Разбитые розовые очки

phantasmagoria - mzlff —  Мишка… мишка, спасибо тебе большое. Голос Сону дрожал, как лист на ветру, когда он прижимал к груди потрёпанного плюшевого медвежонка – единственного «друга», оставшегося с тех пор, когда мир ещё казался добрым.   Комната была тёмной, если не считать тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь грязные шторы. Где-то за стеной бубнил телевизор, перемежаясь с хриплым смехом отчима и звоном бутылки.   Опять… Сону закрыл глаза, вжавшись в угол кровати. Он знал, что скоро дверь скрипнет, и в комнату войдёт Он. И тогда…   — Слышь, пацан, чё молчишь? Грубые пальцы впились в его плечо, резко переворачивая на спину. Запах перегара, табака, чего-то острого и чужого.   — Опять с этой дурацкой игрушкой возишься? Медвежонка вырвали из рук и швырнули в стену.   — Нет! Отдай! Удар. Губа распалась о зубы, во рту стало тепло и солёно.   — Заткнись. Ты же сам знаешь, как надо себя вести. Сону знал.   Он всегда знал.   С десяти лет.   Когда-то давно, в воспоминаниях Сону, солнце было ярче.   Он помнил, как отец подбрасывал его в воздух, крепкие руки ловили его, а мама смеялась, прикрывая рот ладонью:   —  Минджэ, осторожнее! Ты же уронишь его! — Ни за что! — отец прижимал маленького Сону к груди, и тот чувствовал, как бьётся его сердце — громкое, тёплое, живое. — Мой мальчик ведь знает, что папа его никогда не отпустит. Сону верил в это.   Верил в то, что папа — самый сильный. Что мама — самая добрая. Что его мир — это тёплые объятия, домашние пироги с яблоками и сказки на ночь.   Розовые очки сидели крепко. Ему было семь, когда отец не вернулся с работы.   Мама всю ночь звонила куда-то, голос её дрожал, а пальцы сжимали телефон так, будто она пыталась сломать его.   — Где он? Где Минджэ? Утром в дверь постучали.   Двое мужчин в форме.   — Мэм… Сону не понял слов, но он понял мамин крик.   Понял, как она упала на колени.   Понял, что папа никогда больше не подбросит его в воздух.   После похорон мама перестала улыбаться.   Сначала она просто молчала.   Потом начала пить.   — Мама… ты опять? — Сону робко трогал её за руку, глядя на пустые бутылки на столе.   — Отстань. — Но… ты же обещала, что мы… — Я сказала, Отстань! Её ладонь врезалась в щёку.   Впервые.   Но не в последний раз.   А потом появился Он… — Это Хироши, — мама представила его как-то утром, избегая взгляда Сону. — Он теперь будет жить с нами. Хироши улыбнулся.   Сону почувствовал, как по спине пробежали мурашки.   Что-то было не так. Но он не мог объяснить что.   Первое время Хироши просто игнорировал его.   Потом начал «воспитывать». — Ты что, не можешь нормально сидеть за столом? — резкий шлепок по затылку.   — Опять разбросал вещи? — удар ремнём по спине.   Сону молчал.   Мама делала вид, что не замечает. А потом…   Потом стало хуже. Однажды ночью дверь его комнаты скрипнула.   — Спишь? Голос Хироши был тихим.   Слишком тихим.   Сону притворился спящим.   Но это не помогло.   Грубые руки перевернули его на спину.   — Ты же хороший мальчик, да? Запах алкоголя.   Табака.   — Не… не надо… — Заткнись. Боль.   Слёзы.   Разбитые розовые очки. Каждый раз, когда дверь скрипела ночью, Сону учился исчезать. Не физически – его тело оставалось прижатым к кровати, пальцы впивались в простыню, а губы закусывались до крови, чтобы не кричать.   Но его сознание уплывало.   Он представлял себя маленькой птицей, выскользнувшей в полуоткрытое окно. Летящей над крышами, к парку, где когда-то гулял с отцом.   — Папа, смотри, я могу высоко! — Не залетай слишком далеко, сынок. Где-то далеко, сквозь туман, он чувствовал боль, слышал хриплое дыхание над собой, но это было не с ним. Это происходило с тем Сону, который остался там, в комнате.   А он был уже далеко.   Утро всегда наступало неожиданно. — Опять валяешься? — пинок в бок.   Сону открыл глаза. Хироши стоял над ним, уже одетый, с сигаретой в зубах.   — Вставай, убирайся. И смени проклятые простыни. Он ушёл, хлопнув дверью.   Сону медленно поднялся.   — Липко… Он механически стащил простыню, потащил её в ванную. Мама на кухне варила кофе, глядя в стену.   — Мама… — голос сорвался в шёпот.   Она не обернулась.   Однажды, когда Хироши не было дома, Сону набрался смелости.   — Мама… — он подошёл к ней, дрожа. — Он… он приходит ко мне ночью… Мама замерла. Потом медленно повернулась.   Её глаза были пустыми. — Не выдумывай. — Но… но я… — Сону. — её пальцы впились в его плечи. — Ты испортишь всё. Мы наконец-то в безопасности. У нас есть еда. Крыша над головой. Ты хочешь снова жить в нищете? Он смотрел на неё, не понимая.   Разве это — безопасность? Но мама уже отвернулась, наливая себе ещё вина.   Первый звонок. Новая форма, слишком просторная на худеньких плечах. Рюкзак с медвежонком, спрятанным в самый дальний карман — на удачу.   — Ты же будешь хорошим мальчиком, да?— мама поправила ему воротник, но глаза её смотрели куда-то сквозь него.   Сону кивнул.   Он ещё не знал, что в этом мире «хороший» значит «удобный». Первый день. — Эй, ты! Группа мальчишек окружила Сону у раздевалки. Самый крупный — с подбитым глазом и хищной ухмылкой — толкнул его плечом.   — Чё, рот зашили? Сону прижал к груди учебники.   — Я… я просто… — О-о, заикается! — засмеялись вокруг.   Чья-то рука выхватила у него из рюкзака медвежонка.   — О, смотрите, малыш с игрушкой! — Верните! — Сону потянулся, но его оттолкнули.   Медвежонка подбрасывали над его головой, как когда-то отец подбрасывал его самого.   Только здесь не было смеха.   Только боль… Сначала это действительно казалось нестрашным: — Подножки в коридоре.   — Тетради в унитазе.   — Шепот за спиной: «Ты же знаешь, как надо себя вести?» (Слишком знакомые слова. Сону сжимал кулаки, но молчал.) Потом стало хуже. — Эй, Сопу, — дразнил его Кенджи (тот самый, с подбитым глазом). — Почему ты всегда в одежде с длинным рукавом? А ну покажи! Он закатал ему рукав.   Синяки. Тишина.   Потом — смех. — О, так тебя дома лупят? Ну конечно, кто ещё будет нянчиться с такой тряпкой! Сону дернулся, пытаясь вырваться, но его прижали к стене.   — Не дёргайся, а то и нам придётся тебя «воспитывать». Удар в живот.   Первый. Но не последний.   К четырнадцати «шутки» превратились во что-то монструозное. — Сопу, иди сюда! Его затащили в туалет.   Кенджи достал зажигалку.   — Давай проверим, правда ли, что ты не умеешь кричать? Горячее прикоснулось к запястью.   Сону закусил губу.   Он не издал ни звука. — Ну и упёртый... Кто-то сзади схватил его за волосы, резко запрокинув голову.   — Может, он просто любит это? — шепот прямо в ухо. — Дома же тоже так играют, да? Тошнота. Темнота. Сону исчез. (Он снова был птицей. Он летел. Далеко-далеко.)   Школьный звонок прозвучал как освобождение. Сону шёл домой, прижимая обожжённое запястье к груди. Кровь сочилась сквозь рукав, оставляя ржавые пятна на белой ткани.   «Мама будет дома… Мама наконец увидит…» Но когда он открыл дверь, в квартире пахло сигаретами и пивом.   Тишина.   Только скрип дивана из гостиной.   — А, вернулся, — голос Хироши прозвучал слишком спокойно.   Сону замер.   Мамины туфли отсутствовали в прихожей.   — Где… где мама? — Уехала. На пару дней, — отчим щёлкнул зажигалкой. Вспыхнувший огонь заставил Сону вздрогнуть. — *эГоворила, что ты «сам всё сможешь». Ложь. Мама никогда не оставляла его наедине с Хироши. Не на несколько дней. — Я… я пойду в свою комнату, — Сону сделал шаг назад.   Диван скрипнул.   — Нет. Хироши встал.   Он был уже пьян. — Ты думал, я не замечу? — он схватил Сону за руку, дёрнув вперёд. Обожжённая кожа вспыхнула болью. — Кто это сделал? — Никто… я упал… — Врёшь, — пальцы впились в подбородок, заставляя смотреть в чёрные, пустые глаза. — Ты же знаешь, что бывает за враньё. Его бросили на пол в гостиной.   — Всё равно мамы нет, — Хироши расстёгивал ремень. — Можно по-настоящему тебя проучить. Сону попытался отползти, но спина упёрлась в стену.   — Пожалуйста… не надо… — Ты должен был кричать, когда они над тобой издевались, — отчим наклонился, и дыхание с запахом алкоголя обожгло лицо. — Но ты молчал. Почему? Сону закрыл глаза.   «Потому что ты научил меня молчать» Ремень свистнул в воздухе.   Первый удар рассек кожу.   Второй — заставил согнуться.   А потом…   Потом стало хуже. Грубые руки перевернули его на живот.   — Сегодня ты запомнишь, кто здесь хозяин. Боль. Разрывающая. Бесконечная. Сону исчез. Он летел над городом, к парку, к качелям, где когда-то качался с отцом…   Когда сознание вернулось, в доме было темно.   Сону лежал на полу в луже чего-то липкого. «Крови?» «Или…» Он не хотел думать.   Хироши спал на диване, пустая бутылка валялась рядом.   Сону поднялся.   Боль. Везде. Он дополз до ванной, включил воду.   Красные струйки побежали по ногам.   Красные следы на белой плитке.   Он не плакал. Просто смотрел, как вода смывает его. Каждое утро начиналось одинаково.   6:30 – будильник. Рука автоматически тянулась выключить его, но пальцы натыкались на засохшую кровь под ногтями.   6:45 – душ. Горячая вода жгла раны, но хотя бы смывала следы вчерашнего.   7:10 – уход в школу. «Чем дольше идёшь – тем позже вернёшься».  Кенджи и его компания уже ждали у входа.   — О, смотрите, наш любимый ублюдок! Сегодня было «игровое» утро:  Плевки в рюкзак, кнопка на стул (Сону сел – смех, жгучая боль в бедре), Новый ожог – теперь на внутренней стороне предплечья, спиралью. «Чтобы не забывал своё место». Учителя не замечали. Или не хотели замечать этого. Сону сидел за последней партой, прижимая рукав к свежему ожогу на запястье. Школьный день только начался, а в тетради уже красовалась клякса крови. Он аккуратно промокнул её носовым платком, стараясь не привлекать внимания. — Сопу! — шёпот с первой парты. Кенджи повернулся, демонстративно крутя в пальцах зажигалку. — После химии задержишься? У нас для тебя... эксперимент. Сону машинально кивнул. Отказ означал бы только худшее. В кармане брюк он нащупал краешек лезвия — сегодняшнее приобретение из канцелярского магазина. Оно было тоньше предыдущего, почти невесомое. Школьный ритуал: Перемена — туалет третьего этажа (там редко заглядывали учителя), кабинка с защёлкой (дрожащие руки, закатанные рукава), новые линии поверх вчерашних (аккуратно, чтобы не порвать форму). — Ты что, резаться вздумал? — внезапный голос за спиной заставил его выронить лезвие. Старшеклассник из баскетбольной команды смотрел на его руки с отвращением. — Дерьмо ты ненормальное. Сону молча подобрал лезвие. Ему было всё равно. Эти люди не видели, что происходило под одеждой. Не слышали ночных стонов матери за стеной. Не чувствовали на себе рук Хироши... В 17:45 Сону аккуратно закрывал за собой дверь. Ровно пятнадцать минут на дорогу — ни минутой позже, чтобы не вызвать подозрений, ни минутой раньше — чтобы не оказаться наедине с отчимом до ужина. — Ты где шлялся?! — мама встретила его на кухне. От неё пахло вином, но глаза были ясными — значит, только начала. — Учительница звонила! Опять прогулял химию? Сону молча развязал шнурки. Правда звучала бы так: «Меня заперли в подсобке с мёртвой крысой на голове». Но он просто покачал головой: — Не прогуливал. Было собрание кружка. Мама хлопнула ладонью по столу: — Врёшь! Я тебя... Дверь скрипнула. Хироши, свежий с работы, оценивающе оглядел их. — Опять твой дебил косячит? Тишина. Мама внезапно потупилась, будто виноватая. Сону почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Иди в комнату, — буркнул отчим. — После ужина разберёмся. В 22:17 Сону замер у двери. За стеной — приглушённые стоны матери и хриплый смех Хироши. Он знал что это, с десяти лет знал.  Пальцы сами потянулись к лезвию в кармане джинсов. Новые линии, параллельные шрамам от ремня. Сону прижал потрёпанного медвежонка к груди, зарываясь лицом в его выцветшую шерсть. В комнате стояла тишина — редкий момент, когда Хироши не было дома, а мама спала пьяным сном.  — Папа… — шёпотом обратился он к игрушке, проводя пальцами по грубым ниткам, которыми когда-то зашивал оторванную лапу.  Медвежонок молчал. Но в темноте Сону казалось, что слышит знакомый голос:  — Я здесь, сынок. Он закрыл глаза и представил: Большие тёплые руки, обнимающие его (не как у Хироши — грубые, пахнущие табаком), смех (не злой, не пьяный — звонкий, как когда-то в парке), слова: «Ты сильнее, чем думаешь». Реальность вернулась с щелчком — за окном хлопнула дверь подъезда. Хироши вернулся.  Сону быстро сунул медвежонка под подушку, но не прежде чем заметить:  — Ой, прости… — он поправил нитку на месте выпавшего глаза (его вырвал Кенджи еще давно). Утро началось как обычно: Подножка у раздевалки, плевок в рюкзак, шёпот: «Сопу-уродец». Но когда Сону вошёл в класс, он замер. За последней партой сидел незнакомец. — Рики, новенький, — прошипела соседка. — Перевёлся из какой-то спецшколы. Говорят, там кого-то избил…  Парень выглядел опасно: Чёрные растрёпанные волосы, взгляд — острый, как лезвие. — Эй, новенький! — Кенджи подошёл, размахивая зажигалкой. — Ты чё, немой? Рики не ответил. Просто посмотрел. Как смотрит волк на шавку.  Кенджи неожиданно отступил.  Школьный коридор после уроков был пустым, если не считать группу ребят, окруживших Сону у туалетов.   — Ну что, Сопу, сегодня будем играть в молчанку? — Кенджи толкнул его плечом в стену.   Сону молчал. Он уже знал, что любые слова только разозлят их больше.   — О, смотрите, он опять в своём любимом свитере! — один из парней дёрнул за рукав, обнажая синяки.   Сону попытался прикрыть их, но кто-то схватил его за волосы, резко запрокинув голову.   — Может, прямо здесь продолжим? — Кенджи достал зажигалку.   Сону закрыл глаза.   Но огня не последовало. Вместо этого раздался глухой удар, и Кенджи с визгом отлетел в сторону.   Сону открыл глаза.   Рики. Он стоял между ними, сжав кулаки. Его глаза горели холодной яростью.   — Ты чего, псих? — зашипел Кенджи, потирая челюсть.   Рики не ответил. Просто взглянул. Этого хватило.   Кенджи и его друзья отступили, бормоча что-то под нос.   Сону всё ещё дрожал, прижавшись к стене.   Рики повернулся к нему.   Молчание. Потом он резко развернулся и ушёл, оставив Сону стоять в пустом коридоре.   Сону не знал, что думать.   Почему Рики заступился за него? Сону медленно шёл домой, прижимая рюкзак к груди.   Впервые за долгое время он чувствовал что-то странное. Надежду? Но нет.   Надежда была для тех, у кого ещё остались розовые очки.   А его давно разбили. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что Сону вздрогнул. Хироши вернулся раньше обычного — и уже не просто пьяный, а в ярости. — Где мать?! — его голос резал воздух, как нож.   Сону не успел ответить.   Удар. Он упал на пол, ударившись виском о край стола. В глазах помутнело.   — Ты... ты знаешь, где она! — Хироши схватил его за горло.   Сону задыхался. Он действительно не знал. — Врёшь! — отчим ударил его головой об пол.   Тьма. Боль. Кровь во рту. Сону почувствовал, как его поднимают — и швыряют в стену.   — Сегодня ты умрёшь, ублюдок. Хироши достал нож. Сону не помнил, как вырвался. Как нырнул в сторону. Как перекатился и рванул к двери.   Он бежал.   Без рюкзака. Без медвежонка. Без всего. Только кровь на рубашке и дикий ужас в груди.   Парк был пустым в этот час.   Сону сжался на скамейке, дрожа. — Я... я умру здесь? Он не мог вернуться. Не мог.  Но куда идти?   Ни денег. Ни друзей. Никого. Шаги.   Сону не поднял голову. Пусть бьют. Пусть убивают. Ему всё равно. Но шаги остановились. — Ты истекаешь кровью. Голос Рики. Сону медленно поднял глаза.   Рики стоял перед ним, не шевелясь. Его взгляд упал на синяки на шее Сону, на рваную рубашку, на дрожащие руки.   — …Тебе нужно в больницу. Сону закачался. Тьма. Последнее, что он почувствовал — крепкие руки, ловящие его. Белые стены. Резкий запах антисептика. Гудение флуоресцентных ламп. Сону медленно открыл глаза, морщась от яркого света. — О, очнулся, — прозвучал спокойный голос медсестры. — Ничего серьёзного. Сотрясение лёгкой степени, пара царапин. Можешь идти. Сону попытался сесть, но мир поплыл перед глазами. Тёплая рубашка с чужого плеча — чёрная, с запахом дождя и сигарет — сползла с его плеча. — Эй, не дёргайся, — раздался низкий голос из угла. Рики. Он стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. — Врачи сказали — можешь идти. Так что вставай. Сону потянулся к своей рваной рубашке, сложенной на стуле. Пальцы дрожали.  — Я... — голос сорвался. — Я не могу... туда... Рики молча наблюдал, как Сону безуспешно пытается застегнуть пуговицу. Как его пальцы скользят по ткани. Как по лицу катится первая слеза. — Чёрт, — внезапно выдохнул Рики. Он резко выпрямился. — Ладно. Хватит.  Он шагнул вперёд и грубо вытер Сону слезы рукавом. — Не ной. Идём ко мне. Квартира Рики оказалась маленькой, но чистой. Пустые энергетики на столе. Разобранный ноутбук. Постеры с группами, которых Сону не знал. — Садись где хочешь, — бросил Рики, запирая дверь на три замка. — Есть бутерброды.  Сону стоял посреди комнаты, сжимая в руках подол рубашки.  — Ты... ты живёшь один? Рики фыркнул, открывая холодильник: — Ага. Он швырнул Сону бутылку воды. — Так что рассказывай. Кто этот уёбок, который тебя чуть не прикончил? Сону сглотнул.  — Я... я не могу... Рики резко развернулся. В его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Слушай, я тебя из парка на руках тащил. Ты у меня на футболке кровью истекал. Так что либо говори, либо вали отсюда к своему мучителю. Тишина.  Потом Сону разрыдался.  Слова вырывались наружу, как гной из давно нарывающей раны.   — Он... он начал, когда мне было десять... Сону сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.   — Сначала просто трогал... Потом сказал, что это «воспитание»… Рики сидел напротив, не двигаясь. Только его глаза становились все темнее. — Мама знает... Она просто... не хочет видеть... Сону схватился за живот, будто его снова рвало.   — А в школе... они чуют, что я... что я «грязный»… Тишина в комнате Рики была не такой, к какой привык Сону – не гнетущей, а... спокойной. Он сидел на краю кровати, и вдруг понял, что больше не может.   Слёзы хлынули внезапно – тихие, горячие, неудержимые. Он не всхлипывал, не дрожал – просто плакал, будто впервые за все эти годы разрешил себе это.   Рики, стоявший у окна с сигаретой, замер. — Чёрт… - он потушил сигарету, резко развернулся и неуклюже подошёл к Сону. – Эй. Прекрати. Но Сону не мог. Тогда Рики сжал зубы, сел рядом и – обнял его.  Грубо. Неловко. Как умел. — Ладно, ладно… – он похлопал Сону по спине, будто не знал, как ещё утешить. – Всё, хватит. Ты в безопасности, понял?   Сону вжался в его плечо, цепляясь за эту твердыню – Рики пах дымом и чем-то резким, но надёжным. — П-прости… – прошептал Сону, но Рики фыркнул: — За что? За то, что не развалился раньше? – он отодвинулся, чтобы посмотреть Сону в глаза. – Ты сильнее, чем думаешь.   И в его обычно колючем взгляде было что-то новое - не злость, а… понимание. Сону вдохнул - глубоко, впервые за долгое время.   — Оставайся. – Рики отвернулся, будто стесняясь своих слов. – Пока  не придумаешь, что делать дальше.   Сону раскрыл рот от неожиданности.   — Правда? — Ну да. – Рики скривился, но в голосе не было раздражения. – Только не ной по ночам, ладно? Сону улыбнулся – слабо, но искренне. Темнота в комнате была другой — не такой, как в том доме. Здесь не было страха, что дверь скрипнет. Только тихий гул холодильника и редкие звуки машин за окном.   Сону лежал на матрасе, который Рики расстелил для него на полу, и смотрел в потолок.   — Спишь? — тихо спросил Рики с кровати.   — Нет. — Я тоже. Тишина.   — Почему ты живёшь один? — наконец выдавил из себя Сону.   Рики зашевелился, перевернулся на бок. В темноте его глаза блестели, как у кошки.   — Родителям было похуй. — А… а где они? — Отец сдох от передоза. Мать сбежала с каким-то мудаком, когда мне было тринадцать. Сону замер.   — А ты… — Я сбежал из приюта в шестнадцать. Сону не знал, что сказать.   — Меня тоже били, — вдруг добавил Рики, его голос стал грубее, но не злым. — Не так, как тебя. Но… Он замолчал.   — Но что? — Но я научился давать сдачи. Сону почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.   — А… а тебе было страшно? Рики фыркнул, но не ответил сразу.   — Да. Чёрт возьми, да. И вдруг — тихий, сдавленный звук. Сону приподнялся на локте.   — Рики? Тот отвернулся, но Сону увидел — по щеке скатилась слеза. Он не думал. Просто встал и подошёл к кровати.   — Эй… Рики резко дёрнулся, когда Сону обнял его. — Отвали, идиот. Но Сону не отпустил. — Спасибо. Рики замолчал. Потом вздохнул и сжал его в ответ так крепко, что у Сону перехватило дыхание. — Заткнись уже и спи. Но они не спали. Они лежали так — два сломанных мальчика, держась друг за друга, как за якорь в этом жестоком море. И впервые за очень долгое время оба чувствовали, что не одни. Утро. Солнечный свет пробивался сквозь шторы.   Сону проснулся от того, что Рики пинал его ногой.   — Вставай, соня. Бутерброды на столе. Но когда Сону открыл глаза, он увидел — на тумбочке стояла чашка горячего чая. И Рики, отвернувшись, бормотал: — Не остыл ещё… идиот. Сону улыбнулся. По-настоящему. Утро началось с шепота. Как только Сону и Рики вошли вместе в школьные двери, всё замерло на секунду. Потом — перешёптывания, косые взгляды, усмешки. — Смотри-ка, Сопу нашёл себе телохранителя — кто-то громко хихикнул.   Рики не обратил внимания, просто шёл рядом, руки в карманах, взгляд — ледяной. — Садись со мной, — буркнул он Сону, когда они зашли в класс, и откинул стул рядом с собой.   Сону кивнул, чувствуя, как горят уши. Но покой длился недолго.   — О-о-о, новенький и Сопу — теперь лучшие друзья? — Кенджи загородил им путь на перемене, ухмыляясь. — Или... может, вы не просто друзья? Сону сжался, но Рики медленно поднял глаза. — Повтори. — Ну, вы... — Кенджи фальшиво смутился, — не геи ли часом? Хохот вокруг.   Сону почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но Рики уже встал. — А тебе-то какое дело? — его голос звучал тихо, но все затихли. — Просто интересно! — Кенджи фальшиво улыбнулся, но отступил на шаг. — Тогда запомни, — Рики приблизился, и даже Сону почувствовал мурашки. — Если ты ещё раз подойдёшь к нему, я сломаю тебе руку. Тишина.   Кенджи побледнел, отпрянул — и быстро ретировался. Остальные разошлись следом.   Дорога домой. — Спасибо,— тихо сказал Сону.   — Заткнись. Но Рики не злился. — Что теперь? — спросил он через минуту.   Сону вздохнул. — Все вещи... там. Одежда. Медвежонок... Рики резко фыркнул, затягиваясь сигаретой: — Какой ещё, блять, медвежонок? Ты серьёзно? Сону покраснел до корней волос, но твёрдо поднял подбородок: — Он... он единственное, что осталось от папы. Рики замер с сигаретой на полпути ко рту. Пепел осыпался на асфальт. — Бля... — он швырнул окурок, раздавив его каблуком. — Ладно, пошли, сентиментальный идиот. Они крались по тёмному подъезду, как воры. Рики первым приложил ухо к двери: — Тишина. Уёбка нет. Ключ дрожал в пальцах Сону. Дверь скрипнула... В квартире: Гостиная — пустые бутылки, пепельницы с окурками. Рики скривился:— Ну и свинарник. комната Сону — Рики швырнул ему рюкзак: — Давай быстрее, я на шухере. Сону полез под кровать — там, в пыли, лежал медвежонок с оторванной лапой. В этот момент... Щелчок входной двери.  — Кто тут?! — пьяный рёв Хироши. Рики молнией прижал Сону к стене: — Не дыши. Шаги приближались. Хироши рухнул на диван в гостиной, захрапел. Рики прошипел: — Теперь или никогда. Они выскользнули, как тени. На улице Сону обнял медвежонка, пряча лицо в его потрёпанную шерсть. Рики вдруг резко дёрнул его за капюшон: — Ты... — его голос неожиданно дрогнул, — и правда веришь, что эта тряпка тебя защищает? Сону посмотрел на него, потом медленно разжал ладонь — в лапке медведя блеснула старая медальон-фото: — Он... он папин талисман. «Чтобы сын всегда был храбрым». Рики отвернулся. В уличном фонаре Сону увидел, как он быстро проводит рукой по лицу: — Бля... пойдём уже, дурачок. И впервые за все эти годы Сону почувствовал — он не просто спасся. Он наконец-то обрёл того, кто действительно станет его защитой. Они вернулись поздно, приглушённые уличным светом и усталостью. Рики швырнул ключи на стол и потянулся, костяшки хрустнули.   — Вали спать, — буркнул он, но когда Сону направился к своему матрасу на полу, Рики вдруг резко добавил:   — Чёрт с ним. Места хватит. Сону замер.   — Ты… ты уверен? Рики уже срывал с себя футболку, демонстрируя шрамы на спине — старые, неровные.   — Не заставляй меня повторять. Они легли спиной к спине. Пружины кровати скрипели.   Тишина. — Рики? — Чё ещё? — Спасибо. За… всё. Рики резко перевернулся. В темноте его глаза горели, как у хищника.   — Заткнись уже, — прошипел он.   И поцеловал его. Грубо. Неровно. Словно сам испугался этого порыва.   Сону не дышал. Рики отпрянул, как от ожога.  — Бля… — он провёл рукой по лицу. — Это… это нихера не… Но Сону уже тянулся к нему, пальцы вцепились в его футболку.   — Повтори. Рики зарычал — и втолкнул его в подушку. На этот раз медленнее. Горячее. За окном завыл ветер, но им было не до него. Темнота была тихой, как забытый шёпот, а дыхание Рики — неровным у его виска. Сону чувствовал, как его собственное сердце колотится, будто пытаясь вырваться и принадлежать этому мальчику с колючим взглядом.   — Рики… — его голос дрогнул, пальцы вцепились в мятый подол футболки Рики.   — Чё? — Рики не отстранился, но его тело напряглось, будто готовясь к удару.   Сону вдохнул. — Я люблю тебя. Тишина. Рики замер, словно его пригвоздили к месту. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались — дрожа. — Ты… — голос сорвался, стал низким, хриплым, чужим. — Не бросайся такими словами. Но Сону видел. Видел, как губы Рики задрожали, как его ресницы заметались, словно он отчаянно пытался что-то удержать. — Я серьёзно! — Сону приблизился, коснулся его ладони. И тогда Рики — сломался. — Бля… — он резко провёл рукой по лицу, но слёзы уже катились по щеке, оставляя блестящие дорожки. — Я… чёрт… Он задыхался, как будто впервые за всю жизнь разрешил себе чувствовать. — Мне… никто… — слова рвались наружу, рваные, неуклюжие. — Никто никогда… не говорил… Сону не думал. Он обнял его — крепко, крепче, чем когда-либо, впиваясь пальцами в спину, будто боялся, что Рики рассыплется, если отпустит. — Теперь говорю, — прошептал он в его плечо. — И буду говорить. Каждый день. Рики всхлипнул — тихо, стыдливо, — и вцепился в него, как  утопающий в последнюю соломинку.   И тогда Рики медленно отстранился. Его пальцы, обычно такие грубые, нежно коснулись лица Сону, отодвигая прядь волос со лба. Идиот... — прошептал он, и его губы коснулись лба Сону — легко, как перо. — Я... — голос снова дрогнул. — Я тоже тебя люблю, понял? Сону замер, чувствуя, как по его щекам катятся горячие слёзы. И теперь... — Рики сжал его плечи, и в его глазах вспыхнула знакомая стальная решимость, — никто, слышишь, никто не посмеет тебя тронуть. Пока я жив. Он прижал Сону к груди, и тот почувствовал, как сильно бьётся его сердце — громко, неровно, но так надёжно. Обещаешь? — прошептал Сону, пряча лицо в его шее. Рики рассмеялся - тихо, хрипло. —Да! Время шло.   Рики, который раньше общался только грубыми окриками и колкими замечаниями, теперь говорил с Сону так, будто боялся разбить его одним неверным словом.   — Ты поел? — спрашивал он каждое утро, скривившись, будто самому было неловко от такой заботы.   — Да, Рики, — улыбался Сону, протягивая ему чашку кофе.   — Не переживай, я не сдохну от голода, — ворчал Рики, но кофе пил до последней капли.   Он стал внимателен к мелочам: замечал, когда Сону морщился от старой боли в спине, и молча приносил мазь, оставшуюся от его собственных травм. Если Сону просыпался среди ночи в холодном поту, Рики не спрашивал — просто крепче прижимал его к себе, и его сердце билось так громко, что Сону засыпал под этот стук.   Но больше всего Сону поражало другое: Рики боялся сделать ему больно. Они целовались — страстно, нежно, жадно — но когда дело заходило дальше, Рики замирал. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, касаясь кожи Сону.   — Мы не обязаны…, — говорил он хрипло, отводя взгляд.   — Я хочу, — шептал Сону, целуя его в уголок рта.   — Но если тебе будет плохо… — Ты же здесь, — и Сону брал его руку, прижимал ладонь к своей груди. Ты не причинишь мне боли. Рики сжимал зубы, но подчинялся — медленно, осторожно, будто Сону был хрустальным. А потом, когда всё заканчивалось, он прижимал его к себе так крепко, что Сону едва мог дышать, и шептал в темноте:   — Я никому не отдам тебя. Никогда! Школа изменилась. Кенджи и его компания больше не подходили близко — они лишь перешёптывались, бросая злобные взгляды. Но Рики больше не был одиноким волком, а Сону — затравленным оленем.   — Ты что, его телохранитель теперь? — как-то спросил один из учителей, глядя, как Рики несёт сумку Сону (у того болела спина). — Нет, — спокойно ответил Рики. — Я его парень. Тишина в классе.   Сону покраснел, но не опустил голову.   Сону нашёл медвежонку глаз. Он пришил его аккуратно, нитка в нитку.   — Теперь он снова целый, — сказал он, протягивая игрушку Рики.   Тот фыркнул, но взял медвежонка, повертел в руках.   — Глупо, — пробормотал он.   Но когда Сону проснулся среди ночи, он увидел: Рики спит, прижимая медвежонка к груди.    Они научились быть счастливыми. Не всегда. Не идеально.   Иногда Сону просыпался с криком, а Рики — сжимал кулаки, вспоминая прошлое.   Но теперь у них было «мы». И это значило больше, чем все розовые очки в мире.   — Я люблю тебя — эти слова стали их молитвой, их якорем, их обещанием.   И никто — никто — не мог их разлучить.