(не) узнает, не простит

Ноли часто обращал внимание на то, как без должного внимания Севен хранит пистолет. На всё, прописанное в законе, закрывались глаза: начиная отсутствием сейфа, заканчивая тем, что пистолет всегда лежал на видном месте. Закон упорно игнорировался, будто бы за такое небрежное отношение не выдают огромных штрафов и заключения, а так, просто вежливо просят убрать. Севен шутил на этот счет как по поводу, так и без него вовсе. Всё это так плавно текло, будто ничего страшного и не было в увлечённости, тонко походящей на одержимость. Ноли начинал сомневаться в том, действительно ли его друг в безопасности. Безопасности от себя, а потом уже от других. «Ты уверен, что с ним стоит обращаться так?» — случайно пророненная фраза стала в миг иглой, что, пролетев, разорвала шар гнева в щепки. Севен, как собака в приступе ранее не лечимого бешенства, нападает словесно на Ноли с оскорблениями самыми разнообразными. Слова, полные яда, превращаются в озеро пекущей желчи, в котором Ноли тонет с головой, захлебываясь без намека на спасение. Севен лучше знает, как ему обращаться с пистолетом. И как заряжать, и когда стрелять, и когда разнести себе голову на куски. Конечно, последнее было лишь идиотской шуткой, полной гиперболизацией, ради показа того, что пистолет в руках правильных, а не подростка в пубертате с навязчивым желанием умереть. Так он твердил себе всегда. А затем возраст дошёл до отметки такой, на которой обычно говорят про счастливую семью и стабильный заработок. Слова, сказанные когда-то стальным обещанием, сталь которого расплавилась под химическим процессом, потеряли своё значение вмиг, став лишь пустым отголоском правильной попытки жизни. Рассыпались пеплом, оставшимся после поджога прошлого, в попытках его скрыть и оставить на холсте «истории жизни» огромное пятно цензуры. Севен ведет взгляд на пистолет, так заманчиво лежащий прям под рукой. Смотрит глазами такими, будто это сделает не он, а что-то невиданное импульсом заставляет пойти на такой поступок. В голове пусто, ни единой мысли о том, действительно ли это правильно и решит ли проблемы навсегда. Ни единой слезы. И ни единого шрама на руках, который зажил бы достойно. Он потерял всё, за исключением одного, совсем без другого ненужного. Потерял Кулкида, но не жизнь. Но к чему она Севену, если нет того, ради кого можно было стараться её прожить? Ответа магическим образом на вопрос, заданный в пустоту, не последовало. «Привет, Ноли», — читается под небрежными штрихами карандашом. «Привет», — кривым и почти невнятным почерком продолжается. Севен не знает как начать. А как продолжить уж тем более. Он никогда не считал себя писателем и, наверное, никогда уже не будет. Слишком поздно для такого. «Наверное, ты давно забыл обо мне. Или может не забыл, все ещё злишься на меня, если злился вообще» , — на этом моменте записки появились темные пятна от слез. «Прости, ладно? Я знаю, что я был мудаком, мразью, тварью, ещё кем угодно, если сочтёшь нужным обзывать как-то по-другому. Я всегда хотел тебе только лучшего. Да, я ошибался много, чертовски много, я знаю. Я знаю, что поступил по отношению к тебе ужасным образом». И всё. Рука, дрожащая и мокрая от волнения, остановилась, словно её парализовало. Севен тупо смотрит в написанный собой текст, даже не утирая слезы с глаз. Они продолжают капать некрасивой росой на бумагу, пачкая и портя презентабельный вид, от которого осталось только слово: предсмертная записка, которую так назвать Севен не имеет смелости, написана на смятом вырванном листе тетради. Если провести пальцами по поверхности, можно разобрать текст, написанный на листах над этим. Какой-то список продуктов, быстро перескочивший в попытку философии, а затем оборвавшийся в приступе резкого зачеркивания всего. Все это осталось на бумаге лишь сильным нажимом карандаша. В голове снова пусто и слишком полно одновременно. Может быть, это знак, что пора остановиться. Бросить эти жалкие попытки проплакаться в кривой текст, посвященный Ноли, измолить некогда друга в прощении самых страшных грехов, выразить всё, что накопилось за десятилетие с чем-то. Но это кажется таким важным, нужным в данный момент. Севен пытается оттянуть неизбежное, занимаясь развитием навыков, которые не пригодятся. Когда-то Севен играл в русскую рулетку. Было такое еще в годы студенческие, когда голова еще не совсем понимает настоящих рисков. Делалось это по пьяни. Играл, приставляя дуло пистолета к виску, играл, стреляя в стену. Проверял свою удачу, которой у него практически никогда не было, по его мнению. Обычно выстрел звучал на четвертую попытку. Ноли всегда активно выражал свое недовольство, даже пару раз заламывал ему руки и оставлял лежать со связанными ремнем запястьями. А когда Севен решил, что пора попробовать на себе, пистолет заклинил. С тех пор больше он таким не баловался, решил, что это знак, полный сарказма и издевательства, свыше. Сейчас же желания проверять все это не было. Да и находясь в состоянии трезвости, хотелось меньше рисков этого противного глухого щелчка. Выстрел звучит достаточно звонко, как последний, вечерний удар в церковные колокола при завершении дня, даже при том, что его пытаются заглушить кожа и кости. Теперь это уже не важно. Не важно, что его услышат. Не важно, что приедет полиция, наконец обратив внимание на этот район. И уже точно не важно, что они найдут Севена таким: по щекам стекают последние слезы, на небольшом столике лишь безобразие вместо предсмертной записки, а по стене сзади расплывается алым закатом кровь. И только пистолет излучает спокойствие в этой картине: он неторопливо сползает с влажной руки вниз, приземляясь на ковер с тупым стуком. Это он окончил — стал источником забвения и спокойствия. В следующий раз он встретится с Кулкидом там. В личном аду, называемым подобием лимбо. И с Ноли тоже. Они почти не поговорят. Ноли увидит шрам, увидит то, как нервно взгляд Севена бежит в сторону, а руки его трясутся будто от холода. Он не ответит на вопрос "почему", но скажет перед еще одной смертью, что в последние мгновения писал записку, обращаясь к Ноли. Он снова попросит прощения, а затем растворится в пустоте, созданной звездой. Так и не услышит, что прощен.