Воспоминания

Иногда ему мерещатся чужие руки. Мягкие, теплые, совсем небольшие, даже крохотные, но невероятно изящные. Они касаются его лица, — не его на самом деле, но сложно воспринять то, что твои воспоминания вовсе не твои, — своей нежностью убаюкивают, словно смывают тяжесть, снимая весь этот неподъемный груз военных тайн, безжалостных тренировок, гибели товарищей. Тонкие пальцы зарываются в волосы, легонько перебирая их. Порко хмурится, открывая глаза.    Почти каждый день он видит воспоминания предыдущего носителя зубастого титана: солнечный пейзаж, густые леса, темные следы от жестких ремней на коже, полет высоко-высоко в небе, будто бы под самыми облаками и огромные голубые глаза под цвет того самого неба. Он шумно вздыхает, переворачивается на другой бок, вперивается тяжелым взглядом в потолок, испещренный трещинами. Они, точно насмехаясь, изгибами и сколами складываются в чужую нежную улыбку. Порко рычит и накрывает голову подушкой, крепко жмуря глаза почти как в детстве. Лишь бы не видеть ничего, но на внутренней стороне век уже навечно запечатлены чужая солома волос, выгоревшая под беспощадным июльским солнцем, и бледность фарфоровой тонкой кожи с россыпью едва заметных веснушек. 

***

  Образ девушки, имя которой у него терпко кололось на самом кончике языка, так и не найдя выхода, видится ему в прохожих: в пестрящем золоте кудрей какого-то мальчишки, что на ходу поправлял повязку на руке, резво перебегая через дорогу; в тонких руках уличной танцовщицы, протягивающей изящные ладони вверх, словно тянясь к ослепительному июльскому небу в чужих глазах; в по-аристократски белоснежной коже марлийки, разодетой в роскошные одежды и с таким надменным взглядом в пустых серых глазах, что Порко отворачивается с недовольным вздохом — у нее глаза были куда ярче и живее. Он не сразу замечает, как мысли о девчонке с проклятого острова заполоняют его голову, вытесняя все остальное, кажущееся уже не таким важным.    Галлиард бьет кулаком по стене, разбивая костяшки. Кап-кап. Лишь бы не думать, не видеть ее в своей голове раз за разом. Красные разводы на стерильно-белых простынях мельтешат перед глазами, словно назойливые мухи, кружась в безумном хороводе калейдоскопа цвета крови. Красный тяжелый плащ с чистым, девственно белым пухом на воротнике. Жертвенный ягненок с бесами в невинных глазах. Алые рубины в золотой широкой короне, искрящейся на свету. Ноша тяжела, Икар так близок к солнцу. Бордовые — почти черные, — пятна на куске ткани розового цвета, обмотанном вокруг чужой руки. Вспышка тихой ревности. Хрупкие ладони касаются широкого запястья, бережно накрывая рану, виднеются оголенные белые ноги, острые колени. Дьявол улыбается ее губами, смотрит пронзительными голубыми глазами, касается его щеки ее рукою.    Губы смыкаются на губах. Он слышит тонкий запах сладких цветочных духов, нежная кожа шеи едва кислит от парфюма, соленое море застыло на ее щеках. Чужие обещания срываются с его уст, раздаваясь тихим хриплым шепотом в ночи, пока одинокая свеча у кровати догорала, обливаясь воском точно слезами. 

***

  Иногда он задумывается о  существовании параллельных вселенных. Есть ли там, среди всех этих иных миров, она, улыбающаяся лишь ему? Не той нескладной, высокой и тощей девчонке, носящей чужое имя, а именно ему, Порко. Смех, да и только. Он вздыхает, устало прикрывая глаза. В голове вновь и вновь крутятся испуганный тонкий вскрик, — «Имир..!» — грохот камней разрушенной башни и руки, эти мягкие теплые руки, баюкающие его голову на своих коленях.     Эти мысли уже даже не отталкивают, отравленные страхом своего собственного предательства Марли за влечение к дьяволу королевской крови с Парадиза, и не вызывают головной боли. Он лишь зарывается лицом глубже в подушку, когда его, — нет, чужие, — руки смыкаются вокруг белых округлых бедер, легко сжимая их, а на плече чувствуется липкий след бледной помады. Ему видится томный взгляд бездонных синих глаз, брошенный из-за густых светлых ресниц. Порко поджимает губы, встает с кровати, умывается, глядит в зеркало. На секунду ему мерещатся темные волосы в низком конском хвосте, ухмылка на тонких сухих губах и веснушки, звездопадом разбросанные по смуглой коже. 

***

  В зале шумно. Габи снова звезда сегодняшнего вечера, ее таскают на плечах все поочередно, детский радостный смех наполняет комнату, бумажная корона, склеенная наспех, сидит набекрень, едва ли не слетая с чужих волос. Все ликуют, празднуют, вино жадно облизывает тонкие стенки бокалов при каждом тосте, словно беспокойное море, пушистой пеной заливающее берег. Алкоголь ударяет в голову, в груди разливается приятное тепло — Порко хмыкает, убирая пустой бокал в сторону. Старший из Грайсов в который раз завел свою привычную шарманку: на весь зал громыхал его голос, когда он рассказывал всем желающим и не очень об очередном подвиге Габи. Райнер сидит неподалеку, лыбится себе под нос и рассказывает байки собравшейся у него ребятне, вспоминая дни на проклятом острове, явно приукрашивая истории, делая акцент на том, что у всех дьявольских отродий — кровавый блеск в глазах и зубы острее, чем бритва. Галлиард закатывает глаза и наливает себе еще. Чтобы не думать, даже когда в блеске вина он видит алые рубины тяжелой короны.   Постепенно толпа начинает расходиться: детей разогнали взрослые, несколько компаний ушли по своим комнатам, гогоча и улыбаясь. В зале осталось всего несколько человек и Райнер, все также улыбающийся, лениво держа бокал вина в ладони, провожая Габи до двери. Стало совсем уныло, тишина давила на виски, и Порко не замечает, как садится недалеко от Брауна. Молчание продлилось недолго — алкоголь хорошо развязывал язык даже матерым солдатам. — Они и правда так плохи? Демоны с острова, — Он прокашлялся, стараясь не звучать слишком заинтересованным, пальцем постукивая по почти пустому бокалу, тонкое стекло едва звенело под его ногтем. Райнер вздрогнул, не ожидая, что Галлиард заговорит с ним. — Нет, — Он мотнул головой точно тряпичная кукла, плечи его опустились, блеклые карие глаза вперились в грязную скатерть. — Они были гораздо лучше, чем я. Чем все мы, — Райнер медленно моргнул, прежде чем поднять стакан к губам, пригубив еще вина, рука его едва дрожала.   Порко прикусывает язык, чтобы не начать расспрашивать Брауна о ней. Уж слишком много боли было в чужом лице, скорченным, словно в вине был яд. Говорить больше не хотелось, алкоголь медленно выветривался из головы. Ему только и оставалось, что прокручивать чужие воспоминания в голове, вслушиваясь в звенящий, точно колокольчики на ветру, смех, сорванный с тонких коралловых губ. — Пойдем пройдемся, — Порко встал из-за стола и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Одинокий бокал остался стоять на столе, недопитое вино, точно кровь, застыло на прозрачных стенках.

***

  Этой ночью было особенно холодно: леденящий ветер пронизывал насквозь, своей прохладой забираясь даже под плотную ткань шинели. Порко морщится, шипит ругательства сквозь плотно сжатые зубы и выше задирает воротник в тщетной попытке укрыть оголенную шею. Райнер идет рядом, косится на него, но предусмотрительно кусает язык, не желая попасть под горячую руку. Глаза у Порко злые-злые и, самую каплю, отчаянные, словно у утопающего, что держится за тонкую ветку, но уже принял свою судьбу.    Они шагают в тишине, город словно заснул, тихо и холодно, будто все ушли, оставив все как есть. Галлиард кусает губы, пинает камни под ногами, мечется на месте, но, не выдержав, выкладывает все. Райнер слушает молча, лишь смотрит на него как-то печально и взгляд его пугающе пустой, отсутствующий, словно он и сам погружается в воспоминания. Слова льются без запинки. Порко помнит легкость хрупкого девичьего тела на своих руках, секреты, рассказанные шепотом в темной ночи, когда даже луна не могла их услышать, скрывшись за густой пеленой облаков, помнит теплые мягкие губы, сомкнутые на его собственных. Порко помнит все, начиная с точного числа веснушек на чужом курносом носу, складывающихся в бесконечные созвездия, и заканчивая переливающимся смехом, так и продолжившим звенеть в ушах. Вот только это не его воспоминания и не его жизнь. Но ему хочется коснуться ее, прижаться губами к тонкой ключице, испещрить поцелуями стройное тело, огладить большим пальцем мягкую щеку, взглянуть в глаза, затеряться в ставшей такой родной небесной синеве и не найтись никогда.    Райнер ничего не говорит, все слушает и слушает, пока на небе не гаснут звезды, а горизонт не начинает алеть, позволяя солнцу осветить сонный город. Тоска наполняет их обоих, словно море в чужих глазах, невидимым бризом треплет волосы. Больше они не говорят, а на следующий день обсуждают план возвращения на Парадиз.   И добровольно шагая к обращенному Фалько, Порко надеется, что когда-нибудь те самые голубые глаза взглянут на него самого.