Думай позитивно

Сказал бы кто месяц назад, чем Джон будет заниматься, и он бы посмеялся тому в лицо. Сказал бы кто, что то, чему его обучали родители, называя это «миссией всей его жизни», может пригодиться в двадцать первом веке, и он бы прыснул от нелепости. Сказал бы кто, что книги, которыми его пичкали, называя их «энциклопедиями» и «единственное, что тебя спасёт», были не просто страшилками на ночь, а настоящим руководством к действию, и он бы покрутил у виска. А сейчас, вроде, смешно не было. Смешно было вначале, когда матушка, уже престарелая и давно отошедшая от дел в силу возраста, тыкала пальцем в каждую статью в интернете, где очередной шизик утверждал, что на него напало «что-то». Буквально «что-то» и как всегда без деталей. «Тень прошмыгнула». «Оно такое быстрое, что я не успел рассмотреть». «Оно было холодным, будто меня призрак коснулся». «Оно меня укусило, отвечаю! Сами посмотрите! Кот? Вы вообще зубы котов видели?! Кто тут ещё свихнулся!» Каждый подобный комментарий не вызывал ничего, кроме тяжёлого вздоха, косого взгляда в сторону матушки и капитулирующего «ладно, проверю». Ни одна из наводок не стоила времени Джона. У подобных свидетелей колпак действительно потёк настолько, что затопило нижние этажи. А «подозрительные» укусы только идиот не смог бы отличить от собачьих. Нынешняя наводка не должна была стать исключением из правил. Должна была лишь подтвердить, что сайт с теориями заговоров с кричащим названием «Нежить среди живых» — сборище необразованных клоунов. А подтвердил, что невозможное — только теоретически! — возможно. «Безумием люди незаслуженно называют то, что не могут объяснить. На самом деле, они не хотели бы знать и половины правды» — постоянно, как мантру, твердила матушка, обучая Джона как правильно пользоваться ножом в целях обороны и нападения. Тайком подкладывала оружие в школьный рюкзак юного Джона. Тогда, получив заслуженный и ожидаемый нагоняй от директора, он получил ещё и один из первых уроков жизни — врать придётся много. И не только обычным, непосвящённым в настоящую суть вещей, но и своим, чтобы оставаться цивилизованным человеком. Сидя за барной стойкой, потягивая единственный свой стакан виски, чтобы остаться трезвым, с весом того самого ножа, надёжно спрятанного в кармане джинс, Джон считал себя кем угодно, но только не цивилизованным. Да, мужик выглядел стрёмно. Но в современном обществе предубеждениям из-за внешности пора было вымереть? Да, сидел поодаль за столиком с одинокой лампой. Но может он просто не любил людей и внимание, социофоб? Да, перчатки и маска, едва закатанная, чтобы пить собственный напиток, далеки от приветливой ауры. Но может у него какое-то заболевание или чувствительная кожа? Как бы то ни было, идиотом себя ощущал именно МакТавиш, а вот тот хмырь, сидящий в углу, кажется, чувствовал себя совершенно нормально. Поэтому стоило выпить свой грёбаный виски и свалить в закат! Едва ли Джон послушал голос разума. Что ж, если его и примут за шизика, то не впервой, отбрехается. Если так подумать — Джон скользнул по фигуре быстрым изучающим взглядом, — мужик-то был вполне ничего, в его вкусе. Неплохо, конечно, было бы увидеть лицо, но и очертания тела выдавали в нём либо любителя качалки, либо стероидов. Джон не к месту подумал, что этим рукам было бы весьма кстати оказаться у него на бёдрах. Наверняка они умели по-собственнически, до отпечатков пальцев на коже. Неразумно глотнув весь виски из стакана, Джон принял решение. Если он ошибся, то хотя бы был шанс потрахаться, а если нет, что же, значит, не судьба. Джон махнул бармену, шёпотом поинтересовался, что пьёт тот мужчина в углу, теперь в наглую сверля его глазами. Джон мог поклясться, что на него смотрят в ответ. Не видел, но чувствовал, как лицо запекло от чужого не-прикосновения. Хороший знак для Джона-младшего в штанах, где также неконтролируемо запекло. Но делать выводы было рано. Джон, который думал головой, всё ещё считал его подозреваемым. В руки легли два стакана, один — с его виски, другой — с чужим бурбоном. Едва ли Джон мог назвать мужчину деревенщиной, но очень хотелось. А может он им и был, в какой-нибудь другой жизни? Джон откашлялся, привлекая внимание: — Здесь свободно? — МакТавиша мало интересовал ответ, поэтому не дожидаясь его, он уже поудобнее устраивался на крошечном для них двоих диванчике, сидя к незнакомцу лицом в пол оборота. Мужчина повернул голову в сторону незваного гостя, и в этом движении явно угадывалось нежелание быть потревоженным. Теперь, когда они были ближе друг к другу, Джон мог бы рассмотреть лицо, вот только… Какая незадача, что его собеседник решил опустить эту свою дурацкую маску. Возможно, Джона интересовало как выглядит обладатель этих широких плеч, лишь самую малость. Без сомнений, хотел узнать какого цвета его кожа, такая ли, как описывается в книгах, собирал улики. И, допустим вероятность того, что тут присутствовал шкурный интерес. — Нет, — низкий, с лёгкой хрипотцой голос прозвучал безапелляционно, когда две чёрные точки вместо глаз попытались пригвоздить Джона к месту. Надо отдать должное, у них почти получилось, но и МакТавиш сделан не из мягкого и податливого теста. Знал, на что шёл. Ну, в теории. — Выпьем? — Джон подтолкнул бурбон к собеседнику, пытаясь прочитать хоть что-нибудь в языке его тела. Однако тот был непробивной скалой: замер в сдержанной позе, обёрнутые в перчатки ладони покоились на бёдрах, грудь не двигалась, словно он не дышал. Даже бровью не повёл на дружелюбное предложение разделить выпивку. Такому уровню самоконтроля либо завидовать, либо бояться. МакТавиша он странным образом привлекал, интриговал. — Хороший выбор, — слукавил Джон, пряча враньё за широкой улыбкой. Проникающий под самую кожу взгляд наконец сполз с лица Джона, нарушившего уединение, на стакан с алкоголем. — Благодарю, но я предпочитаю пить в одиночестве, — теперь в его голосе Джон смог расслышать нотки усталости, словно едва начавшийся диалог успел ему наскучить. К стакану он даже не притронулся. — Джон, — он протянул руку, представляясь, надеясь получить некоторое подобие человеческой реакции в ответ. До чего же приятным оказалось удивлённое движение бровей вверх там, под маской. Этот человек явно не рассчитывал заполучить себе в компанию кого-то прилипчивого, как дерьмо на подошве. Джон мог быть надоедливым, кто не без греха, но самое главное, что он добивался своего. Иногда измором. Краем глаза он заметил новое движение — рука на бедре словно колебалась, вступать ли в контакт, таким образом давая разрешение на продолжение диалога. — Райли, — прозвучало сухо и отрывисто. Обтянутая перчаткой рука всё-таки соизволила подняться, на мгновение сжимая ладонь Джона и не секундой дольше. Джон практически разочарованно выдохнул, практически не отпустил чужие пальцы, практически хотел заставить его задержаться. Прикосновение было холодным и отчуждённым, словно он потрогал кусок льда, словно Райли совершал неприятный, но необходимый социальный ритуал. — Что тебе нужно? — Райли слегка наклонил голову, изучая лицо Джона сквозь прорези балаклавы. В его взгляде читалось неприкрытое раздражение в сторону бесцеремонного гостя, но всё же, он отвечал, значит, даже в ком-то похожем на изваяние из камня зародился интерес. А это хороший знак. — Есть ли у тебя имя, Райли? — Джон пригубил виски, решая, что тактика «игнорирую неугодные вопросы» станет главным блюдом вечера. Если только этот жуткий хмырь не соизволит стать блюдом сам. Джон был бы не против такого расклада. Райли не ответил сразу, прищурился, пронизывая Джона своими глазами-рентгенами. Он прокололся? Умудрился выдать себя так быстро? Вряд ли. Роль человека, который ложил большой и толстый на понятие личных границ и очевидную ауру недоброжелательности, исходящую от Райли, подходила МакТавишу куда больше. — Я уже назвал его, — нарушивший тишину голос прозвучал ровно и холодно, как лёд. — Так что тебе нужно, Джон? — повторился Райли, намеренно выделяя имя, как бы обозначая, что они оба здесь играют в игру. Ёрзая на своём месте, Джон случайно задел своим коленом чужое — бару стоило раскошелиться на диваны повместительнее, либо же оно не было рассчитано на двоих. На это Джон тоже благополучно забил. — Сидишь тут, весь из себя злобный и нелюдимый, высасываешь радость из воздуха. Как я мог перед таким устоять? — почти промурлыкал МакТавиш, пряча ухмылку за глотком виски и кивая в сторону нетронутого подношения. Райли не отодвинулся, не поинтересовался какого хрена Джон себе позволяет. Сузил глаза-прицелы, следил за каждым движением МакТавиша. Собрался, тело напряглось, натянулось как струна, готовое наброситься и атаковать. Нахальное и развязное поведение Джона словно сигнализировало об опасности для Райли. — Ты либо очень смелый, либо очень глупый, — не человеческий голос, а звон металлических цепей. Неприкрытое предупреждение и очевидный красный флаг. Джон любил красный. — Ни то, ни другое не сулит тебе ничего хорошего. Джон едва подавил судорожный выдох, норовящий покинуть рот, то, что должно было вызвать страх, вызвало неуместное ситуации возбуждение. — Хэй, мачо, остынь, — Джон выставил ладони вперёд в знаке капитуляции. — Я пришёл с миром. Даже оливковую ветвь принёс, — повторил кивок на наполовину полный стакан с бурбоном, до безумия искренне улыбаясь во все тридцать два. Райли не изменился, продолжал исследовать своими глазами-бурами, словно прощупывал Джона, решал, верить или нет. — С миром, говоришь? — в низком, манящем голосе явно играли нотки скепсиса. Он отвернулся, обдумывая, казалось, взвешивал «за» и «против». Джон успел подумать, что всё, теперь он точно облажался и его пошлют. Тыкнут мордой в нахальство и неуважение, как нашкодившего кота, и ему придётся уйти, искать другой способ. Но прежде, чем он успел предпринять попытку извиниться, сбавить обороты, Райли снова припечатал его к сиденью, посмотрел в упор, отчеканил каждое слово: — Допустим, я поверю тебе. Что ты предлагаешь? — он закатал маску на треть, потянулся к бурбону и выпил его залпом. Ухватившись за предоставленную возможность рассмотреть лицо Райли, Джон проскользил по строгой линии подбородка, ментально погладил аккуратно выбритые щёки, споткнулся на капле оставшегося бурбона на розовых губах. Попытался зацепиться за ряд зубов, но губы едва разомкнулись. Чёрт. Скосил взгляд вниз и добил себя движением кадыка на чужом горле. Кожа была нездорово бледной, полутьма бара искажала цвета. Джон мог ошибаться. Не всем же быть обладателями смуглой кожи, как у него самого. Или же он просто искал отмазки? Но предоставленный шанс нельзя было просто так взять и слить. Не когда этот загадочный Райли делал шаг навстречу. Если они и играют, то Джон идёт ва-банк. — К тебе или ко мне? — теперь МакТавиш придвинулся непростительно близко, нагло утыкаясь в колено Райли своим. Как будто это не у него сбивалось дыхание от обещания, которое приносил вопрос. С тем же успехом, вопрос приносил и сомнения. Добровольно идти на потенциально вражескую территорию неразумно и опромётчиво, но предоставляло возможность поймать нежить с поличным. Незатёртые капли крови, блэкаут шторы, отсутствие зеркал, гроб, вместо кровати (чем чёрт не шутит) — подойдёт что угодно. Приглашение же Райли к себе могло подставить под угрозу самого МакТавиша, выдать в нём охотника. Хотя он себя таковым не считал, никакие трофейные головы или зубы не хранил, фамильное оружие на стены не вешал, сомнительного содержания книги на виду не держал. Но так считал он, а что могла увидеть его цель? Как бы то ни было, не давать выбора было куда подозрительнее. Воцарившаяся между ними тишина стала настолько гнетущей, что Джон успел десять раз пожалеть о своих жизненных выборах, которые привели его сюда. О независящих от него обстоятельств тоже пожалел. Для начала, можно было родиться в нормальной семье, где не рассказывают о том, что другие люди могут кусать людей. К сожалению повзрослевшего Джона, с сексуальным играми это связано не было. Было бы неплохо высказаться, противостоять напору матушки, когда он в десятый раз следил за ни в чём не повинным человеком. Стоило с двойным, нет, тройным скепсисом читать книги о «существах не от мира сего» вместо летней литературы. Чёрные дыры вместо глаз были на удивление выразительными, что шло вразрез с манерой держать себя сдержанно и контролировать каждое микродвижение. На такого и пылинка не сядет без разрешения и заблаговременного уведомления. В них промелькнуло всё: недоверие, опасение, сомнение, интерес, любопытство, соблазн. — К тебе, — ликуйте, оно умеет говорить! — но учти, я не люблю сюрпризы. Улыбка Джона дрогнула синхронно с сердцем. Одним глотком он осушил свой стакан и поднялся с места, ведя Райли на выход. Обернулся проверить, действительно ли он последует за Джоном, и ведь последовал же. Птичка в клетке, а МакТавиш ощущал на кончике языка надвигающийся вкус пиздеца. Так далеко он свой план не подумывал. Всё ещё рассчитывал, что Райли окажется обычным человеком и Джон просто затянет его в койку? К сожалению безмозглого Джона, об этом он и думал весь их молчаливый путь в такси, а не об отступлении, которое пришлось бы как раз кстати через какой-то жалкий час. Едва они успели переступить порог квартиры и закрыть дверь, как Райли впечатал Джона в стену, не церемонясь, не рассчитывая силу, не боясь сломать. Неожиданный удар сорвал с губ МакТавиша тихое ругательство. Одного этого было достаточно, чтобы вытеснить рациональную часть мозга за ненадобностью. Думать хотелось в последнюю очередь. Хотелось, чтобы руки, гуляющие по его торсу, перестали дразнить и заползли под футболку. Хотелось, чтобы губы перестали гладить сквозь маску и сомкнулись на его шее. До звенящих яиц хотелось, чтобы Райли снял свои чёртовы перчатки, желательно, со всем остальным, и дотронулся кожей к коже. До расплывающегося горячего чувства в животе хотелось, чтобы Райли нагнул его здесь и сейчас, и Джон бы не возражал. Не захотел бы. Но тот отстранился с насмешливым огоньком в тёмных глазах, вернул Джону его же фразу: — Выпьем? — и так же не дожидаясь ответа, ушёл. Джон постоял у стены ещё некоторое время, которое ему понадобилось, чтобы унять разбушевавшееся сердце, вернуть контроль над ватными ногами, впитать освежающую прохладу поверхности за спиной. Вспомнить, что это вообще-то он хозяин квартиры и положения. Он и вправду наивно полагал, что контролировал хоть что-то? До кухни, на которой уже обосновался Райли, МакТавиш добрался неровной походкой, но с полной уверенностью, что дефилирует, как на подиуме. Бутылка оказалась у него в руке как-то на автомате, неосознанно. Вместо главного освещения он включил ночную подсветку над столешницей, создавая не располагающую к серьёзному разговору атмосферу, неосознанно. Осознанно, разговаривать он точно не хотел. — Бурбона у меня нет, — прочистив горло, прохрипел МакТавиш. — Другого я не ожидал, — со странным весельем отозвался Райли, крутя в руке предложенный виски. Подносил к лицу, принюхивался, проверял? Бросал косые взгляды, наблюдал. За Джоном и за жидкостью. Первый нервно поёжился от открытого интереса к своей персоне, растерял былую наглость. Второе мирно булькало и переливалось под тусклым светом. — Ты не пьёшь, — заметил Джон уже после того как глотнул всё за один раз, чтобы смочить рвущее сухостью горло. Попытался скрыть своё подозрительное внимание к деталям за непринуждённым тоном. Вышло хреново. — Интересно, что у тебя на уме, — тихий ответ сопровождался шагом навстречу. И ещё одним. Сокращал расстояние. В походке безошибочно угадывалась поступь хищника, который косил под добычу. — И как долго ты будешь играть. Сердце МакТавиша ушло в пятки и покинуло тело, даже не оставив прощальной записки. Поведение Райли выбивало из колеи, заставляло сомневаться в каждой сказанной фразе, каждом брошенном взгляде. Разгон от непробиваемой глыбы льда до пожирающего глазами и обратно был быстрее скорости истребителя. Непредсказуемый. Совершенно нахер отбитый и невозможный. — Не понимаю о чём ты говоришь, — должно было прозвучать дерзко, с налётом вызова, но вкупе с тем, как Джон отступал назад, загонял себя в тупик, натыкаясь задницей на кухонный стол, прозвучало… Как полный, нахуй, провал! МакТавиш, мать твою, самое время вставить мозги на место и перестать думать о том, как вставят тебе! Очевидно, что Райли не купился на такую жалкую игру. Джон, как в театре одного актёра, выступал в роли самого себя — клоуна, и Райли, как единственный зритель, смотрел спектакль с нескрываемым интересом. Смотрел и видел, как за напускной маской храбрости и уверенности прятался испуганный, мелкий щенок. — Не понимаешь, Джонни? — теперь Райли был тем, кто нарушал личное пространство Джона. Держался уверенно, словно он был именно там, где ему было нужно. Голос, будь он чем-то материальным, оказался бы обманчиво нежным бархатом, покрывающим острые иглы. — Давай сыграем в новую игру. Я буду задавать тебе вопросы, а твоя задача отвечать честно. Не советую врать мне, — чем дольше Райли говорил, тем больше Джону хотелось нагло пиздеть в лицо. — И как же узнаешь, что я лгу? Джону пора было срочно брать себя в руки, желательно начать прямо сейчас. Он оперся на стол, как будто планировал это изначально, выдавая самую вальяжную позу из имеющихся в арсенале. Натянул ухмылку, хоть и получилась та кривой. Райли наклонил голову вбок, его взгляд стал ещё пронзительнее. Хотя, казалось бы, куда уж больше. — Не стоит недооценивать меня, — знал бы он, насколько высокую оценку МакТавиш поставил его заднице, так бы не говорил. — Признаешься, зачем я здесь на самом деле? — Ну, знаешь как это бывает, видишь привлекательного мужика, чей вид так и кричит «не трожь, убьёт», и понимаешь, что просто обязан затащить его к себе. — Ложь. — Так быстро проиграл? И что же мне за это будет? — до дрожащих коленей Джон хотел услышать звенящий сталью голос снова, обещающий что-то запретное. Что-то, что не должно случиться, но казалось неизбежным. Вместо ответа МакТавиш получил холодное дыхание смерти в губы; тихий смешок, когда его губы разомкнулись, живя своей жизнью, приглашая; пальцы, спрятанные перчаткой, ползущие вверх по груди, едва касающиеся шеи, хватающие за волосы. Джон увидел, как в глазах напротив сверкнуло что-то между злостью и извращённым весельем. Резкое движение, пальцы в волосах потянули назад, запрокинули голову. Какое бы впечатление это ни должно было произвести, Джон бессовестно тащился. Прикрыл веки, должен был напрячься, а не расслабляться. Стиснул зубы, прикусил губу, чтобы не выдать себя с потрохами рвущимся наружу стоном, прошипел: — Не знаю, на что ты рассчитываешь, но боюсь тебя расстроить. Больно ты мне не делаешь. Усмешка Райли тронула тёмные глаза. Он явно наслаждался полученной реакцией, дрожью, увиливанием, попытками сдержаться, провалами. Пальцы крепче сжали волосы, заставляя откинуть голову сильнее. — Правда? — прошептал он голосом более тихим и интимным. — Может быть, я просто ещё не нашел нужную точку. Он наклонился ближе к Джону, его дыхание опалило шею. Джон нервно сглотнул. Потянулся вперёд, успел коснуться кончиками пальцев края маски, мазнуть по холодной коже, чтобы стянуть наконец бесячий кусок ткани. Но Райли не дал, не разрешил, отклонился назад. Чёртов хмырь хотел контролировать всё от начала и до конца. Приоткрыл лишь нижнюю половину лица. Недостаток света не позволил Джону сверить увиденное в полумраке с имеющимися знаниями. Пытался найти доказательства, когда только слепой не заметил бы очевидное? — Может, она здесь? — в этот момент зубы Райли слегка коснулись шеи, едва задели. Это было лишь лёгкое прикосновение, но достаточное, чтобы вырвать судорожный выдох. Вот, когда стоило кричать «код красный», эвакуироваться в срочном порядке, врубать сирену и валить в закат. Поставить на место попутавшего все берега Райли и хорошенько вмазать ему. Конкретно вмазанным ощущал себя МакТавиш. Глаза непроизвольно закатывались. Дыхание остановилось, боясь спугнуть, разрушить момент. А он, совершенно неразумно, подставлялся. Но, на удивление, разрушил момент не Джон, что было бы весьма предсказуемо с его-то отсутствием навыка держать язык за зубами в критически важных ситуациях. — Что-то мне подсказывает, что ты не против моей компании, — безжалостное бедро Райли втиснулось Джону между ляжек, прижалось, выдавливая тихий скулёж, заставляя того встать на носочки, заползти задницей на стол. Губы обожгли шёпотом в каких-то жалких дюймах от его собственных, и он почти потянулся, схватился за воротник, заткнул ему рот своим. Но его остановило продолжение, которое должно было звучать как угроза, как «я знаю кто ты», а звучало как зов сирены: — Вот только, Джонни, что же тогда у тебя в кармане? — мягкая форма имени ещё никогда не звучала так хищно. От прямолинейного обвинения захотелось вскрыться, желательно вот тем самым, что Райли нащупал в штанах. Чужая рука безошибочно приземлилась на нож, словно с самого начала знала, что он там. Одинокая, предательская извилина в голове МакТавиша хотела, чтобы пальцы сдвинулись левее, сжали там, где стояк болезненно упирался в ширинку. Резкая смена темы сработала лучше отрезвляющей пощёчины. Точно, он же, если ему не изменяла память, охотился на Райли, собирал улики и подтверждения, планировал остановить жуткую нежить. Притирающиеся к нему бёдра, твёрдые и настойчивые; прижимающие к столу руки, запрещающие уйти; опасная близость губ, в которые Джон был готов впиться прямо сейчас, мало походили на нужные ему улики. Только сейчас к нему пришло осознание, что Райли был абсолютно трезв. А вот мир перед глазами Джона слегка покручивался. Неясно только что повлияло на его состояние больше: спиртное, которое не должно было так разнести, или сверкающие в глазах напротив искры. — Лев купился на овечку? — по-идиотски пробурчал Джон первое, что пришло в голову, пытаясь отползти назад, создать безопасное расстояние, но только поудобнее примостился на столе. Позволил пальцам Райли заползти в карман и вынуть лезвие. Надеялся, что в их игре именно Джон был тем самым «львом», но зерно сомнений к этому моменту было не просто посеяно, а взращено и в ускоренном темпе давало плоды. — Глупая овечка, — подтвердил Райли его догадки и улыбался, позволял потерявшему все тормоза МакТавишу обманываться, что тот держал всё под контролем, хотя всё было совсем наоборот. Джон мог поклясться на чём угодно, что услышал нотки веселья, что этот хмырь забавлялся, ловил извращённый кайф, пока МакТавиш вёл мысленную войну с самим собой: рациональное и осторожное против безумного и отчаянного. Райли нисколечки не нервничал, не волновался, не боялся опасной близости с охотником, когда вложил в руку Джона оружие, стиснул пальцы, заставляя сжать рукоять покрепче, подставил шею под остриё. Не видел в Джоне угрозы, но видел его насквозь. Прочитал, какие непотребные мысли заполонили его разум; услышал, что сердце отбивает сумасшедший ритм; почувствовал, как дрогнула хватка. Не мог не почувствовать — неосторожное движение поцарапало кожу, вдоль лезвия тонкой линией собиралась капля крови. Джон опешил, замер, задержал дыхание, гипнотизируя чужие пальцы на своих. Холод прикосновения пробирал через перчатку. Райли даже глазом не повёл на то, что у вменяемого существа вызывает судорожное желание бежать и прятаться. — Ты прекрасно знаешь кто я, Джонни. Так что, засадишь мне нож в горло или я засажу тебе? — соблазнительно прошелестело возле уха на грани уже знакомой угрозы. МакТавиш почти услышал, додумал фантомное клацанье зубов. Срань Господня, кто одарил этого хмыря таким сексуальным голосом? Бог тут точно был не при делах. Желание бесстыдно раздвинуть ноги перед сверхъестественной тварью, способной перекусить ему артерию и выпить, как сок, даже не подавившись, было каким угодно, но не богоугодным. Пир во время чумы? Дайте два. Принятие решения заняло до позорного мало времени, в течение которого Джон физически взвешивал рукоять ножа в руке, а ментально тяжесть своих яиц, которым уже было неебически тесно, которые, казалось, взорвутся, если они оба сейчас не сделают что-то глупое и безрассудное. Чего они оба хотели. — Правильный выбор, — похвалил Райли, как щенка, выполнившего верную команду, когда Джон расслабил хватку и металл с громким лязгом приземлился на пол. И Джон дёрнулся, то ли от звенящего звука падения ножа, то ли от схвативших бёдра сильных рук. Так, как он представлял, как надо. Хрен с ним, с этим логичным и правильным. Вертел он «они опасные и кровожадные» на все триста шестьдесят. Шли бы ровным строем и медленным шагом нравоучения «не дай себя раскрыть». Плана «Б» у Джона не было, но он нахуй и не нужен. План «Б» универсальный: похуизм, адреналин и отвага. Вот, что нужно было на самом деле. Джон с гордостью и знанием дела проебал момент, когда перчаток не стало. Осознал это, когда голые пальцы залезли под одежду, выгладили живот, играючи оттянули резинку выглядывающих из джинс трусов и отпустили. Шлепок по коже совпал с шумным выдохом. — А ты нежный, — заметил этот демон-искуситель своим блядским голосом, в котором уж точно не было ничего от нежности, стягивая с Джона футболку. — Завались, — должно было прозвучать злобно, а вышло нетерпеливо. Функции «завались», как выяснилось позже, Райли не завезли. Он хвалил, подмечал и смущал. Сомнительные комплименты достались нежной коже на шее и пульсирующей вене, яркому запаху и сбившемуся с ритма пульсу, нежеланию защищаться и податливости. Он гладил и щупал, и целовал, и облизывал. Прикусывал, пугая, а после зализывал, награждая за смелость. Прохладное касание губ вызывало противоположное чувство жара, распространяющегося, плывущего вниз. До этого момента Джон не знал, что умеет так дрожать, так предвкушать. Близкая опасность острых клыков, поглаживающих дорожку исчезающих за кромкой штанов волос, имела к этому непосредственное отношение. Писк, разрезавший воздух, принадлежал кому угодно, но не МакТавишу. — П-поосторожнее… — едва пролепетал Джон, ошалело глазея на широкие плечи, по-хозяйски разместившиеся у него между ног, на длинные пальцы, ловко расправляющиеся с ширинкой, на опасный блеск в чёрных глазах, обещающий так много, сколько Джон никогда не ожидал получить. — Не откуси. — И не собирался, Джонни, — насмешливо прошептал Райли. МакТавиш был готов спустить на тормозах затянувшееся панибратство, лишь бы Райли не переставал произносить имя так, что по коже бежали мурашки, а член вставал мгновенно, как у подростка, который боится произнести слово «секс». А потом… Джонни получил так много, что это было похоже на перегруз во все девять джи. Для этого даже не пришлось покидать поверхность земли. Расплылся по столу под натиском настойчивой ласки, объявляя, что сдаётся. Скрип бедной мебели смешивался с его криками. Но это было позже, гораздо позже. Райли никуда не торопился и планировал продегустировать свой ужин сполна. Штаны с боксерами спустились на лодыжки, сцепили ноги за спиной Райли, когда тот переступил их. Погладил прохладой ладони внутреннюю сторону бедра, кожей к коже. Джонни поёжился от контраста температур — его собственное тело горело, как в самой желанной лихорадке. Откинулся назад, упёрся локтями в стол, задница начала болеть от твёрдой поверхности. Но весь дискомфорт поник, исчез, испарился, когда Райли, этот необъяснимый, безумный, полуживой хмырь взял в рот. Мокрый язык прошёлся по стволу, слизал каплю выступившей смазки и заглотил по самое горло. Из горла Джонни вырвался совершенно ему не принадлежавший стон. Это было странное чувство, как будто ему отсасывали со льдом. Но едва ли это было хуже, чем долбиться в рот обычного, живого человека. Скорее, даже лучше. Вслух он бы этого никогда не признал. Клыки опасно дразнили, царапали, пугали. Джон упирался, пытался отползти. Кто бы захотел, чтобы ему откусили самое сокровенное? Но Райли держал крепко, до боли, до синяков, которые наверняка будут сходить ещё неделю. Напоминать о том, что принятое решение было единственным верным. Где-то между тем, как Райли насаживался упругой глоткой на член и холодными пальцами, размазывающими месиво из смазки и слюны, коснулся его дырки, Джон подумал остатками разума, что ещё мог дать заднюю, а не в зад. Остановиться здесь и сейчас. Поблагодарить за охеренный отсос и распрощаться. Упёрся непослушными руками в плечи, попытался отодвинуть, едва ли настойчиво, но один палец уже вошёл внутрь, не ощущая сопротивления от податливого тела, и второй. И Джон заскулил, толкнулся вперёд, в странную, идеальную прохладу рта. А Райли внезапно отклонился назад, выпустил член изо рта с похабным, потрясающим, самым возбуждающим звуком. Джон не успел застонать от разочарования — в бедро с жуткой болью, до рези в глазах, до хриплого крика врезались зубы, острые лезвия, проткнувшие кожу. Пометившие укусом, первым из череды жадных нападений. — Твою же ж мать… — просипел Джон, сражаясь с самим собой за возможность дышать, — ублюдок… Там, снизу, Райли, кажется, хмыкнул, зализал рану, поцеловал пронизанную болью мышцу, как будто извинялся. Хрена с два ему было жаль. Не было ему жаль, когда зубы снова впились в уже несоображавшего Джона, в косточку над бедром, в подрагивающий живот. Выстраивали дорожку вверх по телу, грязную смесь из крови и слюны. От Джона не осталось ничего кроме жадного, трясущегося, выпрашивающего ещё, воющего от взрывоопасного коктейля удовольствия и боли. Скулящего, захлебывающегося собственными стонами, подающегося, насаживающегося на пальцы. Его, Райли, стало много и до преступного мало. И это было понятно по одному только искрящемуся взгляду друг другу в глаза. Вжикнула молния, сквозь оглушающий стук сердца в ушах послышался шелест одежды. Джон собирался заставить язык ворочаться, возразить, что нужна смазка, что ему будет больно, хотя всё тело и так покрывали жгучие укусы. Едва ли жжение в заднице доставит больше неудобств. Но Райли, чудовищно развратный, ни капельки не смущающийся, возмутительно развязный, улыбнулся хищным оскалом, смачно плюнул в ладонь и между ног стало охуительно мокро. Так, как нужно. Как раз, чтобы беспрепятственно скользнуть в растянутую дырку, толкнуться на всю длину, чтобы Джонни выгнулся в спине навстречу, подставился под очередную серию обескровливающих укусов. Райли сдерживался, грёбаный кремень, скупо тратился на заглушенные, случайно выскользнувшие хрипы. Полная противоположность размазанного до состояния жижи Джонни, хватающего ртом воздух, искавшего губы Райли, пробуя себя на вкус на чужом языке. Кончил и кончился Джонни где-то между задушенным стоном Райли, одним из последних болючих укусов над ключицей и сладкой дрожью другого тела на нём. В глазах начало стремительно темнеть, под веками поползли звёздочки, в ушах зазвенели помехи сломанного радио. Джон собирался сказать, что уже слишком, его, Райли, слишком много, передоз, но воздуха в лёгких не хватило. Очнулся Джон разложенным на столе, на котором бесцеремонного разложили его самого. Дышать всё ещё было тяжело — мускулистая туша Райли, лежащая сверху, имела к этому очень прямое отношение. Прохлада, идущая от его тела, теперь приятно остужала, хоть и не была такой ледяной как раньше, потеплел. Приятно было найти в нём что-то человеческое. — Эй, — Джон смотрел невидящими глазами куда-то в потолок, искал свой голос, — слезь с меня. Райли бросил ему такой же замутнённый взгляд и встал. Запутался в висящих на лодыжках МакТавиша джинсах, переступил, тяжело осел на кухонный стул, застегивая ширинку. Джон проследил за движением пальцев, разглядел на его одежде тёмные пятна, которых раньше там точно не было. Райли был весь в этих грязно размазанных пятнах: они покрывали штаны в районе бёдер, испортили толстовку, красовались на ладонях и лице, рисовали хаотичные узоры на губах и подбородке. Свои штаны Джон любил и считал, что они удачно подчёркивают задницу, поэтому решил сбросить их, чтобы не пачкать в крови, и натянуть только трусы. Видок у него, наверняка, был интересный: практически голый, помятый, искусанный, облизанный с ног до головы, потный и с кровоподтёками. Будто участвовал в боях без правил, а не сочно потрахался. Как удачно, что сам себя он не видел. — Так что, Райли, у тебя есть имя? — прохрипел наконец пришедший в себя Джон, плюхнувшись на стул напротив. — Что меня выдало? — невпопад, не менее тихим и сиплым голосом пробурчал Райли. — Парень, с которым ты развлекался недавно, скинул на один тематический сайт фотки. Подписал, цитирую: «Он вытрахал из меня всю душу и обкусал, как грёбаный вампир», — Джон многозначительно скосил глаза вниз, провёл подушечками пальцев по внутренней части своего бедра, где всё ещё пекло, а из глубокого отпечатка зубов не спеша струились капли крови. — Про первое он не соврал, про второе, впрочем, тоже. — Саймон, — имя слетело с губ с голодным рычанием. — Договоримся, Саймон? — чужие глаза с трудом отклеились от покусанной ляжки. Будь Райли собакой, у него наверняка уже бы потекли слюни. — Ты не трогаешь мирных жителей, а я обеспечиваю тебя кормом. У Джона бы ни в жизнь не поднялась рука навредить живому существу, даже, если живым оно было лишь отчасти. Оттого он был несказанно рад, податься вперёд, когда пальцы сомкнулись на его подбородке, призывая ближе. Рваный выдох, вдох. Боль от острых зубов, укус. Вкус металла на языке, кровь. Жадный рот на его, поцелуй. Молчаливое «согласен», сделка. Голова закружилась. МакТавиш бы определённо повторил этот цикл ещё раз и ещё раз, и ещё много, много раз. Смеяться и брехать матушке в лицо будет невероятно сложно, но едва ли он хотел, чтобы вечер закончился иначе. Как там люди говорят: «Думай позитивно. Стакан всегда наполовину полон». Главное не начать думать, что в стакане. Джонни предпочёл думать, что в стакане вода.