проспал

За окном лениво плывут облака, причудливые фигуры сменяются одна за другой, округлый полумесяц блестит и отражает далекий солнечный свет. Глаза уже давно покраснели от постоянных прикосновений к ним. Хотелось выдрать их вообще или сделать уже хоть что-нибудь, чтобы они к чертовой матери вытекли из глазниц. Ужасающее зрелище было бы. Эта мысль вызывает нервную улыбку на лице, бледном от недосыпа и периодических голодовок. В состоянии вечного бодрствования время перестало существовать, а сил следить за приёмами пищи не осталось и вовсе. Когда он последний раз видел палящее испанское солнце? Наверное, на картинке настенного календаря за прошлый год. Или позапрошлый. Или ещё какой-нибудь… Теперь это не имело смысла. Он давно перестал ощущать себя живым и полным сил. Мозг был измотан настолько, что хватало его только на самые незамысловатые действия для поддержания жизнедеятельности. Впрочем, даже это теперь казалось глупым и совершенно ненужным. Ничто не давило на него сильнее, чем четыре стены вокруг. Хотелось завыть от бессилия, забиться в угол и скулить как щенок, которого забавы ради решили помучить школьники, но для такого нужно было разгрести хоть один угол, а перед этим ещё и с кровати встать. Никаких плюсов, в общем. Звонок в дверь. Стук. Чей-то голос. Мысли роятся в голове, словно тысячи ос, жалящих в самый мозг, заставляя его распухнуть и увеличиться до таких размеров, что череп со стороны затылка медленно трещит, и ощущается это настолько отчетливо, что даже кожа, обтянувшая крошащиеся кости не выдерживает. От самого темечка до поясницы она расходится, словно шов на старой тряпке, что когда-то была чьей-то любимой футболкой, новенькой, начисто выстиранной, выглаженной и, может даже, пахнущей лавандой. Назойливый треск звонка не прекращается ни на минуту. Гонсалесу кажется, что кто-то над ним издеваться. Прямо как над тем щенком, с которым он пытался сопоставить себя пару минут назад. Но над ним издевались далеко не глупые дети, а собственная судьба. Его накрывает сильнее, чем когда-либо. Он поворачивается на спину и рассматривает потолок, с которого пора бы посыпаться штукатурке. Хоть бы и его прибило. Ни больше, ни меньше, он согласен на всё, чтобы избавиться от дня сурка, от затхлого запаха и отсутствия желания жить. Всё это настигло его так быстро, что времени разобраться в чём-то не оказалось совсем. Вместе с ним ушло всё, что оставляло шансы на будущее, свет и прочую лабуду, про которую обычно чешут в романтических драмах с печальным концом. "Он трагически погиб, а она, не выдержав этого, удавилась в петле!" На деле всё не так, розовые сопли каждый раз искажают действительность, но все почему-то продолжают любить их и собираться возле телевизора по вечерам за просмотром мелодрам. У него же теперь из желаний было плюнуть в каждого сценариста и размазать свою слюну по их глупым лицам. Мерзость. Ему пришлось жить с этим. Пришлось мириться, зашивать собственноручно все душевные раны, которые гноились от каждого воспоминания, от беглого взгляда на совместные фотографии и подарки. Он бы написал свой сценарий, показал всем, какого это на самом деле, какого жить, зная, что его больше нет. И не будет уже никогда. Он смотрит на часы, в которых уже давно сели батарейки, и трет глаза, сквозь боль моргая пару раз. С той стороны слышится голос. До жжения в груди знакомый и почти родной. Голос бормочет что-то, смеётся, говорит, что всё хорошо и ему не придётся больше гнить в духоте двухкомнатной квартиры, пусть главное откроет. Педри смеётся в ответ и ныряет под одеяло, закрывая глаза. Голос был не прав. Открывать не понадобилось.