Паучья муза

Сумерки уже сменялись непроглядной ночью, улицы Гордыни окончательно погружались во тьму. Тёплый свет, исходящий от пары горящих свечей, открывал взору фортепиано и пространство вокруг него. Блики на клавишах от огня, подсвеченные крошечные пылинки, летающие вокруг и так хорошо заметные на свету, и завораживающая, опьяняющая мелодия, наполнившая небольшое помещение, заставляли сердце Энтони трепетать от вдохновения и восхищения. Демон предпочитал в таких случаях именно свечи, которые в купе с игрой на рояле и возможностью утонуть в своих собственных самых сокровенных мыслях и переживаниях вызывали у него помимо вдохновения душераздирающее чувство ностальгии. Но эта грусть была приятной, она лучше любого психолога позволяла Энтони разобраться в себе даже в самые трудные времена. Тем временем «Венеция и Неаполь» звучало не только здесь, в маленькой тесной комнате, но и проникало глубоко в сознание белоснежного грешника, ритм сердца которого непроизвольно подстраивался под такт всепоглощающей музыки. Она заставляла страдать и радоваться, словно снова переживать самые тяжёлые и лёгкие, грустные и радостные моменты в его сложной, но такой короткой жизни, которая оборвалась, едва успев действительно начаться. Он сидел так очень долго. Лишь по ощущениям, ведь спустя чуть меньше десяти минут последняя пьеса уже подходила к концу, но казалось, что за это время прошла уже целая вечность, и это так затягивало, так завораживало, что паук не смог бы передать своё состояние никакими словами ни на одном известном человечеству языке. Последняя нота прозвучала, отдаваясь эхом в сознании, после чего в комнате повисла мёртвая тишина... Которая была мгновенно нарушена. Из дальнего угла комнаты послышалось тихое мурчание. Рыжий кот, всё это время безмятежно лежавший на застеленной кровати, урчал, прикрыв глаза. Грассо рассеянно перевёл на него взгляд, и паучьи губы дрогнули в лёгкой улыбке. Полосатое чудо лежало в позе буханки, вдыхая запах вещей хозяина. Энтони хмыкнул, встал и неспешно двинулся в сторону письменного стола, точно так же слабо освещаемого горящими свечами. Рой воспоминаний, нахлынувших на него, совсем не думал отступать, да и сам Энтони не хотел его отпускать, ведь помимо невыносимой тоски каждое из них вызывало чувство теплоты и приятной печали, пусть от этой печали иногда и наворачивались на глаза слёзы, что демону совершенно не нравилось. Он ещё не успел прибраться на столе, поэтому на столешнице рядом с печатной машинкой лежало несколько чёрно-белых набросков, выведенных чернильной ручкой с кропотливой осторожностью, но совершенно неумело и безвкусно. Желание научиться рисовать у него всегда было, а вот навыка и таланта — хоть убей — нет. И сколько бы он ни учился, давались только страшненькие, по его мнению, дурацкие наброски. Помнится, корил себя ещё при жизни, называл бездарностью, словно обязан был уметь делать всё и сразу, но в конечном итоге уже в преисподней смирился и всё равно рисовал иногда как умел, уже не стремясь к совершенству, лишь бы это помогало расслабиться. Он увидел, что на углу одного из рисунков, поверх изображения летящего над верхушками сосен ворона, был выведен причудливый замысловатый узор. Недорисованный, он обрывался, так и не достигнув даже середины листа, что выглядело немного странно. Энтони нарисовал его почти непроизвольно, на автомате выводя эти линии в ходе глубокой и напряжённой саморефлексии, настигнувшей его, как обычно, довольно внезапно. Если уж на то пошло, то ему совсем не было жаль своих работ, когда те портились, он, возможно, демонстративно, но относился к ним небрежно. Однако, несмотря на это, каждую из них он не выбрасывал, а сохранял в нижнем ящике стола, пусть никогда после этого туда не заглядывал, разве что с целью закинуть внутрь ещё пару набросков. Вероятно, они были ему немного дороги, хотя паук и доказывал самому себе обратное. Эти каракули часто отражали его эмоции, мысли и переживания, а их тематика менялась в зависимости от настроения, и каждый без исключений имел какой-то смысл, понятный только ему самому. Грассо хотел убрать и эти несколько листов, а затем попробовать продолжить писать одно из своих стихотворений, но понял, что руки его не поднимаются сделать ни то, ни другое. В буквальном смысле — из-за отсутствия желания и сильной усталости Энтони так и не решился притронуться ни к рисункам, ни к стихотворению. Кончилась мелодия — вместе с ней внезапно померкло, а потом и вовсе угасло вдохновение, от приятного избытка которого минуту назад у паука перехватывало дыхание и замирало сердце, словно он испытывал огромный неописуемый восторг — впрочем, так оно и было. Демон пересилил этот небольшой ступор и, задув свечи на столе, нехотя поплёлся сначала к фортепиано, чтобы сделать то же самое, а затем к кровати, осторожно переложив возмущённо мяукнувшего Алонзо ближе к стене, освобождая себе место, чтобы лечь рядом. Глаза слипались, хотя бурный поток мыслей и не думал останавливаться. Он не планировал засыпать ещё как минимум полночи, но сейчас ноги уже подкашивались, а для того, чтобы не сомкнуть тяжёлые, словно налившиеся свинцом веки, приходилось прилагать немало усилий. Уважительной причиной плюнуть на всё и заснуть прямо на застеленной кровати был посапывающий, растянувшийся на ней кот и невыносимая усталость, которая стала ощутима только сейчас. Впрочем, выбора у Энтони всё равно не было: он рухнул на одеяло рядом с Алонзо и, на удивление, мгновенно провалился в беспокойный сон, наполненный болезненными и тяжёлыми сновидениями, почти кошмарами, неприятными и искажёнными отрывками из прошлого, из-за которых грешник периодически подскакивал с кровати в холодном поту и совершенно не высыпался.