Нехорошая квартира

Нельзя привязываться к людям всем сердцем, это непостоянное и сомнительное счастье. Ещё хуже - отдать своё сердце одному единственному человеку, ибо что останется если он уйдёт? А он всегда уходит.

Эрих Мария Ремарк

Каждое утро Слава просыпался с неописуемым страхом. Его сковывало от внутренних переживаний, и он долго вслушивался перед тем, как открыть глаза. Остался ли Мирон в комнате? Был ли он рядом? Мог ли тот испариться за ночь? Жизнь медленно превращалась в хождение по минному полю. Фёдоров мог исчезнуть абсолютно в любую секунду. Они могли беседовать о чем-то, Слава мог сжимать его в объятиях или мазать губами по чужим. В какой именно момент времени высшие силы решили бы, что миссия Мирона была закончена, а все его дела — выполнены?  Сегодняшнее утро было особенно волнительным. Буквально вчера прогремела публикация книги. Фёдоров с детским восторгом наблюдал за новостями, а Слава страдальчески переводил взгляд от него к окну. Имел ли он хоть какое-то моральное право закончить собственную жизнь, чтобы остаться рядом с Мироном навечно? Ответа у Карелина не было. Только его дружелюбное приведение даже слышать о подобном не желало. То ли Слава был ему не нужен на той стороне, то ли тот считал, что не мог претендовать на его жизнь. А Карелин настолько не хотел покидать Мирона, что даже перешел на удаленную работу!  — Я здесь, — тихо и даже нежно оповестил Фёдоров, откинув челку с чужого лба. — Ты можешь не бояться открыть глаза. Мирон знал, что Слава теперь ненавидел необходимость спать. Недавно он так перенервничал, что отказался от сна почти на двое суток. Близость призрака медленно убивала его со всех ракурсов. Фёдоров больше не мог даже попытаться найти себе оправдание. Слава увядал исключительно по его вине, и вся дальнейшая жизнь Карелина — его ответственность. — Я не исчез, — мягко добавил Мирон, наклонившись к чужому лицу и оставив поцелуй в уголке губ, когда напротив сверкнула серая радужка. — Всё в порядке. Собственная легкость улетучивалась от осознания, что он поставил Славу в безвыходное положение. Тот не мог продолжать жизнь отдельно, зная, что Мирон ещё слонялся в подлунном мире. Однако и совместное существование не несло никакой пользы. Наоборот, оно вредило Славе и морально, и физически. В подтверждении этих мыслей, Карелин разразился в страшном приступе кашля, даже не успев произнести: «Доброе утро». Он порядком побледнел, осунулся и его лицо теперь всегда имело немного болезненный вид. Мирон точно выкачивал из него жизнь и забирал каждую крупицу силы. Существовать с подобным ощущением было невыносимо. Однако ещё более невыносим для Фёдорова было добровольно отказаться от всего, что он приобрел. Рядом со Славой он был по-настоящему увиденным. Никто и ничто до встречи с Карелиным не приносило ему таких эмоций. Жизнь, покинувшая его тело, точно продолжала дарить свое тепло чужими объятиями и долгими разговорами. Его эго терзало, что для Славы ещё ничего не было кончено. Исчезни он, Карелин смог бы продолжить свою жизнь. Влюбиться в кого-нибудь такого же настоящего и осязаемого, реального. Мирон был законченной историей в каждым из возможных раскладов. Думы, которые то и дело догоняли его глубоко за полночь, намекали: всё могло быть иначе, прими он другое решение. Но теперь для них не было доступно ничего из его фантазий — ни совместной поездки за ёлкой в магазин, чтобы вслух всем назло шутить про огромную очередь, ни объятий в кругу самых близких знакомых. Больно, но факт: большинство из них сейчас бы даже не увидели Мирона. Чтобы подтвердить для Жени своё присутствие, ему пришлось разбить вазу, которую та подарила. Следом же полетела и сахарница. Слава исколол все свои пальцы, склеивая фарфор, однако ничего из этой затеи не вышло. Разбитое не собрать. Случившееся не изменить. Написанную историю не переписать. Фатальность положения била его обухом по голове, каждый раз возвращая к очевидному финалу. Сейчас им было не суждено быть вместе, даже если в другой реальности они могли быть даже счастливы. Мирон отогнал от себя все чудовищные идеи. Больше он даже не смотрел в сторону газовой плиты и не хотел повернуть рукоятку перед сном. Фёдоров не говорил со Славой о смерти, хотя последний своей явно не боялся. Правда, жизнь он тоже любил. Карелин оказался запертым меж двух огней. Это была губительная ловушка, превращающая его в загнанную мышь. Наверное, Мирона он всё же любил чуточку больше своей жизни. Но день за днём выбирал именно её. Теперь рациональный Слава знал, что призраки существовали. Однако реальная жизнь всё равно не оставила места для их любви.  Оставить Фёдорова по собственной воле было невыносимо. Рядом с ним был человек, ставший для него невероятно близким. Слава прикрывал глаза, когда тот клал висок к нему на плечо, и чувствовал себя абсолютно счастливым в такие моменты. В мире не было ничего, что он мог бы желать сильнее. Однако они не были в фильме про Каспера. Отец Мирона не был ученым, изготовившим воскресающую машину. Они были просто влюбленными, которым не оставили ни единого шанса на другой финал. — Ты выглядишь только хуже, — жалостливо заметил Мирон, боднув его носом в скулу. — Тебе нужно ко врачу. — Ты отвратительно делаешь комплименты, — махнул рукой Слава, поудобнее перехватив туловище Фёдорова, чтобы сжать его в объятия сильнее. — Но у меня есть приятные новости. — Неужели я не опухоль, которая медленно убивает тебя? — Ты меня не убиваешь, — недовольно фыркнул Карелин, переводя взгляд в сторону. Кажется, теперь даже Слава догадался, что это была ложь. — Я вообще про другое. — Не знаю, что могло бы стать более приятной новостью! — Сервиз, — вздохнул Слава. — Я нашёл его и выкупил. Доставка завтра привезет его в пансион. Карелин точно неосознанно искал незаконченное дело. Мирон прекрасно видел, что тот хотел прервать их связь самым мягким и органичным способом. Фёдорову следовало исчезнуть, чтобы жизнь Славы двинулась своим чередом.  — И сахарницу? — тихо уточнил Мирон. — Ага, — кивнул Карелин. — Даже сахарницу. Ты представляешь? — Даже не верится, — проскрипел Фёдоров. Сейчас ему уже не было больно осознавать, что Слава искал способы стереть его форму из реального мира. Так правда было бы лучше для всех. Однако Мирон оставался неправильным привидением. Он застрял в реальном мире, не завися от собственных неоконченных дел. Но, наверное, это был знак. Ему стоило наконец что-то придумать, чтобы отвязать Карелина от себя. Слава имел право жить дальше, как минимум, потому что для него ещё ничего не было кончено. — Я люблю тебя, — тихо шепнул Мирон, спрятав измученный взгляд в чужую шею. — Спасибо, что рядом с тобой я все ещё ощущаю себя живым. Слава обнял его крепче, снова закалявшись. Чем ярче Мирон чувствовал тепло жизни, тем меньше её оставалось в Карелине. Самая несправедливая корреляция. Больше они ничего друг другу не говорили. Слава так и уснул, не сделав за день абсолютно ничего — сил в нем не было ни грамма. А на утро Мирон исчез. Слава проснулся от уведомления, что доставка была принята в пансионе. Спросонья он даже не сразу заметил, что что-то пошло не так. Однако Фёдоров не объявился ни через десять минут, ни через час, ни через сутки. Привидение испарилось. Карелин сначала звал его вслух, потом долго выискивал по квартире. Однако поиски и мольбы успеха не приносили. Через время Мирон превратился в воспоминание, которое совершенно не хотелось забывать. Слава, набравшись сил, просто покинул квартиру. Он собрал свои небогатые пожитки, возвращаясь к привычному ритму жизни — съемное жилье, никак не связанное с «нехорошей квартирой». Ее Карелин решил первое время сдавать, а дальше, возможно, он смог бы накопить на новую. Без такой богатой истории. Жильцы не жаловались. Для них в этом доме не было ничего примечательного. Только Слава, приходя оплатой, с тоской рассматривал стены породнившейся квартиры. Она словно потеряла все свои краски. Карелин даже не знал, что так крепко удерживало его внутри. А вот Мирон догадался, что держало его на земле. По ночам, когда новые жильцы не могли его увидеть, он облокачивался на подоконник, разглядывая за окном гаснущие окна в муравейниках. Сахарницы больше не было. Ваза разбита. Книга опубликована. Однако Мирон, глядя через сотни мерцающих звёзд, знал — его новое незаконченное дело до сих пор продолжало жить. Он пытался разглядеть родной облик в тенях на стенах или в случайных прохожих. Когда Слава возвращался в дом, беседовал с жильцами, то Мирон забивался в угол квартиры, стараясь растворить каждую свою клеточку. Он не выносил этих тоскливых взглядов. Разлука оказалась самым страшным наказанием. Даже сейчас Мирон чувствовал, как с ветром до него долетали чужие «скучаю». Он старался не закричать от боли несправедливости, чтобы не перепугать соседей. Но возможно, в другой копии Вселенной, уже наступило то время, когда они были рядом. Как знать?

«...горестно и мучительно видеть любовь, которой из-за тебя суждено остаться безответной.»

Джон Рональд Руэл Толкин «Властелин колец»