Имперская сигара (или окурок на ползатяжки)

Услышанное насколько предсказуемо, настолько и… даже не скучно, скорее примитивно. И не ново: Хелсет к тому, что кто-то норовил покопаться в его белье — отнюдь не нижнем и даже не постельном, — привык со времён наступления половой зрелости. — Надеюсь, в этот раз глупые сплетни, что я кого-то обрюхатил, не услышу, — хмурится он и, закинув ногу на ногу, покачивает ступнёй. Глядя прямо в глаза собеседника, добавляет с полуулыбкой: — Может, в незаконнорожденных детях есть польза, но… Он намеренно замолкает на самом интригующем моменте, ожидая, что его собеседник поторопит. Мало кто выдерживает его взгляд, и паузу, и он охотно этим пользуется. — Но… — так и вышло — предсказуемо до зевоты, которую приходится подавить. — …но выяснять, какая именно, мне вовсе не хочется. А вот возможная угроза погибнуть от их рук не вызывает сомнений. Хелсет намеренно намекает на прошлое своей матушки, а вот комментарии по этому поводу давать не намерен — никому… …в том числе и самой Барензии. Собеседник проглатывает наживку — настолько быстро лишает возможности поглядеть, как он плавает вокруг нанизанного на крюк червя, что даже скучно. — В том-то и дело. Кое-кто озадачен, что о личной жизни вашей матушки известно слишком много, — проговаривает он, — а о вашей — почти ничего. Если он ожидает, что Хелсет, опасаясь прибавки к мерзким сплетням, приоткроет завесу тайны слишком личной, чтобы о ней знали посторонние, жизни, то… …он может прождать до самой смерти, причём естественной, а не похожей на неё, но в разы ускоренной. Хелсета не смущают даже сплетни как о его половом бессилии, так и о том, что его «имперская сигара — и не сигара вовсе, а всего лишь окурок на ползатяжки». Хелсет не уточняет, что означает «почти» в словах собеседника. Ничего нового, кроме плодов чьего-то воображения — неудачных, к слову, он не услышит. Он делает вид, что расправляет складку на мантии, ощущает трение ткани о… Он усмехается. Про его уши болтают по сей день, и догадки, зачем было увечить себя, по-прежнему остаются догадками — и по этому поводу комментарии он давать не намерен. Хелсет ловит подозрительный взгляд собеседника ровнёхонько в тот миг, когда резко прекращает качать ногой. Миг, когда тонкий шёлк белья цепляется за украшение на его «имперской сигаре» (или «окурке на ползатяжки» в зависимости от длины чьего-то злого языка), болезненно-сладостен, но сейчас неуместен. — …даже про неё и одного каджита известны подробности, — улыбается собеседник, с прищуром. — И мне тоже! — Хелсет даже не увиливает, когда произносит эти слова. Если собеседник умён, заметит, что в его голосе больше не звучит ехидца. А это не так. Нагл — да, даже местами смекалист, но тяжестью интеллекта определённо не задавлен… …иначе бы понял, что эти слова — подтверждение не россказням о Барензии, а похождениях самого Хелсета Хлаалу, который, прочувствовав в себе болезненно-сладкие ощущения шипастого члена, догадался, каким образом можно одарить своих любовников и любовниц чем-то подобным. Мало кому известно, что он носит украшения не только на участках тела, которые доступны чужому глазу. Об одном из них, спрятанном от посторонних взглядов, те, кому известно, будут молчать — в этом он уверен. Впрочем, те, в ком он не уверен, тоже будут молчать — вечно: уж кто, а он об этом способен позаботиться.