Сокрытие правды от Императора

Шёл четвёртый год правления Жунцзя. Император Жунцзя Хэлянь И за это время успел немного привыкнуть к своему статусу, обязанностям, то бишь на своей шкуре прочувствовать то, о чём ему твердил его горе-отец — прошлый император, Хэлянь Пэй. Хэлянь И всегда осознавал серьёзность своего положения, никогда не недооценивал роль императора при стране, и поэтому относился к своим решениям, деяниям с особой осторожностью и дальновидностью. Придворные чиновники, которых он самолично отобрал для честной и прозрачной службы, все были бесконечно довольны Сыном Неба. Возможно, из-за его взвешенных и точных указов, а возможно.. просто по сравнению с Хэлянь Пэем, Хэлянь И казался до невозможности благоразумным и обнадёживающим государем... В общем, Великая Цин в эпоху Жунцзя явно на высоких оборотах возвращала былое величие, растерянное годами правления горе-императоров. Государь Жунцзя развивал страну как внутренне — тщательно отбирая чиновников, генералов, маркизов и даже придворных слуг, чтобы все они в симбиозе пополняли государственную казну, — так и ообеспечивал сильную внешнюю политику. Продовольственные пути приносили всё больше иностранных диковинок, высококачественных шёлков и, казалось бы, безмерное количество золота с серебром. Пограничные племена тоже боялись импульсивно действовать. Племя Вэгала стихло после сокрушительной победы Поднебесной и дало о себе знать лишь на третий год правления императора Жунцзя — они хотели возобновить торговлю на Весеннем рынке. Государь был только за. Ситуация с Наньцзяном государя интересовала намного больше, ведь Наньцзян освободился от оков вассалитета Великой Цин, но даже несмотря на это, Великий Шаман дал понять, что не будет совершать опрометчивых действий и желает остаться союзником Поднебесной. Опять же, император был абсолютно доволен. Наньцзянская помощь несколько лет назад в противостоянии племени Вэгала оставила у Хэлянь И приятное послевкусие. Он больше не видел в Наньцзяне как таковой проблемы и не собирался в ближайшем будущем идти на наньцзянские земли войной. Но даже так, день ото дня контролировал ситуацию в варварском племени. Специально по делам Наньцзяна императором был назначен учёный, которому было поручено лишь одно — ежемесячно докладывать отчёт о жизни Наньцзяна и, по возможности, о жизни его Великого Шамана. Хэлянь И недавно принял такое решение — и не потому, что раньше не додумался. Он, на самом деле, ещё в день последнего сражения с вождём Вэгала Гэше думал о том, что с уходящими вдаль войсками Наньцзяна нужно было отправить своего человека. Но тогда это был второстепенный вопрос: существовало куда больше насущных и серьёзных проблем, требующих его вмешательства. И он выбрал оставить это на потом. «Потом», как выяснилось, настало лишь после четырёх лет его правления. Вэнь Чжао — тот самый учёный, выбранный на службу в Наньцзяне — был назначен императором не просто так. Это был смышлёный юнец, который только-только блистательно справился с императорскими экзаменами с уклоном на племенную деятельность. Вэнь Чжао разбирался в наньцзянских ядовитых испарениях: знал, как вести себя, чтобы от них уберечься; разбирался в варварской живности: каких животных стоит избегать, чтобы не распрощаться с жизнью, и, что главное, был знаком с варварским менталитетом. Ценности людей Наньцзяна были ему не чужды — он с особым совершенством знал, как стоит вести себя с ними, чтобы не остаться их врагом. Именно поэтому государь Жунцзя отправил его в пограничные земли под предлогом учёного-исследователя, который будет пополнять знания Придворной академии о пограничном племени Наньцзяна. - - - Сегодня был первый день возвращения Вэнь Чжао в столицу после трёхмесячного пребывания в Наньцзяне. Император назначил самый оптимальный срок, но при неотложных вестях учёный мог возвращаться и раньше. За окном — почти глубокая ночь. Простолюдины, наверняка, в такое время после утомительной работы ложились спать на свои соломенные жёсткие циновки. Придворные чины же, наоборот, только просыпаются, чтобы вдоволь насладиться своей властью и статусом — то бишь, всю ночь глазеть на местных красавиц в борделях, попутно потягивая элитное вино с закусками. Император же, спокойно сидел в своих покоях, будто бы глубоко задумавшись, глядел в окно, иногда отпивая по глотку зелёного чая. За окном простирался несравненный пейзаж столицы Великой Цин — бесконечное количество самых ярких фонарей, оживлённые улицы, полностью заполненные праздными людьми, которые лишь распевали песни и веселились. От такого вида в глазах невольно рябило, но на душе становилось теплее. Наконец-то, Великая Цин оправилась от ужасных событий прошлого. Хэлянь И горько улыбнулся, невольно вспоминая тех, с кем четыре года назад стоял плечом к плечу. Хэ Юньсин — бесстрашный генерал — покинул столицу несколько лет назад, не вынеся всеобщего траура. Хэлянь И стал смутно припоминать: кажется, перед своим уходом юный хоу обещал вернуться на императорскую свадьбу. Хэлянь И лишь натянуто про себя улыбнулся. Случится ли она когда-нибудь? Следом за генералом вспомнился и Чжоу Цзышу, который самолично поставил крест на своей судьбе. Глядя на Чжоу Цзышу, казалось, будто бы этот человек навсегда похоронил свою совесть, честь и все моральные качества, лишь преданно преклоняясь перед государем. Но каково же было смятение Хэлянь И, Чжоу Цзышу признался ему, что больше не желает возглавлять Тяньчуан. Между ними произошёл болезненный разговор, который и сейчас вызывает у Хэлянь И чувство горечи и щемящей печали. Чжоу Цзышу на его же глазах вонзил себе последний гвоздь. Смерть его шиди, Лян Цзюсяо, заставила задуматься главаря Тяньчуан: в чём вообще смысл жизни? Когда Чжоу Цзышу стал на путь службы Императору, он не знал чувства жалости и пощады. Но через несколько лет это вылилось в глубокие терзания совести, которые, казалось, въелись в его кости и болели каждую секунду. Император Жунцзя по сей день с глубокой тоской вспоминает своего верного помощника, старательного подчинённого… и многолетнего друга. Мысли запутались. Хэлянь И невольно нахмурился от боли — всё это оставило глубокие шрамы на его сердце. Но кое-что попросту разрубило его душу на части. Смерть Цзин Бэйюаня. Все помнят, как их благоразумный император, только-только взойдя на престол, чуть не лишился рассудка. Весть Великого Шамана, тело Цзин Бэйюаня, похороны… Всё это действительно могло забрать его разум, а следом и жизнь. Но Хэлянь И выстоял, лишь завалив себя работой. Он совершенно избегал мыслей о нём, ведь стоило в голове хоть на миг всплыть образу Цзин Ци — лёгким очертаниям его благородного тела и былому, чуть ленивому выражению лица — как глаза Хэлянь И невольно наполнялись искренними слезами, а сердце изнывало, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Этот человек не должен был умереть. Его делом было лишь распивать вино и петь песни, его роль — украшать столицу своим праздным и ленивым обликом. Почему же умер именно он? Глаза Хэлянь И медленно закрылись. Он отвернулся от весёлого вида из окна, ведь среди этих счастливых пьяниц некогда был Цзин Бэйюань. От тяжёлых мыслей императора отвлёк придворный евнух Ли. Евнух лишь глубоко поклонился и ровным тоном оповестил: — Ваше Величество, юный исследователь Чжоу прибыл. — Впустить. С лица Хэлянь И от прежней тоски почти ничего не осталось. Лишь усталый взгляд выдавал внутреннюю боль, и всё же он смотрел на входящего учёного со всей серьёзностью. — Ваше Величество... — Вэнь Чжоу поспешно поклонился и сел после одобрительного жеста государя. На императорский стол упало несколько десятков бумаг. Хоть они и были немного потрёпанными, всё же, скорее всего, старательно исписанными. Глядя на стопку макулатуры, от которой уже начинала медленно болеть голова, Хэлянь И вопросительно изогнул бровь. — Ваше Величество, этот ничтожный собрал всё самое важное, что должно обязательно достичь ваших императорских ушей... С этими словами юнец взял первую бумагу, прокашлялся и, кажется, уже собирался зачитать первые строки. — У меня нет времени на это. Коротко, своими словами, — сухо прервал его Хэлянь И, оценивающе глядя на стопку пергаментов, параллельно потирая от усталости виски. Похоже, юноша не ожидал такого. Сначала он даже немного опешил, но спустя несколько секунд, будто бы собирая нужную цепочку слов, опомнился и принялся оживлённо рассказывать императору, иногда даже забывая о банальной вежливости. Первыми были произнесены новости о всеобщем развитии Наньцзяна. К императорскому удивлению, Великий Шаман Наньцзяна тоже не терял времени: за эти годы из пограничного городка Наньцзян превратился в место значительного влияния. Хоть пока ещё и не мог тягаться со столицей, продовольственные и союзные связи варварского племени развивались не по годам, а по дням. Жизнь в Наньцзяне становилась всё лучше и лучше, привлекая туристов со всех уголков Великой Цин. Доклад исследователя продолжался несколько часов. К этому времени оба собеседника значительно устали. Хэлянь И последний час слушал уже в полуха, ведь кроме успешного успеха Наньцзяна говорить было особо не о чем. — Ваше Величество, это был незабываемый опыт. Для меня честь продолжать исследования и далее в этих краях... Юнец искрился счастьем от полученного опыта. Казалось, он был бы счастлив прямо сейчас вернуться в Наньцзян и больше никогда его не покидать. Император глубоко вздохнул. Его сердце было спокойно — никакой подозрительной активности Наньцзян не проявлял, а развитие было вполне закономерным для любого края с благоразумным правителем. Про себя Хэлянь И отметил: Великий Шаман действительно заслуживает похвалы. Будто бы немного оживившись, Хэлянь И поинтересовался самим Великим Шаманом. Он ясно помнил, что в своё время Юный Шаман тоже не ровно дышал к Цзин Бэйюаню, и в его голове пронеслось: как же он смирился с потерей? Вэнь Чжоу снова замер на секунду с задумчивым видом, будто бы выбирая среди всей информации самое важное. — Ваше Величество, Великий Шаман поживает чудесно. Хоть он и может с первого взгляда показаться пугающим и своенравным, но на деле он был достаточно добр к этому подданному. Даже научил меня нескольким секретам ядовитых веществ! То, чего даже в книгах нет! Выражение лица юноши отражало бесконечную гордость и детское восхищение, будто годы учёбы в академии совершенно ничего не значили по сравнению с личным советом от Великого Шамана. Хэлянь И же, напротив, совсем не интересовался этим. Он даже не пытался скрыть безразличия. Но в глубине души промелькнула мысль — помнил ли он хоть что-то доброе в былом Юном Шамане? Кивнув, не изображая заинтересованности, император приказал продолжать. — Ваше Величество, этот ничтожный не настолько знаком с Великим Шаманом, чтобы поведать вам ещё что-то достойное внимания, но... Паренёк будто бы задумался, опустил сосредоточенный взгляд на пол, а через секунду оживлённо поднял его и добавил: — У Великого Шамана поистине удивительно замечательная семья. Я ещё не встречал подобного на своём пути. Будто бы закончив, исследователь принял утвердительный вид. — Семья? Глаза Хэлянь И сверкнули заинтересованностью, а брови поползли вверх. Он думал, что потеряв любовь, тот больше не заведёт семью. Но эти слова заставили его задуматься и усомниться: а была ли там тогда и вовсе искренняя любовь?.. — Да, Ваше Величество. Семья Великого Шамана включает его самого, его супруга-консорта и маленького Юного Шамана, которого они воспитывают словно родного сына. Глаза Хэлянь И округлились, словно медные монетки, а рот невольно приоткрылся. Кажется, Вэнь Чжао впервые видел императора таким растерянным. Ему показалось, что государя удивил сам факт того, что избранник Великого Шамана — мужчина. Поэтому поспешил объяснить со всей серьёзностью: — Ваше Величество, супруг Великого Шамана — замечательный человек. Его уважает весь Наньцзян. Немного задумавшись, он с весёлой ноткой добавил: — Поговаривают, он был высоким чином у Великой Цин, но Великий Шаман его безжалостно украл. Глаза Хэлянь И потемнели, а на покои будто бы легла тяжёлая аура весом в десятки тысяч лян. Испугавшись такого выражения лица, Вэнь Чжоу поспешно разъяснил: — Но это всего лишь догадки! Этот ничтожный не знает, откуда взялся супруг Великого Шамана, но, поверьте, он хороший человек! В голове императора начали метаться мысли — как тысячи стрел, не давая передышки. Кто этот человек? С кем мог быть Великий Шаман после потери Цзин Бэйюаня? И вот она — самая болезненная мысль — пронзила сердце. Глаза наполнились непониманием. Умер ли вообще… Цзин Бэйюань? Этот император годами мучался, чуть не лишился рассудка. Каждую ночь он думал о том, что если бы Цзин Ци был жив, тот без раздумий положил бы мир у его ног. За столько лет к Хэлянь И наконец пришло понимание влюблённости, близости, искренней любви. Но он считал, что думать об этом уже слишком поздно. А теперь этот юнец сообщает о каком-то загадочном супруге Великого Шамана?.. Губы Хэлянь И задрожали, будто с них вот-вот сорвётся вопрос: как же зовут супруга Великого Шамана? Но в тот же миг страх парализовал его. Если он услышит это имя.. Он больше никогда не сможет жить по-прежнему. --- Столица наполнилась весенним дуновением ветра. На улицах кружились, словно в нежном танце, розоватые лепестки — не спеша покидали ветки деревьев, будто наполненные желанием оказаться ближе к городской суете. Прилавки наполнялись всё новыми и новыми диковинками, над которыми стояли продавцы, во всю зазывая людей поглазеть на что-то необычное. Кто-то спешил, кто-то неторопливо прогуливался: шли влюблённые пары, блуждали старые друзья, гуляли беззаботные дети. Есть старая поговорка, которая гласит: "Глядя в глаза императору, можно увидеть его народ", — но, глядя на эту массу счастливых людей, совершенно не скажешь, что их император сейчас поистине страдает, истерзанный мыслями, — на очаровательном, усыпанном нежно-розовыми лепестками сливы, заднем дворе. Хэлянь И сидел под деревом в абсолютном одиночестве, прислонившись спиной к стволу. Несмотря на то что его глаза были закрыты, выражение лица совершенно не показывало умиротворения. Между бровей залегла небольшая складка, которая в полной мере выражала всю серьёзность и задумчивость его настроя. Прислуги лишь обеспокоенно ахали, переглядываясь между собой в чертогах дворца. Последний раз они видели своего государя таким — четыре года назад. Но тогда это было объяснимо: император ломал голову над стратегией в сражении с племенем Вэгала, размышлял над сохранением жизней жителей Великой Цин и над защитой столицы. Сейчас же всё было иначе. Жизнь пришла в норму, люди пили и веселились, не зная горя, а столица всё больше и больше цвела и пахла. Так в чём же проблема? Разум Хэлянь И был затуманен. Его переполняли сотни мыслей. Может, он ошибается? Может, Великий Шаман действительно нашёл замену князю Наньнина?.. Было ли настоящим то тело — четыре года назад — полностью измазанное в крови и грязи? Тело, покрытое ужасающими ранениями, которые указывали лишь на то, что владелец умер в тяжёлых муках и страданиях. У императора Жунцзя не было ответа на эти многочисленные вопросы. Ему не давало покоя то, что все эти годы по частицам в его сердце собиралась полная картина всего спектра его чувств. С этим человеком всегда было о чём поговорить; этот напускной ленивый взгляд, как будто бы ни в чём не заинтересованный, на самом деле понимал всё, о чём говорил наследный принц. Он не нуждался в вопросах, уточнениях, понимал, когда стоит просто промолчать, знал, когда хватит просто вздохнуть и взять за руку. День, когда, несмотря на прямой приказ покинуть столицу, тот остался. Цзин Ци остался, чтобы оказать поддержку ему. Сказал, что умрёт вместе со столицей. На самом деле Хэлянь И находил это довольно символичным. Цзин Бэйюань будто был духом столицы Великой Цин, её полным олицетворением. Хэляню И непроизвольно вспомнился момент, когда тогда ещё Юный Шаман сказал, что заберёт его в Наньцзян. Тогда это казалось просто смешным. Цзин Бэйюаня? В Наньцзян? Этот пьяница создан для роскошных шёлков, дорогих вин и изумительных красавиц. Он никогда бы не променял жизнь в сердце Великой Цин на какой-то варварский городок. Дойдя до этого умозаключения, он понял, что жизнь Цзин Бэйюаня в Наньцзяне в качестве супруга Великого Шамана — не больше чем просто вздор. Голова императора немного наклонилась вперёд, он тяжело вздохнул. Единственная мысль, что осталась в его голове — это то, что он дурак. Он позволил так легко посеять в себе зерно сомнения, хоть на это и не было никаких оснований. Ещё немного посидев на улице, вскоре у Хэлянь И заболели колени, и он нехотя встал, чтобы побрести обратно в чертоги, попутно успокоив ненаходящих себе места слуг. Придворные служанки были счастливы — их драгоценный император вернулся в добром здравии. На его губах даже можно было уловить еле различимую улыбку, которая поигрывала на расслабленном лице. Государь вошёл в комнату с чрезвычайно высокими мраморными потолками. Величие читалось в каждом углу помещения, при этом оно сохраняло характерную для императора Жунцзя строгость. Хэлянь И сел за государственный стол. Его разум, спустя много времени, стал немного светлее, поэтому, желая не упустить шанс, он сразу принялся за императорскую работу. На роскошном резном столе лежало множество писем, свитков и простых пергаментов. Среди них были письма от чиновников, служащих далеко за пределами столицы, на пограничных пунктах; были и отчёты министров — в частности, министерства финансов и военных дел. Хэлянь И неторопливо читал каждое слово, будто бы смакуя своим хорошим настроением, не обременённым переживаниями. Спустя неизвестно сколько времени вошёл евнух Ли, с уважением поклонился и доложил государю о насущных делах. Хэлянь И даже не отвернулся от бумаг, лишь внимательно слушал всё сказанное старым мужчиной. В монологе евнуха на секунду промелькнуло имя Вэнь Чжао — учёного-исследователя, который сейчас торопливо бегал по дворцу в поисках нужных пергаментов для следующего визита в Наньцзян. Глаза государя сверкнули, и он поднял голову на евнуха, чувствуя, как в груди начинает подниматься лёгкая тревожность. Имея умозаключение, что Цзин Бэйюань действительно мёртв, он хотел подтверждения своим мыслям. Чтобы быть уверенным в этом, нужно было сделать одно простое действие: спросить у Вэнь Чжоу имя консорта Наньцзяна. Тогда, когда он торопливо поднимался с земли, усыпанной лепестками сливы, он знал, что хочет спросить это. Но ему было совсем не страшно. Он почему-то был уверен, что прав. Но сейчас тревожность легла тяжёлым комом в горле. Она дала трещину в непоколебимости умозаключений государя. Хэлянь И прокашлялся и тихо произнёс, стараясь подавить подкрадывающуюся тошноту: — Позови учёного Чжао. Старый евнух не проявил ни капли непослушания — он лишь поклонился и покинул покои. Эти пару минут казались Хэлянь И вечностью. Он успел тысячу раз пожалеть, что вообще спросил Вэнь Чжао о том, как поживает Великий Шаман. На пороге появился учёный-исследователь. Евнух поспешно удалился. Вэнь Чжао поклонился в ожидании слов императора. Губы Хэлянь И немного дрожали, но он всеми силами старался сохранить напускной образ расслабленности. Когда первое слово сошло с его губ, голос показался немного хриплым, с еле уловимой ноткой нетерпения: — Учёный Чжао, скажите, как имя уважаемого консорта Наньцзяна? Он проговорил каждое слово чётко и неторопясь, будто бы внушая самому себе, что от этого вопроса не зависит ничего. Ведь учёный Чжао точно не назовёт знакомого до боли имени. Исследователь, ошарашеный внезапный интересом государя лишь смущённо почесал затылок и, немного подумав, произнёс: — Ваше Величество, если я не ошибаюсь - Цзин Бэйюань. Хэлянь И хотелось плакать и смеяться одновременно. --- Наньцзян был умопомрачительным местом. Стоило лишь ступить на его земли, казалось, будто это не просто другая страна, а целая иная планета. Растительность здесь буйствовала в несколько пышных слоёв: от разноцветных цветов странной формы до высоких, толстых деревьев, чья листва словно образовывала щит над скалами Наньцзяна. Вокруг сновали самые разные животные: волки несуразно огромных размеров, змеи вырвиглазного окраса и множество других созданий, чуждых человеческому глазу. Стоило только окинуть взглядом всю эту картину — в глазах тут же начинало рябить. Пейзажи переливались фиолетовыми, бирюзовыми и голубыми оттенками, придавая здешним землям особую сказочность. Цзин Бэйюань не любил долгие поездки: постоянно просил остановиться — на прогулку, по нужде или просто пообедать. Но тот путь из столицы в Наньцзян он не забудет никогда. Когда он впервые увидел наньцзянские горы, поля, равнины — всё это захватывало дух. Особенно полноту картины придавал сидящий рядом У Си — такой же экзотичный, необычный и манящий, как и пейзаж за окном. Даже спустя несколько лет жизни в Наньцзяне, чувство обыденности так и не пришло. Будто бы он жил здесь сто лет, но одновременно — только вчера приехал. Наньцзян оказался удивительным городом. Он ничем не уступал столице в оживлённости. Даже наоборот — люди здесь были куда веселее и живее, чем надменные чины, прогуливающиеся по роскошным столичным улицам. По части продовольствия Наньцзян тоже не отставал — а кое-где даже превосходил. Безделушек, диковинок и ароматной вкусной еды здесь было бесконечно. После четырёх лет жизни в Наньцзяне, Цзин Ци окончательно понял: слухи о том, что "лучше столицы не может быть нигде", — лживы. Единственное, что он отметил, — полное отсутствие борделей. Но это осталось в его памяти просто как особенность. Нужды в них он, понятно, не испытывал. На самом деле всё объяснялось довольно просто: столичное распутство было совершенно чуждо жителям Наньцзяна. В столице чиновник мог иметь жену, десяток наложниц и при этом быть постоянным гостем в павильоне орхидей. А здесь люди выбирали одного-единственного избранника — и шли с ним до конца. Это не могло не вызывать у Цзин Ци тихого восхищения. Князь Наньнина как раз возвращался с прогулки. Прогулки были неотъемлемой частью его жизни, ведь каждый раз он видел что-то впервые. Вчера — это была черепаха, узор на панцире которой был настолько красочным и детализированным, что казалось, будто искусный мастер вырезал его за гору золота какому-нибудь праздному чину. Но, поинтересовавшись у У Си, выяснилось, что это просто её природа. Черепахи такие. Сегодня — это был цветок Сяо Дао. Название князь снова узнал от супруга. Прогуливаясь вниз вдоль реки Фэн Си, Цзин Ци заметил аккуратно высаженные кем-то цветы. Клумба была ухоженной и красивой. Первая мысль, что пронеслась в голове князя: наверняка садовницей была какая-нибудь прекрасная дева, чья красота подобна этим же цветам. Наклонившись поближе, он изумлённо приоткрыл рот: пыльца в сердцевине цветка блистала так, будто это не обыденное растение, а драгоценность, привезённая через океаны и горы с самих небесных чертогов — вытканная небожителями. Цзин Ци поймал себя на мысли: даже на самых изощрённых столичных банкетах он не видел такого блеска на одеяниях танцовщиц, хоть их платья и шили лучшие мастера Поднебесной за счёт чрезмерно богатых покровителей. Все знали: Цзин Ци был хорошим человеком. Но даже у таких, как князь Наньнина, были свои слабости. Несмотря на свою расчётливость, глубокий разум и годы за спиной, он имел страшную слабость ко всему красивому и блестящему. Ещё в столице он никогда не отказывал себе в безделушках. Все они хоть и были искусно сделанны, но все являлись пугающе одинаковыми. Золотые, иногда с камнями — всё это нравилось его натуре. А в новых краях его сразу поразило разнообразие украшений и одеяний. Нефрит, дерево, редкие металлы, камни — всё это было настолько необычным и отличалось от столичного, что князь просто не мог себе отказать. Смотря на эту пыльцу, он чувствовал, что нашёл клад — бесчисленные горы золота или покинутую алмазную шахту. Глаза князя засверкали, наполнились лукавством и озорством. Он тщательно огляделся и, убедившись, что никого нет — сорвал цветок. Цветок в его руках казался сияющим. От этого зрелища князь не удержался — приблизил его к лицу, чтобы получше рассмотреть, и... ...нечаянно вдохнул немного пыльцы. Если бы повествование вёл сам Цзин Ци — этот момент наверняка бы вырезали. Поэтому вкратце: князь, оставшийся день, безудержно хохотал, ведь цветы Сяо Дао в народе звали "перьинка-смешинка". Но следующий день, к сожалению, не был столь же ленивым и праздным, как все предыдущие. Хоть ничто и не предвещало беды. В искусно украшенной комнате витал тонкий аромат благовоний. Изящная струйка дыма уверенно поднималась вверх, растворяясь у воздухе к самому концу. Этим лёгким благоуханием наслаждались двое мужчин. Один из них дремал в кресле — на его очаровательном лице читалась лишь безмятежность. Сон только подчёркивал и без того тонкие, утончённые черты лица. Это был никто иной, как Цзин Ци. Он дал задание по каллиграфии Юному Шаману — и, изображая полный надзор над процесом, невольно задремал, всё ещё держа в правой руке кисть, окунутую в чернила. Впрочем, подобное было делом привычным. В минуты покоя, когда душа его не тревожилась, а рядом не было опасности — сон сам собой смыкал его веки. В такие дни он невольно вспоминал жизнь в столице, вспоминал то как не мог спать ночами от съедающей тревожности и страха. Лу Та тем временем прилежно выводил иероглифы, усердно вспоминая наставления отца. Кажется, ещё немного и на совершенно сконцентрованном лице от старательности высунется кончик языка. Цзин Ци был приятно удивлён: мальчик оказался на редкость способным и старательным. Что бы это ни было — боевые практики, тренировки с Великим Шаманом или просто каллиграфия, — всё это Лу Та выполнял с абсолютной серьёзностью. Ведь каждое знание, полученное от отца и Великого Шамана, он считал бесценным. Хотя князь и, на самом деле, не понимал, зачем Великий Шаман возложил на мальчика столь много тренировок. За резными оконными рамами сгущалась темнота — вечер подходил к концу. Об этом говорил свежий, влажный ветерок, несущий на себе аромат росы и трав. Он мягко проникал в комнату, чуть колыхая шёлковые занавески. Неизвестно сколько времени прошло, прежде чем в покои, где сидели отец и сын вошёл мужчина. Его осанка напоминала стрелу — прямая, безупречная и несгибаемая. Взгляд поначалу казался холодным, но, окинув глазами умиротворённую картину, он невольно смягчился. Великий Шаман тихо подошёл к мальчишке, кладя ладонь ему на плечо. Он склонился, взгляд его — прежде суровый — потеплел, а губы тронула едва заметная улыбка. — Тебе бы и отца к прописям привлекать, — прошептал он. — А то он уже больше спит, чем бодрствует. Его голос был негромким, словно дуновение ветра, спокойным, почти ласковым. — Кто сказал, что я сплю? — хрипловато откликнулся Цзин Ци. Князь сонно огляделся, с лёгким недоумением посмотрел на кисть в руке и, будто бы и не спал с ней, аккуратно отложил вещицу. Затем, напустив на себя серьёзный вид, сел ровнее, изображая напускное благородство. У Си, не торопясь, подошёл ближе. Опустился перед супругом и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на кончике его носа. — Люди болтают, будто Наньцзянский консорт по уши завален делами, — произнёс он с усмешкой. — Конечно, спит и видит. На самом деле, У Си искренне радовался, когда видел супруга в покое. Ведь это значило одно: Цзин Ци расслаблен. Ничто не тревожит его, ничто не давит на душу — а значит, он чувствует себя в безопасности. И для У Си это было прежде всего. Князь, всё ещё не до конца проснувшийся, тихо улыбнулся: — В этом что-то есть. Он невольно подумал о том, что в последние дни его драгоценный супруг возвращается поздно, в темную ночь. Разве правильно взваливать на себя столько? Прежняя улыбка оставалась мягкой, но на ней уже читалась нескрываемая печаль. Продолжение сцены должно было быть всё таким же ленивым. Но не успел У Си и поинтересоваться причиной тоски супруга, как в покоях раздался режущий, звонкий стук, а вслед за ним — громкий голос слуги: — Ваше Превосходительство! Этот ничтожный смеет потревожить Вас в столь поздний час. Прошу простить и выслушать. Прокашлявшись и выпрямившись, камердинер с самой глубокой серьёзностью возвестил: — Срочное послание от Императора! Цзин Ци невольно переглянулся с супругом — сонная мягкость в его взгляде сменилась настороженной сосредоточенностью. У Си резко выпрямился и решительным шагом открыл дверь, впуская камердинера. Взгляд Шамана напрягся, от прежнего тепла не осталось и тени. Слуга вошёл и тотчас опустился на колени, отбивая поклоны Великому Шаману и его семье. Кажется, он и впрямь испытывал стыд за своё позднее вторжение. У Си велел ему подняться — камердинер поспешно встал, почтительно вручил письмо и с поклоном удалился, пытаясь поскорее сбежать, будто бы с места преступления. Взгляд Цзин Ци скользнул по конверту, который оказался в руках супруга и, заметив императорскую яшмовую печать, нахмурился. Письма от Императора приходили нечасто — с Великим Шаманом они обменивались ними раз в год, накануне праздников, а содержали лишь вежливые любезности. Потому нынешняя неожиданность всполошила всё поместье. Перед тем как вскрыть письмо, У Си отпустил мальчика — велел завершить занятия и идти отдыхать. Лу Та, пожелав доброй ночи, беспокойно покинул покои. Шаман сел на его место и сосредоточенно стал разглядывать конверт, словно прокручивая в уме все возможные варианты развития событий. Его взгляд был холоден, а брови напряжённо сдвинуты. Цзин Ци был не менее ошеломлён — лишь спустя мгновение он чуть смягчился и, колеблясь, взял руку супруга в свою. Холод пальцев У Си пробрал до костей, особенно на фоне горячей ладони князя. Шаман наконец оторвал взгляд от письма и встретился глазами с мужем. — Это ведь не обязательно дурные вести, правда? Голос Цзин Ци звучал тихо й мягко, будто желая унять тревогу. У Си невольно вздохнул. Оба понимали: хорошего там точно ничего быть не может.