Сделка

Первое, на что Барнс всегда обращал внимание, когда она заходила в комнату — рыжие волосы, что, словно огонь, вспыхивали в свете желтых ламп гостиной Башни Старка. Словно сама природа говорила: «Не трогай. Не подходи. Отвернись.» Затем были зеленые глаза, что привычно скрыты солнечными очками. Не потому, что они слишком чувствительны к свету, а «я в них выгляжу мистически-круто, Барнс. Отвали». «Мистически-круто»? Боже. Эти колкие глаза окидывают привязанного к стулу Джеймса. Если бы он был в состоянии мыслить связно, он бы точно заметил, как она одобрительно кивнула, явно наслаждаясь его беспомощным видом. Вместо этого он подался вперед и клацнул зубами, пытаясь укусить слишком близко стоящую колдунью. Словно бешеный пес. Десна тут же заныли. Веревки, цепи, и черт знает что еще, натянулись на нем, оставляя красные следы на коже. Умиленно поднятые брови его лишь сильнее разозлили. — Не знала, что ты занимаешься разведением собак, Стивен. Капитан Америка озабоченно всматривался в Барнса, не замечая едких слов, Сэм рядом закатил глаза, но тоже никак не прокомментировал. Еще бы. Ведь вступить в перепалку означало не согласиться с ней, а сейчас от колдуньи зависела помощь их другу. Без аудитории острить не было интереса, поэтому Керес Шепард присела напротив Джеймса, оказываясь на одном уровне глаз, и безбоязненно провела рукой по его волосам. Он отшатнулся. Как она смеет трогать его, как уличную шавку? Она не понимает, как он опасен? Ее это не устроило, поэтому она снова схватила его за волосы на затылке и притянула ближе. Уже без мнимой нежности в прикосновениях. Так ученый изучает плесень, чтобы вытащить из нее новую бактерию. Никакого сочувствия, только научный интерес. Они сидели лицом к лицу пару долгих секунд, и чертова ведьма не отводила взгляда, словно пытаясь выглядеть у него душу. Захотелось зажмуриться. — Я правильно понимаю: вы пошли на задание, там оказался змееныш ГИДРЫ, который что-то сказал нашему Летнему Сержанту, и тот с тех пор не выходит из режима киборга-убийцы? — она наконец отпустила его и выпрямилась, отряхиваясь. Движения ее, как обычно, были аккуратны и грациозны, словно она находилась сейчас не в потрепанной гостиной, видавший свои лучшие годы, а на сцене Бродвея, отыгрывая свою лучшую роль. Пластичность движений и томность в голосе были, пожалуй, наиболее тошнотворны для Барнса . — Крики Сэма в трубку были довольно путанными. Я ничего не упустила? Ведьма продолжала говорить спокойным, даже насмешливым тоном. Так говорят о завтраке, или о том, что надеть в ресторан. Стив кивнул. Исподлобья смотрел на Керес и надеялся на ее помощь. Никто не заметил, как ее передернуло от этого взгляда. Только Джеймс. Он так долго наблюдал за этой гадюкой, что было бы удивительно, если бы не заметил. Он так долго наблюдал за ней, что знал мельчайшие детали о ней. Такие, что его самого начинало тошнить от себя: "Почему ты знаешь это?". Когда пьет кофе — смотрит в правый нижний угол, полностью сосредотачиваясь на вкусе. Когда раздражена — в глазах вспыхивает едва заметный зеленый огонь, такой же ядовитый, как ее слова. Когда готова идти на риск — надевает немного более открытые тряпки, которые называет одеждой. Когда колдует — магия ее пахнет шоколадом и мятой. Когда усиленно думает — по-птичьи наклоняет голову и начинает теребить кольца, которых точно минимум тысяча на ее руках. Вот как сейчас. Джеймс знает все это не потому, что ему было интересно. Нет, разумеется нет. Просто изучал врага. Слишком подозрительного, неуравновешенного, колкого и сующего свой нос во все дела врага. Пока он думает о том, что значит та реакция на просьбу Стива, колдунья делает пасс рукой, вычерчивая одной ей известные руны, и пространство вокруг нее вспыхивает зеленым. Черт бы ее побрал, как она смеет колдовать над ним? Это сумасшедная, сумасбродная, гадкая… Руны появляются у груди Баки, так близко, что он может почувствовать их запах. Сладкий. И горький. Одна из рун врезается в него. Не причиняя вреда, но медленно проясняя сознание. Уже вскоре он может прорычать Стиву чуть охрипшим голосом: — Сними. Кивок на веревки, пеленающие Солдата, словно ребенка — так их много. Поэтому снять все занимает довольно много времени. Каждую секунду из которого Барнс не отрывает взгляда от колдуньи. И если его взгляд был способен испепелять на месте, не оставив даже пепла, то она смотрела как ученый, изучающий редкий вид плесени. Любопытство боролось с брезгливостью. — Я только временно ослабила твое состояние, сержант. Оно вернется через пару дней, не надейся. Премерзко. Роджерс тут же вскидывается, как лев, почуявший добычу. — Ты можешь помочь? Она медленно и задумчиво отвечает, взвешивая каждое слово: — Я могу. Но это не будет быстро. Не будет просто. И точно не будет безболезненно. — Я сделаю, что скажешь. Но не жди благодарности, ведьма, — выплевывает Баки, перебивая уже открывшего было рот Стива. — А я не беру благодарность. Я беру плату, сержант. Стив все же вклинивается в их словесную перепалку. — И что же ты хочешь? — он явно чувствует себя неуютно под взглядом колдуньи. Как и все люди. Это нормально. Улыбка делает ее лицо более приветливым. На то и расчет. — Ничего из того, что можешь дать мне ты, Капитан. Вопрос цены останется между мной и ним, — она извиняюще пожимает плечами. — Извини, Стивен, таковы правила. Контракты, сделки, заключаются между двумя. Если Барнс захочет — потом расскажет. Никогда, будто выкрикивает быстрый выстрел льдистых глаз. Ну еще бы. Битва взглядов. Так это называет Сэм, когда по своей глупости оказывается в одной комнате с этими двумя. Легкий прищур льдистых глаз и кривая улыбка женских губ доказывает, на чьей стороне победа в этом раунде. Барнс выдавливает из себя лишь одно слово. Оно режет горло, обжигает язык, но все же выходит, почти шипением: — Хорошо. Наконец Керес улыбается краем губ. Как если бы выиграла приз, она делает реверанс, слишком театральный, чтобы считать его благодарственным. Только Джеймс видит в глубине ее колючих, зеленых глаз что-то, подозрительно напоминающее смирение. Весь остаток дня он не мог отделаться от мысли, будто он только что заключил сделку с дьяволом. *** До полуночи еще час, но бар уже полон под завязку. Именно здесь Керес назначила встречу, хотя Барнс сомневался, что ведьма успела бы подготовить все свои дьявольские ритуалы всего за пару часов, но кто он такой, чтобы в этом разбираться. На улице был дождь — не ливень, не буря, а этот мерзкий, вязкий моросящий холод, который просачивается под воротник и будто нашептывает: «ты зря вышел из дома». Он полз под кожу, оставляя ощущение грязи. Но Джеймс все равно пришел. Промокший и настороженный, словно у него был выбор не приходить. Открыв массивную дверь с резной вывеской, в лицо ударяет запах дерева, людей и тепла. Не то, чтобы у тепла был какой-то особый запах. В «Дурмане» даже скорее жарко. Как только Джеймс переступает порог, голова у него слегка кружится — здесь слишком людно, душно, странно. Или это лишь его собственные наваждения? Стоящий у входа вышибала едва заметно напрягается. Джеймс кивает ему и сканирует взглядом вокруг, пытаясь понять, что ему делать дальше. — Барнс! Неудивительно, что Керес замечает его первая. Выбегает из-за барной стойки, чуть не спотыкаясь на своих неправдоподобно высоких каблуках. Проходящий мимо завсегдатай подхватывает ее под локоть, и глаза Барнса неосознанно останавливаются на руках, что держат ее. Почему она его не отталкивает? Керес благодарно кивает и отправляет воздушный поцелуй, мягко высвобождаясь из рук мужчины. Они знакомы? Почему она позволяет себя трогать? Почему улыбается своей кривой улыбкой, глядя на незнакомца? Почему? Этот вопрос крутится в голове, когда она подходит к Джеймсу, здороваясь с некоторыми проходящими мимо людьми. — Пойдем наверх, сержант. Ты опоздал, придется поторопиться. Ее недовольный голос приводит его в чувство. Он тут же внутренне ощетинивается, словно пес, которого погладили против шерсти. — Я не обещал быть пунктуальным, — сказал он. Голос прозвучал глухо и он откашлялся, чтобы она этого не заметила. — А я не обещала быть терпеливой, — легко парирует она. До этого незамеченная лестница кажется страшным зверем, пока, шатаясь, ведет их наверх. Баки уже заранее ненавидит это место. Наверху слишком сильно пахнет магией. И той, кто эту магию творит. Дымчатый ладан с терпкими вкраплениями сушеного лавра и какой-то едкой, снадобной пряности. Кофе. Шоколад и мята. Что-то старое, травяное, тянущееся за колдуньей как тень. Керес же, будто не замечая замешательства Барнса, быстро ведет его в просторную гостиную. В самом центре, судя по слою пыли, обычно стоит диван, сейчас отодвинутый в дальний угол, а прямо на полу нарисован большой круг с незнакомыми символами. Похожие Джеймс видел в кино — последнее время он через фильмы нагонял пропущенные годы. Узоры, линии, символы — кажутся бессмысленными, пока на них не падал свет. Тогда они пульсировали, словно дышали. Полы скрипят под ногами. Керес наклоняется и движением руки зажигает свечи по краям круга. Огонь смущенно дрожал в такт дыханию, словно сам не понимал, зачем явился. Затем она быстро сбрасывает туфли, оказываясь ниже на добрых полголовы. Как на них вообще возможно ходить, думается Барнсу, и только сейчас он обращает внимание на саму колдунью. Босиком, в простом, длинном платье без рукавов, волосы заплетены, запястья обвязаны тонкими лентами — Керес была похожа на колдунью из старых легенд, что топят бедных путников в реке или отравляют им хлеб. Платье не скрывало изгибов, которые излишне привлекали внимание Джеймса уже несколько месяцев. Колкий взгляд зеленых глаз сегодня был направлен куда-то внутрь, словно она прислушивалась к ощущениям, пытаясь разобрать, что шепчет ей легкий сквозняк в комнате. У ее ног стояла глиняная чаша, от которой поднимался едва уловимый дым. — Ты так и будешь стоять столбом? — она подняла бровь, тут же разрушая таинственный образ. Небольшое кольцо в брови мелькнуло в свете огней, тут же пропав под рыжими волосами, что падали на лоб. — Мы не обсудили цену, ведьма. Керес скрестила руки на груди. Амулеты, висящие на ее шее, тихо звякнули. Джеймс силой воли отвел взгляд, отзеркаливая ее позу. Ведьма медленно окидывала его взглядом снизу вверх, словно прикидывая, что можно с него взять. Кривая усмешка кончиками губ была полна яда. — У меня два условия. Первое: ты будешь должен мне услугу. Это не сложно, я не попрошу ни о чем, что будет не в твоих силах. А второе условие… Думаю, сначала я расскажу о самом процессе, сержант. Тогда тебе будет легче согласиться на сделку. Каждый раз, когда она называла его этим званием, у Баки волосы вставали дымом. Он проглотил возражение, понимая, что у него нет выбора, и молча слушал дальше. А что еще остается? Она продолжала, прекрасно замечая его недовольство. — Для этого ритуала нужно будет сесть в центр круга, — она медленно пошла по кругу, обходя его и подбираясь ближе к Барнсу с каждым шагом. Почти как хищник, заманивающий жертву в ловушку. — И я нанесу тебе на тело руны, используя специальный раствор. Он… повышает чувствительность, если можно так сказать. Делает тебя более податливым для вторжения в твою упрямую голову, когда ты будешь мягким пластилином в моих руках, — Керес внимательно наблюдала за его реакцией, смакуя каждое слово. Подбиралась к Джеймсу, плавно шагая все ближе. Само воплощение грации. — Тогда я наконец смогу четко увидеть, что же пошло не так у тебя в не-таких-уж-больших-мозгах, раз ты позволил кому-то подобраться так близко, сержант. Последняя шпилька была чистой вредностью. Ведьма остановилась на расстоянии вытянутой руки, явно наслаждаясь эффектом. Сделала вид, что задумалась, изящно и немного театрально прикладывая пальцы к губам. — Поэтому у меня есть удовлетворяющая цена за волшебство, — понизила голос, из-за чего появилась легкая хрипотца. — Твоей ценой будет осознание. Прими помощь именно от меня — это и будет подходящая плата, — словно разом утратив интерес, она добавила, разглядывая свой маникюр. — Не то, чтобы у тебя большой выбор, сержант. Джеймс застыл. Он прекрасно расслышал несказанное: пусти в свою голову ненавистного человека, окажись уязвимым как в физическом, так и психологическом плане именно в ее руках… и только так получи спасение. Спасение от ее рук. Либо никакого. Гадюка. Ведьма. Дьявол. — На случай, если ты планируешь отказаться — прошу. Мне же меньше мороки. Но имей в виду, что это — магия высшего разряда, и не думаю, что ты сможешь найти колдуна моего уровня так быстро… и на этой планете. А до полного потери контроля тебе осталось меньше недели. Его кулаки сжались, кожаная ткань перчаток жалобно затрещала. Эта ведьма умела играть словами. Но даже красивые речи не могли скрыть ее истинной сущности — дьявола в человеческом обличии. Конечно, разумеется она знала, на какую большую уступку со своим чувством гордости Джеймс должен пойти, чтобы согласиться с ее помощью. Знала и определенно наслаждалась ситуацией. Он вздохнул, словно из него разом выпустили весь воздух, и потер переносицу. Ненавижу, хотелось ему зарычать, ненавижу и гори в аду, откуда пришла, ведьма. Вместо этого он выдохнул другое, словно воздуха в его легких хватало только на одно слово. — Договорились. Глаза ее приобрели особый оттенок зеленого, словно черти танцевали вокруг адова огня. — Раздевайся. Не задавая вопросов, он молча скинул куртку, затем и футболку, оставаясь по пояс обнаженным. Надо покончить с этим всем побыстрее. Эти ритуалы, танцы с бубном, шаманские кровопускания — черт, он просто будет молчать и терпеть, пока она не закончит. А затем убьет ее нахер. — Я слышу, твой скрежет зубов, сержант. Расслабься и получай удовольствие, — она взяла глиняную миску и поднесла ближе, размешивая жижу внутри прямо пальцем. Подмигнула. — Не думаю, что ты часто оказываешься голым в присутствии красивых женщин. Поэтому пользуйся возможностью покрасоваться. Как же ему захотелось закатить глаза — но он только прищурился, пронзая ее взглядом льдистых яростных глаз. — Не переоценивай себя, ведьма. — Грубо, сержант. И не по-джентельменски. Где же твой хваленый шарм, о котором рассказывал Стивен? — Подозреваю, остался там же, где и вторая рука. Керес что-то неэлегантно крякнула, пытаясь сдержать удивленный смех. — Возьми стул и поставь в середину круга, юморист. В правилах не было обязательного условия, что ритуал надо проводить стоя. Он послушно выполнил ее команды. Теперь голос ее звучал сухо, деловито, ни намека на мягкость или издевку, что пронизывали ее слова пару минут назад. А Джеймс подчинялся без споров. Механически, почти дисциплинированно — так, как садятся перед чем-то, что не можешь остановить, но можешь вытерпеть. Он знал, как это делается, его тело знало. Спина прямая, ноги на ширине плеч, руки положил на бедра. Идеальная статуя. Словно все еще в строю. Словно все еще Зимний солдат. А внутри бушевала буря. Мрачная, холодная, точно сибирские снега, век бы их не видеть. Джеймс чувствовал себя оцепеневшим. Тело окаменело, глаза сами собой закрылись, а десна заныли. Привычно. Он знал, каково это — быть орудием чужих ритуалов. Вспоминать не хотелось. Но, видимо, от ассоциаций не избавиться. Гораздо хуже было то, что он чувствовал себя голым. Не в буквальном смысле — он много раз был обнажен перед врачами, перед пытками, перед камерами наблюдения. Его тело уже давно перестало быть личным. Оно было оружием, идеально отточенным механизмом. Но Керес почему-то смотрела иначе. Не на грудные мышцы, не на шрамы, даже не на металлическую руку, которую большинство людей, женщин, старались не замечать. Она смотрела глубже, и он это чувствовал. Он поежился, словно мог чувствовать ее взгляд прямо на своей коже. Как она проходила сквозь нее, будто просвечивала кости и копалась в крови. Словно она видела то, что он сам вытравливал из памяти, даже не залезая в его голову. Барнс пытался встретиться с ней взглядом — и не смог. Его пальцы нервно подрагивали, хотя с виду он оставался неподвижным. Только слишком ровное дыхание выдавало, как он старается держать себя в руках. Как же он ненавидел это. Потому что в ее взгляде было что-то, от чего хотелось смотреть в ответ. — Замри и не двигайся. А то придется начинать сначала, а компоненты этой жижи стоят дороже твоего годового жалования, сержант. Ты же получаешь ветеранские пособия? Керес держала чашу с густой темной жидкостью, похожей по текстуре на кровь, по цвету на глину, а по запаху на жженую кору. Поднесла ее ближе к глазам и пальцем рисовала какие-то знаки прямо там, с присущей ей грацией. Как будто она делала это не в первый раз, но все равно придавала значение каждому касанию. Джеймс даже засмотрелся. Первый мазок лег на его грудь. Руна, кривая и странная, вытянулась вдоль ключицы, чуть косо, как шрам. Баки вздрогнул. Холод прошел по коже, но не успел исчезнуть, как на его место пришел жар — глубокий, внутренний, не телесный, а нервный, оседающий где-то под диафрагмой. Он сжал зубы и не сказал ни слова. Затем все прекратилось, так же быстро, как и началось. Керес продолжила. Вторую руну она нанесла на плечо. Потом на левый бок, чуть выше ребер. Ее пальцы двигались с равномерной скоростью, уверенно, с нажимом. Он чувствовал, как от каждого прикосновения у него напрягаются мышцы, будто тело реагировало не столько на ее движение, сколько на само ее присутствие. Еще руна. И еще одна. Целая руническая вязь на другом плече, поверх шрамов, что окружали место стыка кожи и металла. И еще несколько рун то тут, то там. — Ты дрожишь? — заметила она, не отрываясь от рисования. — От холода, — отрезал он автоматически. — Врешь, — почти прошептала Керес. Джеймс ощущал ее дыхание на коже, чувствовал, как у него напрягается каждый нерв. И не от боли или страха, если бы. Гораздо хуже — это было что-то из той области, которую он обычно держит под замком. Запертой. Загнанной в самые дальние концы сознания. — Дыши ровно. — Угу, — выдавил он звук, который был не то согласием, не то просьбой остановиться. Ведьма предпочла не замечать и продолжить ритуал. Пальцы ее заскользили по груди, по ребрам, мягко, без спешки, но целенаправленно. Как будто она чувствовала не его кожу, а что-то под ней. Внутри него. Словно искала самое слабое место в его броне. Барнс посмотрел на ее лицо, пытаясь отвлечься от ее же пальцев. Черты у нее были… приятные. Сам не желая этого признавать, он заметил, что красотой женщина была не обделена. Длинные ресницы, губы чуть приоткрыты, брови сведены. Она была полностью сосредоточена. Или искусно притворялась. От нее пахло… черт. Он не хотел думать, чем именно. Не хотел признавать, что запомнил ее запах. Он сжал челюсть до зубного скрежета. Они молчали так долго, что Керес успела нарисовать несколько рун на его лице, зеркально отражая их и с обеих сторон. Когда женские пальцы скользнули ниже, обводя символы на животе, Баки сжал кулаки. Он ощущал, как кожа под ее пальцами напрягается. Это было слишком интимно. Из-за того, с каким вниманием она это делала? Словно он — не человек, а карта, которую ей нужно расшифровать. И сейчас она помечала вопросительными знаками все непонятные места, дабы вернуться к ним позже. — И часто ты этим занимаешься? — спросил он, чтобы отвлечься. Чтобы не думать о ее пальцах, опускающихся все ниже и ниже к пряжке ремня. Соберись, Барнс. — Чем именно? — Рисуешь на людях руны. Залезаешь им в голову, — немного рублеными фразами ответил он. Конечно, он не задерживал дыхание, из-за чего воздуха не хватало для полноценных слов. Конечно, нет. — Нет. Ты особенный, — ее голос стал чуть суше. — То есть я — исключение? — переиначил он ее слова. — Ты — мой договор, — отрезала она, сама не заметив случайно добавленное «мой». — У нас с тобой сделка, забыл? Я лишь соблюдаю свою часть. А ты изволь соблюдать свою и, желательно, молча. Ты сам ко мне обратился, сержант. Весь ее вид выдавал, как ей неприятна эта ситуация, но относиться она будет профессионально. Джеймс хмыкнул. Склонил голову набок, не спуская с нее глаз. Керес сидела на коленях, откинув прядь волос за ухо. На нижней губе он заметил след — едва выделяющуюся багровую полоску, как от случайного прикуса… или чужого удара. В голову пришла совершенно странная мысли, сбивающая с толку, и он тряхнул головой, отгоняя ее подальше. Слишком рано. — Не двигайся, — прошипела ведьма, как змея. — Ты ведь не хочешь этого, — сказал Джеймс вдруг. — Тебе это неприятно. Мой запах, мое тело, моя… весь я. Гениально, Барнс. Гений красноречия, черт бы тебя побрал. — Я не обязана хотеть, чтобы помогать, сержант. Не всегда получается выполнять только работу, которая нравится. — Тогда зачем? Керес замерла, будто его слова заставили ее впервые задуматься. Затем спокойно ответила, вырисовывая очередную закорючку: — Потому что, если говорить на твоем языке: ты поломался, а я единственная, кто может починить твои мозги. Иначе ты выйдешь из-под контроля и будем много невинных жертв. Такой ответ устроит твое неуемное любопытство? Он моргнул. Это было честно. Неприятно, но вполне честно. Керес продолжила. Последняя руна нашла свое место прямо над сердцем. Быстрые пальцы задержались там чуть дольше, чем нужно. Он заметил. Она — тоже. Но ни один из них не сказал об этом ни слова. — Теперь — не дыши, — сказала она. — Почему? — он все же не удержался от вопроса. — Сейчас буду фокусы показывать. Смотри, не пропусти, — мрачный голос не вязался со сказанным. — Собьешь меня — и мы оба застрянем в твоих мозгах. — Обнадеживает, — выдохнул он. — Джеймс, — впервые за вечер она назвала его по имени, — просто расслабься. Хоть раз. Он закрыл глаза. И прекратил дышать. *** Барнс хотел сказать что-то еще, сам не помнил что, но воздух резко потяжелел, и все поплыло, будто кто-то одним движением обрезал ниточки марионетки. Не было звуков, не было запахов, не было пола под ногами — только ощущение падения, и Керес, где-то рядом, будто часть того падения. Он старался вообще ничему не удивлялся. — Джеймс? Неприятное чувство, будто тело перестало быть частью его самого, заставило поежиться. Воздух был густым, как перед грозой, только грозой был он сам. Керес стояла рядом — босая, без оружия, без магии, без всего, что делало ее ведьмой. В своем платье без рукавов и рыжим заплетенными волосами, она напоминала незваного гостя, случайно забредшую на чужую поляну овечку. Такая реальная в этой зыбкой пустоте. Но все такая же спокойная и грациозная, словно подобное происходит с ней ежедневно. Ее взгляд не выказывал страха. Барнс опустил взгляд и удивленно поднял брови — на нем была его привычная куртка. Словно сознание подсовывало ему привычные образы. Отлично. Не хватало еще ему здесь разгуливать полуголым. — Не спи, Джеймс, — она тряхнула его за плечо, и с него тут же слетело наваждение таинственности и страха. Наверное, именно это ему и было нужно — напоминание, что это все нереально. — Идем. — Куда? Здесь пусто. Он взмахнул рукой — пустое пространство не имело даже ветра. Керес усмехнулась. — Мне нравится, что мы совпадаем в оценке твоих умственных способностей. Его недовольный взгляд было ни с чем не спутать. Она фыркнула, довольная своей шуткой, и пошла вперед, даже не оборачиваясь, зная, что он пойдет за ней. — Видишь дверь? Будь добр, открой даме. И действительно, как он мог не заметить? Вот же, прямо перед ними стояла деревянная дверь. Смутно знакомая. Барнс послушно открыл и она тут же пропала, словно и не существовала. А Джеймс с Керес оказались в комнате. Знакомой. До боли знакомой. Тут пахло кровью. И было так чертовски холодно, что колдунья поморщилась и обхватила себя руками. От ее рта шел морозный пар. — Это что, холодильник? Почему так холодно? Оглядываясь вокруг, Барнс мрачно произнес: — Это он и есть. Он хорошо знал это место. К сожалению. Ведьма напряглась. Было видно, что она коченеет с каждой секундой все больше. Вот уже был слышен стук зубов. Это было странно — Барнс не чувствовал холода. Потому что привык или потому, что это было именно его воспоминание? Вздохнув, Джеймс стянул с себя куртку и кинул ее ведьме, оставаясь в одной футболке. Она благодарно вцепилась в нее, запахиваясь поплотнее, и тут же расстроенно цокнула. — Это очень по-джентельменски, сержант, но абсолютно бесполезно. Мы в твоей голове, поэтому твоя нематериальная куртка ни черта не греет. Он закатил глаза. Если у нее хватает сил, чтобы раздражать его, значит она в порядке. Джеймс подошел ближе и положил руки на ее плечи, растирая их до самых кистей, пытаясь принести хоть немного тепла. Хотя вряд ли ее согреет его металлическая рука. Но, может, от трения ей станет хоть немного теплее. Может быть это была искра чувства вины, что он испытывал — это ведь было его воспоминание. Его голова, куда они провалились вдвоем. Керес внимательно смотрела на его руки, не шевелясь. — Я думала у нас тут сеанс психотерапии, а не свидание. И хотя она явно пыталась это скрыть, в голосе ее звучала неуверенность, которую она явно пыталась скрыть шутками, словно по-привычке. Чтобы эта ведьма, да была неуверенной? Скорее ад замерзнет. И все же вот она, смотрела в его глаза, пытаясь понять, о чем он думает. Нонсенс, если учесть, что они буквально были в его голове. — Спасибо. Но нам надо идти, если ты не хочешь, чтобы мы проторчали здесь до следующего года. Керес сама взяла его за руку, так привычно, что он не смел возразить, и повела вперед. Дальнейшие двери то появлялись, то исчезали. Они ходили по воспоминаниям Джеймса, будто это была экскурсия в музее. Ни людей, ни голосов, одни комнаты, полные запахов и воспоминаний, слишком неприятных, чтобы вспоминать их в трезвом уме. По возвращении Барнс планировал напиться. А Керес с каждой комнатой хмурилась все больше. В очередной комнате, полной и пустой одновременно, земля содрогнулась. Воздух сгустился. Свет над головой начал мерцать. Где-то за спиной послышался хрип — знакомый, глухой, и слишком близкий. Баки резко повернулся, задвигая Керес за спину. Из тьмы вышел другой он. В маске. Без лица. С металлической рукой, заляпанной кровью. Зимний солдат. Он не сказал ни слова. Просто смотрел, без какого-либо выражения во внимательных, льдистых глазах. И взгляд этот был пуст, как вакуум, как черная пучина, в которой не было места для живого человека. Керес сжала запястье Джеймса, и он почувствовал, как его собственные пальцы горят от напряжения. — Не приближайся, — сказал Баки. — Он может… — Ничего он не может. Без тебя — он ничто. И он — это ты. Солдат сделал шаг вперед, и Баки отзеркалил его, заслоняя ее. — Назови его, — проговорила Керес вдруг. Тихо и проникновенно, будто просила ребенка рассказать о любимой игрушке. — И он исчезнет. Доверься мне, Джеймс. Баки замер. Грудь горела, сердце колотилось, а внутри пылал вулкан сопротивления, бушующее море, не имеющее выхода. Это был он. Часть его. Его плоть. Физическое воплощение его вины, уродливое и настоящее. — Джеймс, — прошептал он, тихо, словно эхо, повторяя за Керес. Ветер подхватил это имя и унес, будто его и не было никогда. И Солдат остановился. Фигура дернулась, потом замерла, и лицо — впервые — дрогнуло. В глазах появилась искра чего-то. То ли боли, то ли желания умереть. Но он не двигался боле. Керес вздохнула, словно задача оказалась сложнее, чем она надеялась. — Что же, если не получилось так… тогда будем использовать старые методы, — она окинула колким взглядом сверху вниз сначала Зимнего, потом самого Барнса. Они молча глядели на нее, оба в замешательстве. — Барнс, что тебя может напугать? Шокировать? Удивить? Он пожал плечами. Быть в ужасе для него привычно, но шокированным? Вряд ли его что-то может удивить. А сейчас он был слишком занят, пялясь на Зимнего солдата, как волк за секунду до прыжка. Только кто из них двоих был волком, а кто лишь слабая овца в волчьей шкуре, отчаянно притворяющаяся хищником? — Тогда доверься мне. Главное помни, что ты сам просил помочь, сержант. Оказалось, что именно Керес из них всех была волчицей, в шутку примеревшей овечью шкуру. Но какие бы меха волчица ни носила, как бы ни притворялась, она останется ею даже в самой темной комнате, даже с завязанными глазами и закрытыми ушами. Он не успел обернуться, чтобы спросить. Потому что эта сумасшедшая, абсолютно необъяснимая женщина, сделала то, о чем он не думал даже в самых страшных своих кошмарах. Она беззаботно закинула руку ему на плечо и, встав на носочки, поцеловала, как в последний раз. Не по-девичьи, не по-доброму, даже не по-человечески. Не мягко или нежно, о нет. Оцепенение не позволило ему даже заметить, как фигура Зимнего растворилась в воздухе. Видимо, испугался, что и его очередь наступит следующей. Звенящая тишина сменилась бешено колотящимся сердцем, что оглушающим барабаном стучало в ушах. Только сейчас Барнс понял: никакие допросы в ГИДРЕ, никакие встречи со смертью не выводили его из равновесия так, как это делала она — одна ведьма, с босыми ногами, с губами, пахнущими шоколадом и мятой, и колючими, внимательными глазами. В нем что-то щелкнуло. Словно все это время мысль вертелась на кончике языка, и только сейчас он понял, в чем же было дело. Откуда пришла такая ненависть, неприязнь, раздражение, стоило появиться ведьме в поле зрения. А ведь Керес не боялась его. Не пыталась сгладить углы. И уж тем более не играла в сочувствие. Она видела его всего и смело показывала себя в ответ: вот она я, такая же колючая и ядовитая. Мы еще посмотрим, кто из нас двоих хуже. Впервые за долгое время он почувствовал себя человеком. Уязвимым. И, Боже, это было страшно. Гораздо страшнее, чем любое оружие, когда-либо направленное в его сторону. Поэтому он запустил руки в ее мягкие рыжие кудри, притягивая ближе. Врезаясь в нее, цепляясь губами за ее губы, будто изголодавшийся нищий, попавший на королевский пир. Он целовал так, как не целует тот, кто умеет быть нежным. Это было признанием и просьбой — давай сейчас обойдемся без слов, без колкостей, даже без пощады, прошу, прошу. Не будь такой жестокой, ведьма. Поэтому, словно боясь, что она перехватит контроль, разрушит его, он нападает первым. Вторгается в нее языком, тянет, давит, держит, будто боится. Он хочет спросить, правда ли уверена она в том, что хочет этого. Что это происходит. Возможно, если Керес окажется более благоразумной из них двоих, она оттолкнет его. Закричит, что он болван, что это уже давно не часть ритуала. Нападет на него, выбивая почву у него из-под ног. А она дрожит. Эта ведьма, эта змея, эта жестокая женщина, что не давала ему покоя ни во сне, ни наяву, дрожит. Не от страха или злости. От того, как легко стало вдруг поддаться. Но время шло, и он не спрашивал, и она не отталкивала. Только впивалась ногтями в его плечи, выгибалась к нему, будто он — то единственное, что может удержать ее здесь, в этой чертовой пустоте его головы. У поцелуя был вкус магии. Вкус металла. Вкус желания, которое пахло дождем, горячим кофе и чем-то древним, из других жизней. Она откинула голову назад, как приглашение. Даже скорее как вызов. И он принял его, так же легко, как согласился на всю эту авантюру изначально. Барнс почти рычит, когда отрывается от нее. Скользит губами ниже — к ее шее, к ключице, будто проверяет: реальная. Здесь. Не исчезла. Их тела сплетаются в точке, где нет больше грани между ритуалом и желанием. Джеймс целует ее снова — жадно, грубо, с болью и тоской. И с такой яростью, как будто этим поцелуем хочет стереть все, что было до. Реальность сдвигается. Пространство становится мягким и податливым, как шелк между пальцами. Линии пола ускользают из-под ног. Магия рассеивается, уступая место телу, настоящему, пульсирующему, пахнущему потом, кожей, мятой с шоколадом и страхом потерять. Бред ли: они даже не заметили, что вернулись обратно в реальный мир, пока стул под Джеймсом не зашатался, опрокидываясь назад и утягивая их обоих за собой. Плевать. Свечи разом потухли. Ритуал был закончен. К черту все. Керес прижимается к Джеймсу ближе, обвивает руками, срываясь в поцелуи, от которых воздух становится тягучим, как мед. Его ладони, обжигающе-теплая и металлически-ледяная, заскользили по ее бокам, собирая ткань в складки, искали кожу, как ищут воду посреди пустыни — с жаждой, доведенной до агонии. Кончики пальцев покалывало. Пальцы исследовали каждый изгиб, каждую складку и грань ее тела, не спеша. Не потому что Барнс пытался быть нежным, а потому что хотел запомнить каждый миллиметр, который проходил. Как будто хотел изучить наизусть ее тело — чтобы знать точно, какой она была. Чтобы хорошенько запомнить это мгновение и вспоминать после. Потом, когда останется один. Снова. Опять. Он срывает с нее остатки дыхания, а она и не сопротивляется. Потому что нет больше «я» и «он», нет больше «сейчас» и «потом» — есть только они, горящие, живущие в этом единственном мгновении. Губы Баки снова находят изгиб ее шеи, и Керес задыхается, выгибаясь под ним, чувствуя, как неровные вдохи прожигают кожу, оставляя следы, будто ожоги, и каждое прикосновение оставалось на коже, как клеймо. Хотелось еще. Хотелось больше. Почему ее тело такое податливое? Баки почти мог поверить, что она тоже этого хотела. Но это ведь невозможно. Он провел языком вдоль ее ключицы, оставляя дорожку жара, впился пальцами в ее талию, не желая отпускать, не в силах ослабить хватку, будто это тело — единственное, что держит его в этом мире и доказывает, что это не сон. Она отвечала так, как отвечает голодная, дикая кошка, позволившая себе быть схваченной, быть прижатой, быть унесенной за край. Когда Джеймс на секунду отрывается, глаза темные, губы влажные и чуть припухшие, он смотрит на нее, как смотрят на нечто невозможное. — Керес. Будто молитву, которую не думал, что знает. — Джеймс? Она улыбнулась уголком губ, как будто сейчас снова скажет что-то ядовитое, чтобы напомнить им о том, как все должно быть. Они так привыкли к колючкам и яду, что кажется невозможным обходиться без них. Но они оба уже поняли, что между ними уже не магия, не долг, не ритуал, не опасность — только кожа к коже, дыхание к дыханию, дрожь, тянущаяся по позвоночнику, будто электрический ток. И тогда оба замечают, что под ногами больше нет пустого пространства памяти. Касаются друг друга в полумраке, в реальности, среди запахов трав и отваров, где круг из мела давно выгорел на полу. В комнате полумрак, освещенный лишь лунным светом, пробивающимся через окно, да парой ночников, что горят в коридоре. Бар «Дурман» на первом этаже молчит. Сколько же часов прошло? Они лежат на холодном полу в гостиной, в сердце защищенного круга, не замечая, как давно он рассыпался. Упавший стул лежит рядом, сиротливо негодуя их самоуправству. Все, что было сейчас важно — их тела, перекрученные в одно, и руки, сжимавшие и разжимавшие друг друга. Пальцы Баки, с легкой дрожью, будто каждый нерв под кожей слился в одну точку, проводят по лицу Керес, останавливаются на скуле, на виске, на изгибе подбородка. Касается ее губ, как будто неверяще. Проводит ладонью по ее веснушчатой холодной щеке, а затем опускается ниже, по горлу, по груди, по ткани ее длинного платья, на котором были размазаны его собственные рунные рисунки. Видимо, они не заметили, как Керес измазалась от него, когда… была близко. Она запрокидывает голову, губы приоткрыты, дыхание неровное, как после долгого бега. Керес не смотрит на него — и от этого только сильнее становится ощущение, что сейчас они ближе, чем могли бы быть при взгляде в глаза. Её спина выгибается, будто тело само просит — не слов, не нежности, а движения, прикосновения, чего-то настоящего. Баки касается её бедер, скользит ладонями по мягкому, живому телу, которое будто создано для того, чтобы быть в его руках. Мягкое и податливое, полное изгибов. Комкает ее платье, так, что оно обнажает босые ноги. Затем лодыжки, бедра… Она тянется к нему навстречу, обвивает ногой его собственное бедро, и их тела смыкаются так плотно, будто не между ногами, а между душами больше не осталось зазоров. Керес оказывается сидящей на Джеймсе. Словно так и надо, словно именно там ей и место. Идеально. Черт возьми, это было идеально. Её бедра немного елозят на нем — медленно, но с напором. Он отвечает ей, как может ответить тот, кто сам едва держится, сжимая зубы от напряжения, которое скапливается в животе, в пояснице, в паху, от каждого движения становясь всё невыносимее. Его пальцы нетерпеливо находят край ткани, и он помогает ей стянуть надоевшее платье, оголяя живот, грудь, впадину между ключицами. Это платье не подразумевало лифчика, поэтому Керес остается почти полностью раздета, за исключением небольшого кусочка ткани, что елозил по джинсам Барнса последние пару минут. А прямо перед его лицом оказывается ее грудь, слишком близко, чтобы ее игнорировать. Не то, чтобы он собирался это делать. Но кое-что маленькое заставляет его сглотнуть слюну во внезапно пересохшем горле. Серебряные пирсинги на вершинах ловят лунный свет, от чего у Джеймса почти начинает кружиться голова. Почему он никогда не замечал их через ее ткань? Она просто дьявол. Его ладони обхватывают её грудь — не грубо, не ласково. Как будто он это делал раньше, в других жизнях, как будто помнит форму и вес, и хочет убедиться, что не ошибся. Большой палец проходит по соску, и он чувствует, как под ним она вздрагивает, дыхание прерывается, будто в ней щелкнула натянутая струна. Он пробует ее на вкус. Металл ударяется о зубы с тихим клацаньем. Вздох — вот и вся ее реакция. Недовольный такой скромностью, Барнс кладет ладонь на вторую грудь, чуть сжимая. Керес снова прерывисто вздыхает. Это все, что она позволяет себе дать ему — лишь вздохи и прерывистое дыхание. Проводит рукой по немного щетинистой щеке и за подбородок поднимает его лицо, заставляя взглянуть на нее. Зрачки заняли почти все пространство льдистых глаз, поэтому, не сдержавшись, Керес тянет его наверх еще выше за подбородок, целуя его. На этот раз медленно и вдумчиво, пробуя на вкус. Он подхватывает ее скорость, хотя его собственное тело готово взорваться на тысячу частей. — Керес, — у нее идут мурашки от того, как он произносит ее имя. Хрипло, с надрывом, словно это единственное, что имеет для него значение. — Если ты не хочешь… Мы можем… — Молчи, Джеймс. Я просто наслаждаюсь моментом, а не пытаюсь его прервать, — она недовольно опускает взгляд на пятна на его груди, в которые превратились изящные завитушки рун. Возможно им стоило стереть их сначала, а потом уже впадать в греховное безумие. — Другой вопрос — почему ты все еще одет, сержант? Он моргает, а затем одним слитым движением встает с пола, одновременно с ним поднимая Керес на руки. Она удивленно вскрикивает, тут же обхватывая Барнса за шею, чтобы не упасть. Сила суперсолдата позволяла ему даже не почувствовать ее веса. — Мы не будем спать на полу, ведьма. Где спальня? Привычное обращение заставило прийти в себя. Резко и неприятно. Смешок вышел у нее неожиданный, оттого удивленный. Она уткнулась в плечо Баки и расхохоталась, больше из-за удивления и переизбытка эмоций, нежели чем от реального веселья. — Думаю, Джеймс, это так на тебя повлиял ритуал. Он же обостряет все чувства… в том числе и вожделение, — утирая выступившие слезы от смеха, она похлопала его по плечу. — Думаю, мне нельзя пользоваться твоей уязвимостью. Поэтому можешь поставить меня, сержант. И не обижайся на меня за то, что позволила себе больше, чем нужно. Джеймс застыл. Неужели она сожалеет? Или настолько не уверена в себе, в нем, что думает, будто он лишь подвергся внушению магии? Внимательно посмотрел в зеленые глаза, уже не такие колючие, которые сейчас упорно избегали его взгляда. О, ни капли сожаления в этих глазах не было. Он тряхнул головой. Ну уж нет. Он не собирается отпускать такое хрупкое и неожиданное счастье, что само упало ему в руки. Уже не неуверенно, а с какой-то спокойной, немного злой радостью, он встряхивает волосами, что рассыпаются по плечам нестройным потоком. — Значит, сам найду. И пошагал с добычей на руках по коридору, открывая все двери на пути. Ванна, гардеробная, туалет… Спальня. Попутно Керес пыталась его вразумить, хотя сама не спешила разжать кольцо рук вокруг его шеи. — Джеймс, в тебе говорит магия. На утро ты будешь жалеть. Я не обижусь, и ты не обижайся. Просто разойдемся, хорошо? Надеялась, что ее уговоры не сработают. Он осторожно кладет ее на кровать. — Нет. Лишь одно короткое слово. Барнс быстрым движением стягивает штаны вместе с боксерами, тут же забираясь на кровать к Керес. Заглядывает ей в глаза. — Скажи честно: ты хочешь этого? Одно твое слово, и я уйду. Без заморочек, обид и всего такого. Но нужно, чтобы ты была крайне честной со мной, Керес. Потому что я хочу этого, и, кажется, оказывается, хочу этого так долго, что не могу думать ни о чем другом. Черт, я готов сейчас упасть на колени и молить тебя об одном взгляде, только не прогоняй меня вот так, заверяя, что это ошибка. Это что угодно, но не ошибка. Поэтому будь сейчас предельно честной, ведьма, пожалуйста. Пожалуй, это самое длинное, что она слышала от него. Привыкшая к его коротким фразам, она на миг теряется. Смотрит распахнутыми глазами, пытаясь высмотреть сомнение, но видит только уверенность. Вызов. Просьбу. Поэтому наконец успокаивается и ухмыляется своей привычной улыбкой. — Боже, ты такой милый, когда умоляешь, сержант. Мне это нравится. И, вместо ответа, тянется к прикроватному столику и достает из ящика серебряный квадратик. А затем целует Барнса так, что перед глазами плывут звезды. Дальше все было как в тумане. Только когда он оказывается внутри нее, понимает, что всю жизнь шел именно к этому моменту. К ней. Не резко, не хищно, а как вернувшись домой после долгого пути. Медленно, с трудом, с горячей, ломящей полнотой, которая заставляет застыть обоих. Их тела тянутся друг к другу, как будто все это время были частью единого целого, и теперь просто возвращаются в исходное состояние. Керес открывает глаза, ищет его взгляд, и он ловит ее, будто на этом держится весь этот мир. Он двигается — сначала осторожно, будто проверяя, возможно ли вообще это прикосновения. Затем глубже. Сильнее. И каждый толчок словно попытка выжечь из себя все, что было до нее: кровь, страх, послушание, холодный металл в плече и голос в голове, приказывающий убивать. Он входит в нее так, как если бы хотел заменить память ею. И Керес позволяет. Более того. Она подается навстречу, сдавленно дышит, сжимает его спину, ногтями оставляя следы на коже, и так уже испещренной шрамами прошлого. Ее волосы, разметанные по подушке, прилипают к коже, влажной от пота, пахнут мятой и чем-то, чем пахнет луна в момент полнолуния. Керес греется в нем, как в пламени. Открывает рот, но вместо слов выходит только полустон, который срывается на его имя. Джеймс склоняется к ней, оголяется каждым нервом, ловит губами. Ловит ее дыхание, эту дрожь, это признание — не в словах, не в просьбах и не в заклятиях. Только так. Они не говорят. И не слышат, кроме дыхания, кроме стонов, кроме ударов тел о ткань, кроме тех звуков, что рождаются только тогда, когда души разлетаются, а тела не могут отпустить друг друга даже на секунду. Баки обхватывает ее за талию, притягивает к себе, поднимает бедра, вжимается глубже, так, что ей кажется — еще немного, и он достучится до самой ее сути. Он задыхается, кусает ей плечо, шею, оставляя следы на нежной коже. Помечая. Чтобы запомнить. И она царапается, целует и кусает его в ответ, чтобы и он запомнил, кому теперь принадлежит. Керес выгибается, и тогда на них накатывает то, к чему они оба шли. Словно разлом. Словно прилив, тянущий их в пучину. Она шепчет его имя в кожу, он зовет ее, будто молит. И все — рвется, обрушивается, ломается в одном долгом, тянущемся, горячем слиянии. Он остается внутри, все еще прижавшись, тяжело дыша и не отрываясь от нее. Ее дрожащие пальцы, запутанные в его волосах, прижимают его лоб к ее шее. Она чувствует его прерывистое дыхание в сгибе шеи, что щекочет ей кожу. Ни один из них не произносит ни слова. Они просто дышат, словно боясь спугнуть хрупкое чувство, повисшее между ними, свидетелем которого были лишь они и молчаливая луна, кротко выглядывающая из-за штор на окне. Тепло тела Керес окутывало его, как единственное, что не было сожжено прошлым. И он не отстраняется. Он остается. *** Баки просыпается в тишине, густой и неподвижной. Сначала медленно поднимается тишина, звенящая и спокойная одновременно. Хотя тело еще спит, но запах на подушках доносит ощущения быстрее, чем просыпается мозг. Постель чужая — эта мысль приходит не сразу, но приходит. Материя под щекой мягче, чем та, к которой он привык, пахнет шоколадом и мятой, кофе и чем-то чуть горьким, едва уловимым, как след заклинания. Он дышит носом в подушку и в этом дыхании — Керес. Кожа. Волосы. Пряные травы, вываренные в чем-то слишком древнем, чтобы можно было назвать словами. Ткань под ладонью теплая, но уже не от тела, а от памяти, что воспоминаниями прошлой ночи накатывает на Джеймса волнами. Ее здесь нет. Ни в комнате, ни в постели. Отсутствие тянется глухо и сильно, вползает в легкие, приникает к сердцу, будто живое. Он медленно перевернулся на спину. Движения давались с трудом — мышцы ломило, как после хорошего боя. Но в этой боли было что-то приятное, правильное и выстраданное, как будто он впервые за долгое время получил не ранение, а что-то, так необходимое ему. Одеяло соскользнуло с бедер. Джеймс почувствовал прохладу воздуха на коже, и эта прохлада — как напоминание, что та волшебная ночь кончилась. Что все, что было в ней, уходит, как уходит сон, от которого не хочется просыпаться. Рядом на подушке сиротливо лежал рыжий волос, зацепившаяся за наволочку. Баки смотрел на него долго, почти не дыша. Не шевелился. И только сердце стучало — ровно, глухо, будто отбивало время до того, как он поднимется. Предательски не желая останавливаться. Барнс не знал, сколько прошло время. Пять минут. Час. Целая жизнь. Но когда он все же сел, опуская ноги на холодный пол, тело откликнулось усталой болью, как будто даже оно знало, что теперь все будет иначе. Простыня была скомкана, руки дрожали, но не от слабости, нет. От чужого тепла, которое ещё не исчезло, но уже не принадлежало ему. На прикроватной тумбочке Барнс заметил сложенную пополам записку. Почерк был наклонный, неторопливый, но не извиняющийся. Колючий. И, черт возьми, крайне узнаваемый. «Ты жив и здоров, сержант, поздравляю. И это значит, что теперь ты окончательно свободен. А свободные мужчины не задерживаются у ведьм.» Он перечитал несколько раз, как будто впервые столкнулся с письменной речью. Слова резали, без крови, но, боже, это было больнее, чем нож. Он перечитывал снова и снова. Медленно. А внутри словно все замерло. Только чувство, как будто в груди стало пусто, и теперь воздух входит слишком легко. Комната все еще пахла ею. Он все еще помнил, как она шептала его имя. Как прерывисто вздыхала ему в губы, пытаясь сдерживать стоны, так и рвущиеся их этих дьявольских губ. Но это словно было в прошлой жизни. И вот, наступило утро. И он один. Живой. Свободный. И, впервые за долгое время, он не хочет ассоциироваться ни с одним из этих слов. Неверяще переворачивает бумажку, пытаясь понять то, во что верить не хочет. И замечают небольшую приписку на обратной стороне, написанную явно позже. «Кофе на кухне, во втором шкафчике слева.» Губы сами по себе растягиваются в широкой кривой улыбке. Он давно так не улыбался. Черт возьми, эта ведьма… …поэтому он молча рвет записку напополам и выбрасывает в мусорный бак. И, хитро усмехаясь и весело насвистывая, идет на кухню, чтобы заварить кофе, и, видимо, готовиться к осадной войне. Пожалуй, даже два кофе. Ему и одной упрямой ведьме. Слишком упрямой, чтобы признать, что она приручила дикого пса, слишком долго ждавшего ее.