секунду подумал возразить, но что-то отмело эти мысли. Наверное, стоило потихоньку уходить. Дойти до Матвея, Максим ведь так редко оказывается не прав, или хотя бы просто оказаться на улице, где воздух был бы немного свободнее. Миг, и Евгений осознал тупую боль в пояснице и плечах, а Максима сверху себя, слишком близко, так, что запах перегара резко ударил прям в нос, и он еле сдержал рвотный позыв. Желудок куда-то подпрыгнул и по ощущениям не собирался опускаться, а Максим продолжал тараторить что-то, не доходящее до сознания Евгения, пытаясь заставить не совсем послушные, но твердые руки и удерживать юношу, и снимать резинку штанов с пояса. Это не было сложной задачей — Евгений замер и телом, и мыслями, с нарастающей паникой следя за смазанными движениями папиного друга. — Я мечтал сделать это... Ещё с той, первой драки... Горячий шепот заплыл в ухо, но Евгений так и не смог опомниться. Он, без надежды, слабо дёрнулся, но было поздно. Резкая боль обожгла его где-то внизу, выдавливая пару слезинок и сдавленный крик. — Тише... Ты же знаешь, дядя Максим никогда не сделает тебе больно... — На щеки посыпались влажные, короткие, задумывающиеся успокаивающими поцелуи. Казалось, по каждой веснушке прошлись слюнявыми губами. Евгений в начале честно пытался сдерживать слезы, но время текло слишком медленно, боль была слишком резкая, ритмичная, доводящая до истерики, которую он не мог высказать. Сильнее всего хотелось закрыть лицо руками, укрыться от запаха, смазанных поцелуев, неразборчивого грязного шёпота и медленно приходящего осознания того, что с ним происходит и, главное, кто это делает. Он не слышал собственные сбивчивые просьбы, режущие Максиму по ушам, в голове стучало голосом отца "как ты можешь позволять себе рыдать, ты же мужик". Наверное, он сейчас должен быть на его месте. "Мужики не болтают о чувствах". "Мужики не позволяют лишние прикосновения ни к кому". Мужики, очевидно, насилуют едва переступивших порог совершеннолетия юношей, будучи не в силах справиться с подавленными лет тридцать назад чувствами. "Ты очень похож на своего отца"... На трясущихся ногах выхрамывая из гаража Евгений знал, что никому об этом никогда не расскажет. О Матвее теперь было тошно думать.