Perennial Blooms / Неувядающие цветы

«By the dewy gleam, by the very breath

Of the Primrose tufts in the grass beneath,

Upon thy heart there is laid a spell,

Holy and precious—oh! Guard it well!»

—“The Spells of Home, ” Felicia Hemans

Росистым сияньем, дыханьем первоцветов, что в траве под ногами, на сердце твоё наложено заклятье — святое и драгоценное — о, храни его!

***

      Олеандр       У входа в больничное крыло раздаются тихие шаги, и Драко мгновенно приходит в себя, не обращая внимания ни на обезболивающее зелье, ни на Умиротворяющий бальзам — здесь кто-то есть.       Несколько мгновений он лежит совершенно неподвижно.       А потом вдыхает отчетливый запах воздуха перед грозой, весенних листьев с осевшими на них капельками и чего-то теплого, словно солнечный свет ранним летом. И что-то замирает в груди: сердце, легкие, ребра.       Это Поттер.       Драко инстинктивно хочется покрепче зажмурить глаза да притвориться, что ничего не заметил. Едва зажившие порезы покрывают весь торс — один даже добрался до шеи, тянется вверх к подбородку — и жалят каждый раз, стоит ему достаточно глубоко вдохнуть. Заживают плохо. Шрамы останутся. Страх внутри берет верх над Умиротворяющим бальзамом, и он с трудом сглатывает.       Проглатывая что-то маленькое и мягкое, застрявшее в горле. Еще несколько мгновений назад там ничего не было, он знает это. Сглатывая еще раз, стараясь быть как можно тише, впадает в странное оцепенение.       Что бы это ни было, оно не двигается.       Он снова сглатывает и выпрямляется, порезы горят, протестуя, некоторые снова открываются. Мерлиновы сиськи, это больно. Драко и не думает кашлять, пока кашель не застает его врасплох, и от этого еще хуже.       Покалывающее онемение охватывает рот. Все тело содрогается в попытке откашляться. К горлу подкатывает сильная тошнота. Что, черт возьми, происходит у него во рту? Дышать становится все труднее. Он кашляет еще пару раз, нащупывая палочку, в итоге роняя ее на пол.       — Малфой? Малфой, что… о, боже, Малфой… позволь мне…       В тусклом пятне света у кровати Драко появляется верхняя часть Поттера. Стоит Драко пошевелиться, как начинают открываться и другие раны, оставленные Поттером. Но он не может перестать кашлять. Комок в горле поднимается все выше и выше ужасающими скачками. Драко склоняется над матрасом. Как он узнает, если… Он не чувствует языка, перед глазами все расплывается, и он еле держит равновесие…       Еще один сильный кашель, и что-то цепляется за зубы. Он не знает, как смог почувствовать это, но чувствует. Не знает, как удается сплюнуть, но сплевывает.       Мятый желтый лепесток, блестящий от слюны, в изгибе между большим и указательным пальцами.       Новые раны вспыхивают яркими вспышками боли. Драко продолжает кашлять. Уже второй лепесток, затем третий.       Поттер показывается полностью, словно из-под сползшей занавески. В руках стакан с водой, внутри что-то булькает и пузырится.       — … что это? — спрашивает он тихим, но отчаянным голосом, и это не имеет абсолютно никакого смысла. Они подрались, бросались друг в друга проклятиями, Поттер пытался убить его. — Малфой, что это? Нет, черт, я позову мадам Помфри, я…       Драко рывком хватает Поттера за запястье. Чтобы помешать тому позвать на помощь. Ему хочется, чтобы Поттер спрятал его. Хочется лечь за беседкой в мамином саду с розами и закрыть глаза, и все. Но здесь нет никакой беседки. Здесь только Поттер, ставший свидетелем тому, как его рвет горстью желтых лепестков.       — Что это, черт возьми, такое? — снова пытается добиться ответа Поттер.       Рот не слушается. Лицо все онемело. Он не может ничего сказать. Так что, когда слышит собственный ответ, замирает в шоке.       — Олеандр, — звучит на удивление отчетливо. — Означает предостережение.       — Я не боюсь тебя.       — Это мне стоит бояться, — говорит Драко. Он поднимает взгляд, но Поттер — бесформенное пятно и оттенок зелени.       — Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, если это… тебе не нужно бояться меня. Мне жаль. Я пришел извиниться. Я не знал, что делает это заклинание. И не хотел, чтобы ты пострадал. Клянусь, меня не стоит бояться. И я не пытаюсь сделать так, чтобы ты боялся. Пожалуйста, прости меня. Ты можешь не верить, если не хочешь, но пожалуйста. И… мне бы не хотелось оставаться врагами. Я больше не стану так поступать. Клянусь.       Пока Поттер говорит, онемение во рту постепенно проходит. Он прочищает горло. Желудок в последний раз делает сальто, а после успокаивается.       Он все еще тяжело дышит, а вновь открывшиеся порезы ноют. Драко смертельно устал и едва ли способен сопротивляться, когда Поттер приобнимает его за плечи, поднося к губам стакан с водой. А потом помогает Драко устроиться на подушке и исчезает из виду.       Драко уже почти засыпает, когда Поттер осторожно расстегивает его пижаму.       — У тебя кровь на рубашке, — бормочет Поттер, а капли падают на раны, успокаивая боль. — Прости меня, — говорит он, так же, как Снейп зачитывал над Драко контрпроклятие в ванной. — Мне жаль. Мне так жаль.

***

      Садовая анемона       И конечно, именно, черт возьми, сейчас, — когда Драко предстояло предстать перед судом, собирающимся представить список обвинений настолько длинный, что его вырубило еще на середине, пока семейный адвокат зачитывал их вслух, — стихийная магия решает, что лучший момент настал.       Так что, когда приходит время предстать перед судом и, вероятно, провести в тюрьме остаток жизни, Драко просто не может смириться с этим. Он видел Поттера в коридоре — пришлось свернуть в туалет, чтобы проблеваться.       Сопровождающий Драко аврор из-за этого отстал на полшага. И этого оказалось достаточно. Может, они и забрали его палочку, но это не имело значения. Дверь между ним и охранником захлопнулась, отрезая доступ.       И, может, его бы заботил нарастающий гомон голосов в коридоре куда больше, не будь его рот полон цветочных лепестков.       Он сплевывает относительно сухие синие лепестки в раковину и выпрямляется, замечая бледное лицо в зеркале. В этот раз, слава Мерлину, не олеандр, но лепестки ветреницы обжигают язык и щеки, а избавиться от металлического привкуса, несмотря на все старания, никак не выходит.       Каждая клеточка тела горит как в лихорадке, желудок сводит от мысли, что его отправят в Азкабан, а лепестки так и будут сыпаться из его рта или, что еще хуже, забьются в горле, пока он не задохнется насмерть. Он не хочет умирать с таким горьким привкусом во рту.       Может, он решит всю проблему за них. Им нужно будет лишь забаррикадировать дверь снаружи, а потом убрать тело, когда все кончится.       А потом к голосам присоединяется еще один.       — Пожалуйста, — шепчет Драко, голос заглушается очередной охапкой лепестков. Он не уверен, чего хочет: чтобы Поттер ушел или пришел и спас его, но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Его магия вздрагивает, словно Поттер пытается убедить ее успокоиться, — по виску Драко стекает капелька пота, — а потом вздрагивает снова, и снова, пока дверь не распахивается, врываясь влажной затхлостью.       Поттер появляется как глоток свежего воздуха.       — … ебаную минутку, — огрызается он, хлопая дверью. Он подходит к Драко, опуская руки ему на плечи, не обращая внимания на крики позади. Пересекается с ним взглядом в зеркале, когда Драко выплевывает самый большой комок лепестков. Зеленые глаза Поттера горят решимостью. — Что это за цветок?       Драко склоняется над раковиной, выплевывая как можно больше лепестков.       — Ветреница, — он крепче стискивает пальцы.       Поттер сильнее сжимает плечи Драко.       — Что она значит?       — Всеми покинутый.       Драко не может смотреть на него, потому что тогда Поттер увидит, как морщится его лицо. Достаточно ужасно и просто чувствовать это. На глаза наворачиваются слезы.       Развернув Драко к себе, Поттер заключает его в объятия. Сжимает крепко, а потом отодвигается на дюйм, чтобы заглянуть в глаза.       — Откуда ты знаешь их значение?       — Моя мама… — у Драко перехватывает дыхание. — У моей мамы есть книга. Анемона значит «всеми покинутый».       — Нет, — твердо говорит Поттер. — Ты не всеми покинутый.       — Прости, — пытается он, но слова путаются в лепестках. — Я не… я не мог…       Слезы текут по его щекам горячими, солеными дорожками. Поттер вытирает их рукавом парадной мантии, а затем, словно это самая естественная вещь на свете, приоткрывает рот Драко подушечкой большого пальца, собирая забивающие рот лепестки. Они исчезают в его руке под заклинанием. Поттер повторяет все дважды, второй рукой прижимая Драко к себе за спину.       — Я здесь, чтобы дать показания в твою пользу, — говорит он, вытаскивая последний голубой лепесток из зубов Драко. — Я не позволю им отправить тебя в Азкабан.       — Почему? — морщится Драко, сглатывая, и Поттер замечает это. В следующую секунду во рту свежо и прохладно, а горечь сменяется слабым привкусом магии.       — Я убивал людей, — прямо говорит Поттер. — Украл дракона и сбежал на нем из Гринготтса. Использовал Непростительные. Ты делал что-то хуже этого?       Драко качает головой. В конце концов, он так и не смог убить Дамблдора. Да и вообще кого-либо. Не хотел убивать.       Он просто хотел выжить.       — Ты помог мне, не сдал, — Поттер вытирает слезы Драко костяшками пальцев. — И твоя мама не сдала. А теперь я собираюсь помочь тебе. Тебе… нам по семнадцать, черт возьми, — он вздыхает, и только теперь Драко замечает, насколько Поттер устал, насколько измотан. — Я хочу просто прийти домой и лечь спать, — говорит он мягче.       — Я не могу пойти домой, — признается Драко. — Не могу уснуть.       — Как только все закончится, мы пойдем домой и ляжем спать, — Поттер снова кладет руку Драко на плечо, притягивая его к себе. — Обещаю.

***

      Таволга       Ночные кошмары всегда следуют за Поттером по пятам. После того как Драко оправдали в суде, они будят его все чаще и чаще, снова и снова. Они снимают коттеджи в Шотландии, затем Уэльсе, потом Франции. И Поттер кричит до хрипоты: в горах, в бескрайнем сосновом лесу, на морском побережье. Драко требуется двадцать, тридцать, сорок пять минут, чтобы привести его в чувство. Он снова и снова объясняет, что Волдеморт мертв, что Хедвига мертва тоже, что Гарри — не крестраж. Мне жаль, мне так жаль, дорогой.       В течения дня всё абсолютно нормально. Они ходят в художественные музеи, в кафе за мороженым, осматривают все достопримечательности, встреченные на пути. У Драко случаются ужасные приступы паники, стоит кому-то в красном ускориться в его направлении. Он теряет сознание, когда сталкивается с гадюкой в походе в Шотландии. Первые полгода он думал, что у Поттера такого нет — тот никогда не паникует, но потом осознал: он просто делает это молча. Не задыхается, не замирает на месте. Просто продолжает двигаться дальше, даже если давно потерял представление, куда идет и где они вообще находятся. Дважды Драко приходилось оттаскивать его от пропасти в горах — с одной ногой уже зависшей в воздухе и дикими глазами.       Уже второе лето они живут вместе, когда кто-то бросает Драко в затылок Диффиндо в Министерстве, стоит ему отправиться на ежегодную добровольную проверку волшебных палочек.       Три дня спустя он приходит в себя в больнице Святого Мунго, Поттер смотрит на него покрасневшими глазами, вцепившись дрожащими пальцами в одеяло. По облегчению и ужасу в глазах Поттера становится ясно: он едва не умер.       — Можно я тебя поцелую? — умоляет Поттер, едва Драко открывает глаза. — Пожалуйста. Я не могу больше ждать.       Так что теперь они вместе.       Когда Драко выписывают из Святого Мунго, Грейнджер с Уизли уже ждут Гарри на площади Гриммо. Они усаживают Драко на диван в гостиной, Гарри садится рядом, держась за него. Драко хватает Грейнджер за рукав, заглядывая ей в лицо.       — Мне жаль, — единственное, что удается произнести внятно. Голова все еще не способна мыслить здраво, так что, когда он пытается извиниться за то, что называл ее грязнокровкой, то заикается на этом слове, пока все разочарование не перерастает в глухую боль в голове. Слезы текут из глаз, а он все продолжает извиняться, уверяя, что не плачет, что не хотел этого, что ему не нужна их жалость, пока, наконец, Уизли не похлопывает его по руке, говоря: «ну все, приятель, хватит, ладно?»       Единственное отличие от просто сожительства и дружбы в том, что Гарри постоянно целует Драко. Им по девятнадцать, так что они трахаются почти так же часто, как целуются. Со дня суда Гарри так чертовски жаден до прикосновений, что Драко уже знает, что тот предпочитает очень, очень крепкие объятия, и что если у него нет возможности держать Драко за руку, он может в задумчивости проткнуть ногтями ладонь до крови, и что Гарри не может заснуть, пока не вцепится в Драко обеими руками и не перекинет через него ногу.       Драко быстро понимает, что Гарри предпочитает, чтобы его обнимали и во время секса — очень, очень крепко, — и что пять минут целенаправленного римминга могут довести его до бессвязных умоляющих стонов, и что он любит, когда его трахают, просто обожает это, но, когда просыпается посреди ночи без причины, любит переползти через Драко и трахать его настолько медленно и нежно, что Драко готов заплакать от чистого удовольствия.       В ночь на 31 октября того же года Гарри вздрагивает в постели рядом с Драко. А потом резкий, прерывистый вздох и крик, снова и снова, срываясь в мучительные рыдания, разносящиеся по Гриммо эхом. Драко обнимает его, прижимая к себе, и шепчет: «Гарри, Гарри, это сон. Всего лишь сон. С тобой все в порядке, ты в порядке». И так больше часа, но Гарри не просыпается. Спустя три часа его наконец-то вырубает обратно.       Драко, спотыкаясь, встает с кровати.       Запинается о порог ванной, сильно ударяясь коленями об пол. Цветы на языке кажутся ужасным кошмаром, и он задыхается от страха, такого же густого и пушистого, как сами цветы. Драко срывает розовую метелку размером с кулак. Его легкие сжимаются, но он не уверен, то ли от того, что цветы забивают все горло и рот, то ли от гложущего чувства вины.       Он выталкивает еще один, желудок переворачивается, а горло сжимается перед следующим. И следующим. И это никогда не закончится, никогда…       — Драко, — руки на его плечах, Гарри прижимается к нему всем телом. Губы Гарри касаются его виска, а пальцы нежно скользят по губам Драко, вытаскивая влажные листья и кусочек ветки, царапающий губу. — Что это за цветок? Драко, ну же… все будет хорошо. Расскажи мне. Расскажи.       — Таволга, — выдыхает он, а потом срывается в отчаянные, душераздирающие рыдания. — Бесполезный. Бесполезность.       — Ты нужен мне, — говорит Гарри, и его магия вспыхивает. — Разве я не говорил тебе? Я не хочу… я всегда в тебе нуждаюсь. Ты не бесполезен.       — Я не смог разбудить тебя, — Драко засовывает пальцы в рот, доставая еще одну метелку. — А ты все кричал и кричал, а я даже не мог…       — Пока ты рядом, — Гарри опускается на колени рядом с Драко, рука уверенно ложится между лопаток, — это все, чего я хочу. Я просто хочу, чтобы ты был рядом.       Когда Гарри не спит, то всегда плачет так, как и когда впадает в панику — без единого звука. Драко даже не осознает, что он плачет сейчас, пока не вынимает изо рта последний ужасающий, пушистый комок лепестков и не падает Гарри на колени.       На щеку Драко приземляются три капли, и он поднимает голову, вглядываясь в яркую, сияющую зелень.       — Я люблю тебя, — шепчет Гарри, и у Драко что-то сжимается в груди. — Мне нравится чувствовать тебя рядом в постели. Мне нравится, когда ты завариваешь чай. Мне нравится, что ты всегда знаешь, куда двигаться дальше. Ты рядом. Ты не бесполезен, — его голос срывается. — Ты не бесполезен для меня.       Драко касается шеи Гарри, запуская пальцы в его волосы.       — Давай поедем на Тенерифе, — предлагает Драко. Его любовь к Гарри в каждой клеточке его тела — цепкая лоза, обвившаяся вокруг костей, удерживающая их вместе. Заставляющая сердце биться сильнее. Все, чего он хочет, — это чтобы Гарри был счастлив. Видеть улыбку, из-за которой у Гарри появляются морщинки на лице, после которой Драко чувствует легкость и весь сияет. — Займемся любовью на пляже.

***

      Цветы персикового дерева       Некоторое время, если они и выбираются куда-то за пределы Лондона, то только лишь в Годрикову впадину. Гарри потратил целую неделю, чтобы освободить родительский коттедж от плюща. Волосы выбиваются из-под шляпы цвета его глаз, щеки порозовели на холоде. Драко возвращает изгороди видимость приличия, накладывая на них согревающие чары через равные промежутки. Они избавляются от мусора и Темной магии, а потом медленно и кропотливо возводят дом из того, что осталось после устранения повреждений.       После того как у них появляется крыша над головой, Гарри просит трахнуть его. А после Драко кладет голову Гарри на плечо, и они растягиваются на теплом деревянном полу. Гарри подкладывает руки под голову. И улыбается, когда Драко поворачивается к нему, чтобы предложить остаться здесь, прямо с сегодняшнего дня. Так что они проводят эту ночь на подушке, которую Гарри увеличивает чарами примерно под размер их кровати на площади Гриммо.       Они восстанавливают оставшуюся часть дома, попутно обживая его.       На это уходит целый год.       Когда они заканчивают, в просторной главной спальне становится красиво и светло. Из окон открывается вид на сад за домом, окруженный каменной низкой оградой, и на поля, простирающиеся вдаль, что похоже на любимые места Драко в Уилтшире. Иногда западный ветер доносит до них запах моря.       На следующий день после своего двадцать первого дня рождения Гарри переворачивается на другой бок, ресницы отбрасывают тени на щеки, кожа раскраснелась после сна, а все тело излучает тепло в лучах раннего солнца.       — Это лучший памятник моим родителям, — на лбу появляется крошечная морщинка, и Драко разглаживает ее поцелуем. — Им не стоило оставлять все в таком разрушенном виде.       Из окна спальни, и кухни, и из-за столика в саду видно, как цветут и прорастают семена одуванчиков. Крокусы выглядывают из-под земли, ветреницы тянутся к небу, а чертополох окрашивает поля в розовый цвет, сменяя друг друга в разные времена года.       Гарри начинает преподавать полеты на метле детям в местной начальной школе волшебников по выходным, а также до конца учебного года возглавляет квиддичную лигу У11 и проводит игры в начальной школе трижды в неделю.       Однажды Драко забегает в школу, чтобы принести Гарри обед, и понимает, что обучающие игры — это, скорее, беготня по школьному двору с двадцатью детьми, визжащими и смеющимися одновременно. И Гарри так расхваливает Драко, что на банкете по окончанию учебного года директриса загоняет Драко в угол, уговаривая позаниматься с учениками по отдельности и небольшими группами. Некоторые дети приходят сразу после обожаемых Гарри занятий по этой беготне во дворе, принося с собой запах скошенной травы и свежего ветра, находясь в таком приподнятом настроении, что схватывают все на лету.       По случаю двадцатипятилетия Драко они устраивают вечеринку в саду. Рон омерзительно флиртует с Панси, хотя они женаты уже два года. Гермиона начинает с Блейзом академический спор, больше похожий на прелюдию. Мама Драко, приехавшая из Франции, с горящими глазами беседует с Молли Уизли. Гарри достает шоколадный торт с двадцатью пятью свечами и поет поздравительную песенку громче и фальшивее остальных. Он слизывает с уголка губ Драко шоколадную глазурь, сияя, абсолютно не заботясь о мнении остальных, не скрывая, что влюблен до безумия.       Драко охватывает взглядом сад, до отказа заполненный людьми, с восторгом наслаждающимися тортом, и чувствует себя пьяным от переполняющей его радости, и от своего любимого шампанского тоже.       — Ты счастлив, — говорит Рон, стоя слева от Драко и приобнимая Панси за плечи, придерживая ее, пока она опрокидывает в себя бокал шампанского.       — Уж надеюсь на это, сегодня ведь мой день рождения, — отвечает Драко. Он не перестает улыбаться с тех пор, как Гарри принес торт, так что лицо уже начинает болеть.        — Я рад, что он с тобой, здесь, — Рон кивает в сторону Гарри, в другом конце сада добродушно спорящего с Симусом Финниганом о достоинствах нового ловца Кенмарских коршунов. — Иначе бы мы никогда его не нашли.       Легкое беспокойство расцветает в глотке шампанского.       — Что?       — Ну, без тебя он бы до сих пор проводил большинство времени за границей. Но ты такой домосед, что и он стал таким же.       — О, это не… я не думаю, что…       — Я говорю наверняка, — утверждает Рон и поднимает свой бокал с шампанским в сторону Драко.       Сперва меняется вкус — довольно нежный, словно миндаль, а может, был бы нежным, не будь рот Драко так полон. Драко пытается вдохнуть, но что-то тонкое, твердое перекрывает дыхательные пути — на языке лепестки.       Бокал с шампанским выскальзывает из рук, беззвучно утопая в траве.       — Ты в порядке, приятель? — голос Рона звучит приглушенно, искаженно.       Он не может дышать.       Он чувствует, как что-то давит ему на горло, на верхнюю часть легких. Лепестки скапливаются на языке. Вся грудь пульсирует. Только не на собственном дне рождения. Драко не может задохнуться на собственном дне рождения. Желание спрятаться становится невыносимым, но он прирастает к месту.       — Драко, — зовет Панси, ее тон резкий, как секатор.       Кажется, что Гарри невероятно далеко, но Драко видит, как он поворачивает голову, в деталях. Он двигается, как на поле для квиддича, не колеблясь, гранича с опасностью для любого, кто встанет у него на пути.       Кажется, что проходит вечность, прежде чем он оказывается рядом, но на самом деле — несколько глухих ударов сердца Драко.       Гарри обхватывает горло Драко с нежностью, не имеющей ничего общего с магией, проталкивающей лепестки через дыхательные пути Драко, испаряя заклинанием преграду. Драко испускает влажный, сдавленный вздох. Цветы все еще тянутся во рту, пуская корни, и он боится, что те каким-то образом приросли и что если он попытается их вырвать…       Но у него больше нет времени на размышления, потому что Гарри уже обнимает Драко, аппарируя их в спальню. Ноги Драко подкашиваются, Гарри опускается вслед за ним на пол, одной рукой придерживая Драко за талию, а другой крепко сжимая плечо. Драко напрягается всем телом, растопыривая пальцы и на мгновение погружаясь в тошнотворный ужас — шевелятся, они шевелятся, они шевелятся, — и это вызывает рвотный рефлекс, а он проглатывает все это ужасное бледно-розовое месиво.       — Цветок персикового дерева, — задыхается он. Или плачет. — Я словно держу тебя в плену.       — Я пленен тобой, это так, но не в плену уж точно. Это не одно и то же, — мягко возражает Гарри, поглаживая его волосы. В горле у Драко покалывает, словно персик вот-вот расцветет. — Я люблю тебя. Мне всегда тебя будет мало. И я не хочу никого другого.       — Рон сказал, — Драко тяжело дышит, не в силах продолжить, — что, если бы не я, ты бы путешествовал. А я заставляю тебя оставаться дома.       — Я даже не знал, что это значит, пока у меня не появился ты.       — Что «это»?       — Дом.       Покалывание проходит, а горло очищается. Драко неуклюже прижимается к Гарри, и рыдания прорываются наружу, словно летняя гроза.       — Мы много где побывали, — рубашка Гарри под щекой Драко теплая, нагрелась на солнце, и он пахнет сахаром, шоколадом и сладким шампанским. — И где бы мы ни были, я всегда был дома. Потому что был с тобой.

***

Полосатая гвоздика       Гарри оставляет поцелуй на шее, зализывая его, и его удовлетворенный стон вибрирует на коже Драко. Они скользят друг по другу, разделенные лишь тонкой струйкой пота. Гарри выгибается, прижимаясь к бедрам Драко, двигаясь медленно, неторопливо, а Драко погружается в Гарри так глубоко, что не может дышать.       Рука Гарри скользит по его ключице, опускаясь на плечо, и все его тело сотрясает дрожь. Драко толкается навстречу, сжимая бедра Гарри в ладонях. Твердые кости, гладкая кожа, и эти тихие отчаянные стоны, которые он издает каждый раз, когда приближается к оргазму. В глазах стоит туман от этого тугого, влажного, захватывающего удовольствия, и даже так, почти вслепую, он никогда не видел ничего прекраснее Гарри, балансирующего на краю с запрокинутой головой. Шрам в виде молнии, тянущийся от брови к скуле под правым глазом, слегка темнеет, когда он возбужден.       Бедра Гарри вздрагивают и он округляет губы в тихое «о», протягивая руку к своему члену, налившемуся глубоким, приятным красным цветом, блестящему смазкой и предэякулятом. Он быстро проводит вверх по члену, затем еще раз.       Впоследствии Драко даже не сможет вспомнить, насколько хорошо они чувствуют друг друга — но так и есть.       Он толкается вверх снова и снова, и Гарри встречает его на каждом толчке, а потом издает умоляющий стон, потому что ему всегда хочется, чтобы Драко кончил первым, хочется чувствовать жар внутри себя, когда он кончит, и Драко не собирается ему отказывать. Никогда, никогда.       Отпускать себя — все равно что влюбляться: высокое, звенящее наслаждение, охватывающее все сильнее и сильнее, пока не разлетаешься вдребезги, выплескиваясь наружу, Гарри — вслед за ним. Жар разливается в груди Драко, и Гарри наклоняется вперед, чтобы поцеловать, удовлетворенно и небрежно, как и всегда после оргазма.       Но им все еще хорошо, а сердце Драко бьется сильно и быстро.       Он собирался подождать с этим, спланировать что-нибудь, но свет, проникающий в окно, золотистый, как в конце августа, и день только начался — Гарри мог бы принадлежать этому рассвету, настолько он ему подходит, если бы уже не принадлежал Драко.       Гарри снова хныкает, когда Драко укладывает его на подушки, шепча: «О, все хорошо, все хорошо, дорогой, я сейчас вернусь».       Коробочка с кольцом лежит с его стороны в верхнем ящике их комода, спрятанная между рядами аккуратно сложенных носков. Гарри роется в стопке своих носков каждое утро, но никогда не трогает носки Драко, так что за пять месяцев, что Драко хранил в вещах это кольцо, Гарри так и не нашел его.       Он несет его к кровати, забираясь на смятые простыни. На мгновение перехватывает дыхание от того, как Гарри буквально светится, обнаженный, расслабленный, заставляющий сердце замирать. В любое другое время Драко бы свернулся калачиком вокруг него, слушая его дыхание, засыпая, но на этот раз лишь гладит Гарри по плечу, спускаясь к бицепсу.       — Гарри, — начинает он, и затем…       Всего лишь намек на страх, словно мелкий камешек. Вся кровь сходит с его лица, и нет, нет, нет. Цветок, заполняющий рот Драко, на вкус напоминает мускатный орех с легким привкусом гвоздики, и он не может пошевелиться. Не хочет поощрять это, не хочет в это верить.       Гарри переворачивается в тишине, садясь и обнимая Драко за талию. Выражение лица абсолютно спокойное, но в глазах светится любовь.       — Открой, — тихо произносит он, и Драко раскрывает рот пошире, стараясь не коснуться цветка.       Гарри просовывает пальцы ему в рот, большим и указательным пальцами проводя по внутренней стороне щек Драко, и вытаскивает его.       На ладони прекрасный цветок. Зеленая чашечка украшена нежными оборками из лепестков, каждый кремового цвета, по краям окрашенный в темно-бордовый.       Драко протягивает руку в ответ, на ладони — коробочка с кольцом, сердце стучит где-то в горле.       — Полосатая гвоздика, — говорит он. — Отказ.       На лице Гарри расплывается улыбка, затрагивающая глаза, такие зеленые, с белой вспышкой в правой радужке. Кончиками пальцев касается коробочки.       — Обручальное кольцо, — говорит Гарри. — Хочешь сыграть свадьбу? Чтобы я стал твоим мужем?       Драко кивает. Он собирался сказать несколько слов, но все вылетело из головы.       Гарри убирает гвоздику и наклоняется ближе, потом еще ближе, и в конце концов прижимается к губам Драко не столько поцелуем, сколько улыбкой.       — Да, — слово теплое, когда Гарри выдыхает его, и теплое, когда Драко вдыхает. — Да. Да.

***

Свадебная роза       Они играют свадьбу в саду с розами его матери. Драко одет в белое, и Гарри плачет, когда видит его в парадной мантии. Гарри в зеленом, а Драко не плачет — просто непрошеные слезы текут по лицу. У обоих над сердцем приколоты белые розы.       На фуршете мать Драко отводит Гарри в сторону, целует в щеку и вкладывает ему в руки книгу.       Когда они возвращаются домой в Годрикову впадину после медового месяца, на столике Драко ждет изящная ваза. Они слишком заняты сексом, чтобы Драко мог спросить об этом. Он засыпает счастливым, пусть и измотанным.       Первое, что Драко видит, когда открывает глаза, — ваза, а внутри нее — одинокий желтый ирис. Рядом карточка с почерком Гарри.       Желтый ирис: любовь.       Нарисованная стрелка указывает на любовь, а под ней:       Вот, что ты значишь для меня! Не забывай!       Я люблю тебя,       Гарри       Каждое утро в вазе новые цветы. И красная, пышно распустившаяся роза. И оранжевая амброзия и солнечно-желтый верблюжатник. И жимолость, и незабудки и многолетняя чина. Любовь, и любовь в ответ, и любовь с первого взгляда, и узы любви, и радость, и сильная преданность и привязанность, и безопасность, и дом, и остроумие, и храбрость, и я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя снова, и снова, и снова.       Цветы, выросшие из страхов Драко, больше никогда не вернутся.       С Гарри он — голубая фиалка и подснежник, верность и надежда. Драко — гелиотроп, движущийся вместе с солнцем. Он поворачивается к Гарри лицом и следует за светом.

«Think thou again of the woody glade,

Of the sound by rustling ivy made;

Think of the tree at thy father’s door,

And the kindly spell shall have power once more.»

Вспомни снова поляну в глуши лесной,

Звук, что шепчет шуршащий плющ,

Вспомни то древо у отчих врат,

И снова обретет силу добрый чарующий лад.

—“The Spells of Home, ” Felicia Hemans

***

примечание автора:       Я вообще не собиралась это писать. Буквально после тяжелого вздоха тихо сказала себе «хватит» — и поехала в спортзал. Не знаю, почему вдруг начала думать о многолетних растениях. Я не большая поклонница природы, но почему-то идея однолетников и многолетников вцепилась в меня намертво. А что, если в основе страданий Драко — не безответная любовь, а целый букет многолетних страхов? И если цветы — вовсе не послания от Гарри?       Для начала я потратила слишком много времени, читая английский перевод «Исследования о растениях» Теофраста (Historia Plantarum). Почему-то мне стало жизненно необходимо выяснить, кто вообще первым додумался делить растения на однолетние, многолетние и двулетние. Оказалось, это был Теофраст — жил примерно в то же время, что Платон, и дружил с Аристотелем. Любил болтать о растениях настолько, что его теперь считают отцом ботаники. Мне хотелось, чтобы он сказал что-то красивое и поэтичное о том, как многолетники увядают, но не умирают по-настоящему — просто зарываются в землю, пережидают холодные месяцы, и потом, терпеливо, упрямо, снова тянутся к солнцу. В итоге я нашла ту самую цитату, которая стоит в начале текста. Не знаю, почему я решила, что это жизненно важно для всей истории, но увы — что сделано, то сделано.       Потом я ещё больше зарылась в тему «языка цветов». Все значения, что я использовала в фике, взяты из книги The Illustrated Language of Flowers, которую собрала и отредактировала некая миссис Л. Бёрк. Но честно скажу — не поручусь, что викторианцы действительно вкладывали в них именно эти смыслы. Там всё очень драматично.       Та версия цветочного справочника, которую Драко вскользь упоминает в части про садовую анемону — это, конечно же, Тайные чувства лепестков и бутонов: Иллюстрированное магическое руководство по языку цветов для ведьм и волшебников, составитель и иллюстратор Джунипер Спор, (Лондон: Маленькие Красные Книги), 1851.       Как и магловские версии, книга включала поэзию о цветах и их символике. Но в отличие от магловских — зачарованные иллюстрации показывают, как цветы танцуют на ветру, кланяются под дождем и раскрываются навстречу солнцу. Маленький Драко, конечно, был бы в восторге от такой прекрасно переплетённой книги с оживающими картинками.       Именно этот том Нарцисса дарит Гарри на его свадьбе с Драко. Гарри хранит его в тумбочке у кровати, а Драко всё ещё любит разглядывать страницы, купаясь в солнечных лучах.       Ну и, конечно, это всё про цикличность жизни, и про то, как наши глубинные страхи имеют обыкновение прорастать и цвести круглый год, а за ними неизбежно следуют наши самые заветные надежды — ну, вы поняли. В общем, вы прекрасны и полны чар, я живу ради вас.