Неугасаемая воля

«…и знаете, я как-то час без остановки смеялся над мыслью,

что кто-то реально может сказать «я устал» и пойти спать…»

      Борьба с собственным сознанием — одна из худших пыток, на которую можно обречь человека. Приходится рвать себя на части, каждое утро умоляя своё тело открыть глаза, поднять руку, сбросить непривычно тяжёлое одеяло, подняться с кровати, чтобы понять, что ты не знаешь, что нужно делать дальше. Приходится натягивать кучу масок, чтобы проще было говорить въедливое, заползающее под кожу «я в порядке». Чтобы обмануть других и обмануть себя.       Пугод, иногда про себя, иногда вслух, иногда насмехался, иногда иронизировал над теми, кто не способен найти в себе силы прожить очередной день. Он не верил, что существуют люди, которые не горят тем, что делают, разум которых не состоит целиком из тысячей идей и амбиций.       Не верил до тех пор, пока однажды сам едва смог заставить себя дойти до раковины, чтобы умыться.

***

      Не знал он, когда всё, будто бы резко, ударив под дых, стало… хуже. Он вставал по утрам рано, спеша собирать ресурсы на строительство пирамиды, проверять магазин и восполнять в сундуках выкупленные товары, завтракать с Модди и, встретившись с Жирафом, отправляться в пустыню. Когда сухой и жёсткий ветер дул ему прямо в лицо, Пугод смеялся, как смеётся всякий человек, довольный своей жизнью и каждой её частичкой несмотря ни на что, и летел сквозь него, приземляясь на чернит и с высоты висящей над белокаменным городом пирамиды осматривал округу. Другие Надзиратели нередко говорили, что не поспевают за ним, что живёт он быстро, даже слишком. И часто Модди (кажется, Пугод, если бы постарался, сумел бы уловить нотки беспокойства в привычно саркастичном тоне) шутил о том, что и состарится он раньше остальных. Пугод лишь смеялся в ответ и отправлялся покорять бескрайние земли мира Верхнего, Нижнего и Энда, достраивал «Мега-базу» (приставку он считал обязательной, ведь не мог позволить названию собственного дома звучать не громогласно и внушительно), готовил шоу для принятия в ряды Надзирателей других людей и жил-жил-жил, встречая рассветы и провожая закаты, солнце которых целовало его болящие от лучезарной улыбки щёки. Пугод вставал с чернокамня и летел домой, где его встречал тёплый ужин, приготовленный вернувшимся пораньше Модди и горячие объятия, позволяющие ощутить ещё большую стабильность и уверенность в том, что он делает.       Но буквально в одну ночь он не сумел уснуть вовремя, ворочаясь едва ли не каждую минуту, мучимый навязчивыми мыслями о том, что делает недостаточно, что занимается не тем, чем следует, что давно сошёл с верного пути. Тогда же Модди, проснувшись от непривычных звуков сбоку от себя, сгрёб Пугода в крепкие объятия, без слов окутав в согревающий кокон, помогая хотя бы на секунду прикрыть глаза и в то же мгновение отключиться от усталости.

***

      Впервые за всё время он просыпается позже Модди, находя другую сторону постели холодной и заправленной. Напугавшись, он вскакивает с кровати и смотрит на солнце, остановившееся в зените. В голове роем мельтешат мысли о планах на сегодня, многие из которых исполнить Пугод уже не успевает, о людях, которых подвёл из-за этого. Закрадывается и злость на Модди, не додумавшегося разбудить пораньше.       — Проснулся? — негромко уточняет упомянутый, остановившись в проёме двери и облокотившись на стену. — Не стал будить тебя, чтобы ты отоспался после бессонной ночи. Видимо, зря? — в голосе слышалась лёгкая насмешка.       — Зря, Модди, — только и раздалось в ответ от пронёсшегося мимо Пугода, в быстром темпе собравшегося и вылетевшего на проверку магазина (которую, как выяснилось, уже провели другие Надзиратели) и на завершение оформления ямы, в которой Жираф отстроил кварцевые колонны. Стыд, смешанный с недовольством, стал неплохим подспорьем продуктивности. Пугод завершил дела даже скорее, чем ожидал, но до следующего дня и слова не проронил в сторону Модди.

***

      Конфликты стали неотъемлемой частью их отношений, притом, в силу весьма непростых характеров, каждый был готов подливать масло в огонь, раззадоривая оппонента всё сильнее. Они вступали в конфронтации и раньше, однако те выглядели шуточными, а словесные перепалки куда больше напоминали своеобразный флирт. Теперь, когда в сердце Пугода быстро распространяющимся пламенем разгорелось раздражение, конфликты постепенно перетекали в ссоры, заставляя уязвлённого Модди куда позже возвращаться домой и куда реже оставаться рядом. Пугод всё понимал и винил себя в происходящем, закручивая клубок сомнений и апатии всё плотнее. Он засыпал всё сложнее и позже, просыпался далеко после рассвета, делал всё меньше и злился на себя всё больше, однако выплёскивал накопившиеся эмоции на любого, кто оказывался рядом. И это досаждало ещё сильнее. Апатия вкупе с неудовлетворёнными амбициями создавали прекрасный дуэт.       И с трудом Пугод нашёл силы извиниться, хотя Модди дразнил его и стремился вывести из себя вновь. Сойтись на примирении всё же удалось.       В объятиях Модди спокойно. Сквозь его крепкие руки не пробиваются навязчивые мысли. Пугода мягко гладят по спине и по волосам, он чувствует — любят.       Объятия Модди дарят покой и смирение. Но не дают одного — того, в чём Пугод больше всего нуждался, — сил двигаться дальше. Пугод знает — Модди никогда не отпустит, Модди защитит от целого мира, даже если ему придётся защищать от самого себя.       Сил злиться на себя уже не было. Они худо-бедно достроили Надзирательскую пирамиду, но мега-база так и не была закончена, набор новых участников в организацию не произошёл и не была воплощена в жизнь ещё ни одна из множества идей, оставшись где-то на подкорке сознания, выбитая там в качестве доказательства беспомощности. Пугод открыл глаза в третий раз за сутки, в окне увидев заходящее солнце. Зажмурившись, посмотрел сквозь стекло снова. Ему не показалось. Пугод отвернулся в противоположную сторону, закрывая голову руками. Он не вставал с постели последние сутки. В горле пересохло, желудок сжимался от отсутствия пищи, но в голове оказалось совершенно пусто.

***

      Жираф заявился к нему через две недели, сказав, что Модди попросил собрать его вещи и передать, что им в ближайшее время лучше не видеться. Жираф говорил ему это, стоя у кровати и глядя в словно троекратно уменьшившуюся спину Пугода. Если бы тот развернулся, то увидел бы в глазах напротив неподдельную тоску. Тоску по прошлому Пугоду.       В один день все иллюзии разрушились. Глупо было забывать, что его окружают такие же люди, как и он сам, и что далеко не каждый из них готов терпеть разлагающегося ментально человека рядом. Пугод не винил Модди, ведь стал именно тем, кого боялся и горячо ненавидел, и совершенно никто не был обязан его спасать.       Пугод обязательно выберется из состояния, которое, как он знал, люди называли «апатией» или, в зависимости от тяжести проявления симптомов, «депрессией». Только откроет, для начала, глаза и поднимется с кровати.