Счастливые часов не замечают

Дачный посёлок, затерянный где-то среди десятков точно таких же по всему Союзу, расположенных вдоль гравиек, растущих из автодорог всесоюзного, республиканского и областного значения, с приходом осени вымирал. Везде одно и то же: выросшие, как грибы после дождя, домишки, где-то грубо сколоченные, больше похожие на сарайчики и времянки; где-то основательные – из привезённого издали лиственничного кругляка, поддёргивались паутинкой забвения до следующей весны. Это в самый разгар дачного сезона из каждого палисадника раздаётся рокочущий бас Высоцкого, хор «Песняров» и переливы электронной музыки рижского «Зодиака». У кого-то даже крутится на проигрывателе кое-что зарубежное, доставшееся с большим трудом и за большие деньги. Однако, в домике на отшибе, спрятавшимся за небольшой берёзовой рощицей, хрипит отупевшей иглой патефона довоенный джаз. Нестройные, непредсказуемые (но уже заученные наизусть) фортепианные партии, вой саксофонов, походящий на слоновий рёв, порой разбавляемые голосами давно канувших в безвестность исполнителей заставляли неосознанно то подёргивать ногой, то покачивать головой в такт. — Ах, чёрт! — Рука дрогнула, и добрая часть содержимого столовой ложки оказалась на столешнице заместо турки. Прищурив глаз и заглянув в пёструю банку, седоволосый худощавый мужчина убедился в том, что видел и прошлым утром: кофе заканчивался. Придётся всё-таки выбраться за покупками… Тоскливо посмотрев на отрывной календарь, он нахмурился. Погодите-ка, сегодня ведь шестое? Так какого чёрта всё ещё тридцатое? — Ш-шайс! — Прошипел он, дёрнув календарь так сильно, что тот свалился на пол вместе с кривым гвоздём. Они ведь договорились! У него и так с чувством времени неладно, а тут целая неделя! Если бы не сводки информбюро и укоряющее цоканье репродуктора, установленного над дверным проёмом, то всё, пиши пропало! Ведь седьмого к кардиологу! Ну что за безалаберность и казалось бы, побеждённое пренебрежение собственным здоровьем?! Раздавшееся со стороны кухни «Фердаммтэ шайсэ!» заставило ещё одного жильца — такого же седого, крупно вздрогнуть и едва не проткнуть холст мастихином, измазанным жёлтой краской. Стащив с искривлённой переносицы тяжёлую оправу, он смежил веки на несколько мгновений. Ругань через стенку не прекращалась. — Ну что там стряслось? — Тяжело вздохнув, Александр Иванович понял, что на сегодня со станковой живописью покончено. — День есть идиотизм да и только! — Гаркнул заглянувший в комнату, планировавшуюся как гостиную, а ныне, студию, Генрих Рудольфович. В одной руке он держал кривой гвоздь, в другой – банку из-под кофе. — Какой интересный набор…— Оценил Александр Иванович. — Генрих, ну какой тебе кофе в твоём возрасте? Мы ведь договорились – не больше двух чашек в неделю. Отшвырнув причины утреннего расстройства, Генрих Рудольфович нахмурился и упёр кулаки в бока. — Не разговаривай мне зубы! — Огрызнулся он. — У тебя завтра кардиолог! А ты молчишь и не следишь за датами! — Не заговаривай. — Педантично поправил Александр Иванович. — И я помню. А ты-то… Вновь кофе балуешься? — Кто бы говорил, Саш-ша! Я видел, как ты курить на своём «плэнере»! — Повысил голос Генрих Рудольфович. — Тебе же нельз-ся, сердце! Забыл? А как же второй инфаркт в семьдесят третьем?! Пожилой художник стушевался и нервными движениями начал разглаживать вытянувшиеся колени на «рабочих» брюках. — Не ты один в разведке работал! — Гордо вздёрнув подбородок, заявил Генрих Рудольфович. — А черный кофе полезен для печени! Я ведь её ещё в молодости убил своими запоями, словно ты не помнишь, что я выбрасывал! Александр Иванович хмыкнул и потёр короткую белую бородку. — Выкидывал. От чего же не помню? На память не жалуюсь. Неудачливый кофелюб прицыкнул и закатил глаза. Перешагнув порог «студии», он оценивающим взглядом прошёлся по неоконченному пейзажу, повторявшему вид из окна. — А ты льстец, — заявил он, указав на разницу в полотне и реальности. За окном укоризненно шевельнула тонкими, опустевшими ветвями старая яблоня. Она не цвела и не плодоносила уже тогда, когда был куплен этот участок, зато, в жаркие дни давала желанную тень. На подсыхающем же полотне у вспучившихся корней рассыпались алобокие яблоки. — От чего же? Просто заглянул в прошлое, — невозмутимо ответил Александр Иванович, приобнимая Генриха Рудольфовича за талию и прислонившись виском к его животу. — Представь, когда-то здесь по осени пахло забродившими яблоками… — Но пока что пахнет папиросами из твоей очередной заначки! — Проворчал мужчина, легонько шлёпнув ладонью по макушке цвета перца с солью. — Виноват! — Хохотнули в ответ. Они ненадолго замолчали, уставившись на результат ежедневных художественных упражнений. Правда, никто на самом деле не видел дачного осеннего пейзажа – одного из многих, написанных за годы жизни в приземистом домишке на полтора этажа. Дача – наследство или награда за всё сделанное на благо страны появилась в их жизни лет семнадцать назад. В то время совсем ещё дикое место, с раннего утра взрывающееся визгом пил и стуком рубанков. Новый дачный посёлок не то геологов, не то химиков – всё одно, весну и лето шум да гам, а осенью и зимой желанное затишье. Где-то в Москве каждого ждало по квартире, но никто и никогда не променяет бой Кремлёвских курантов на птичьи трели. Скудная меблировка уже покрылась сугробами пыли, обои вышли из моды, а здесь – скрипучая лестница на второй «полуторный» этаж с ортопедическим матрасом, привезённым всеми правдами и неправдами из-за границы… Здесь они поселились во времена, когда зрение было острее, а гастрит так сильно не донимал. Здесь есть и вторая спальня «для приличия», превращённая в кладовку. Здесь они забывают об остальном мире до следующей «экспедиции в цивилизацию». — Поехали в город что ли? — Предложил Александр Иванович, гладя Генриха Рудольфовича по ноющей на погоду пояснице. — Кофеём разживёмся. — Мгм… — Согласно промычали в ответ, перебирая волосы цвета меланж, под которыми скрывался старый шрам от рискованной операции. — У тебя кардиолог завтра в час. — Мне былого мало, мне б начать с начала – мы с тобой вдвоем… — Рубиновая иголка перескочила на следующую бороздку.