Скажи реальности "Не сегодня"

***

      В кружке на кухне стынет зелёный чай. Из зеркала на него смотрит чужак со зраками размером с монету. Кто-то, кто не Феликс. Кто-то, кому последние восемь часов было заебись, а вот Феликсу сейчас как-то не очень. Вода в ванной чуть теплее комнатной температуры. Принимать её опасно — можно ненароком захлебнуться и расстроить Минхо. Поэтому он выходит, забирает по пути кружку со стола и усаживается на балконе. Чиркает кремнием. Дышать через фильтр — успокаивает.       Память — рваные лоскуты прошедшей ночи. Солнце ласкает румяным боком крыши высоток на горизонте. Первые лучи красят облака маджентой, пока Феликс докуривает и ждёт, когда ощущение реальности вернётся к нему, окутывая покрывалом уныния и полнейшей апатии.       Он не планировал употреблять. Не сегодня. Но что-то — решительно всё — пошло по пизде. И Феликс в этом не виноват. В этом виноват удачно — неудачно — подвернувшийся в клубе Чанбин, его всратый день рождения и это заискивающее:       — Давай по одной.       Сначала по одной, потом по половинке.       Феликс знает эту формулу. После обычно идёт дрыгание на танцполе. Из одежды — чья-то пропахшая потом и дымом толстовка на голых плечах. Зажимания в коридоре. Отсос в толчке. Не он, ему. Долгая дорога в такси, вписка на чьей-то хате. MDMA в бокале с шампанским — взболтать, но не смешивать. Пара кривых дорог на планшете; главное не тыкнуть на кнопку случайно.       Ярко палящее солнце, что просачивается даже через плотно задёрнутые шторы. Утро — любовь. В уличном свете и под веществами не важно, с кем. Главное ощущения: занять чем-то рот, чтобы не стесать друг о дружку челюсти — чужим языком или членом, тут не принципиально. Можно жвачкой, но это не так весело.       К полудню говорить уже не получается, язык приваривается к верхнему нёбу, а третья бутыль воды за прошедшие пару часов вливается чисто рефлекторно. В глазах песок и тело не слушается. Обычно где-то в этот момент наступает развилка: продолжить и рискнуть отъехать от остановки сердца или совершить вооружённый налёт на аптеку и сдаться — ждать, пока отпустит.       Феликс сегодня сдался гораздо раньше — свалил ещё до рассвета. Стареет?       Нет. Скорее, компания не та.       Та компания просачивается как сизый дым, вбивается в сетчатку рубленными пикселями на экране смартфона…       «Спишь?»       …добивает многообещающим:       «Кис, у меня полтора грамма, и я знаю, что ты жаждешь припудрить носик»       Реальность, давай не сегодня, а.

***

      Хёнджин не караулил под окнами — просто совершенно случайно оказался в том же районе. Завозил пару шишек для «заземления» одному постояннику, увидел знакомый подъезд. Пальцы сами настрочили хуйню в старом чате. На ответ он даже не надеялся — Феликс уже трижды порывался завязать, но бывших торчков в природе не существует.       Попробовав раз — ем и сейчас.       Такая игра, торги с собственной совестью. Хвану ли не знать. Они почти всегда возвращаются, а он, как верный пёс, готовый в любой момент по команде подать тапки — несётся по первому вызову. Если товар на руках, само собой разумеется. У Хёнджина с этим проблем нет: ботаника, колёса, рассыпуха — в его меню всё, что пожелает клиент, и самого высокого качества.       Короткий звонок, и дверь ему открывает Синдерелла версия отходняк. Зрачки шире возможностей, нижняя челюсть гуляет. Улыбка — шальной оскал. Детка уже под веществами и попустит его не скоро. Даже обидно немного: Хвану его не догнать.       — Что там у тебя?       Прямо так, с порога? А как же предложение выпить чаю?       Феликс лижет обкусанные губы и старается скрыть блеск в глазах за отросшей чёлкой. Красивый и глупый, но из всей клиентуры — самый непритязательный. Не требует скидку и готов отблагодарить за срочность поставки фирменным минетом.       Хёнджину в целом поебать — девочки, мальчики, марочки. Хван не друг, дорогуша. Поставщик счастья, что берёт шуршащими, но и от знатного отсоса никогда не откажется. Он же не дурак. Хёнджин не употребляет с клиентами, но Феликс за годы плодотворного сотрудничества стал уже своим в доску.       — Помяукай и узнаешь.       Слишком тонко для этого крытого. Куртка отправляется на крючок, а из кармана под аккомпанемент низкого мурчания на свет божий появляется небольшой зиплок. Глаза-монеты искрятся в скупых бликах коридорной лампочки. Хёнджин привычно чешет за ухом — по Феликсу он даже соскучился. Бывает же такое.       — Чистейший мефедрон для хозяюшки. Накрывай на стол, малыш. Я пока вымою руки.       Когда Хван проходит в кухню, Феликс уже разравнивает две тонкие дорожки прямо на столешнице. Едва ли слюной поверх не капает, но покорно ждёт. Хёнджин допивает остатки холодного чая из кружки и достаёт из кармана припасённый на такой случай огрызок трубочки.       — Ladies first!       Улыбка кромсает веснушчатое лицо на две неравные части. Пальцы ходуном ходят, губы предвкушающе дрожат. Феликс вставляет конец пластика в ноздрю, зажимает левую и смачно тянет. У Хёнджина фантомно чешутся дёсны.       Первая дорога уходит на ура, как дети в школу. Слизистая горит, глаза слезятся. По затылку ползут мурашки. Феликс ёрзает задницей на соседней табуретке — его размазывает быстрее, верхним слоем на уже принятое. Малыш покусывает губы и лезет обниматься. Такой любвеобильный, когда под кайфом и в безопасности — и это единственная причина, почему Хван готов ради него сделать исключение из правил.       Он не спит с клиентами, если это не Феликс Ли.       Или не его старший брат.       Хёнджин наспех разравнивает вторую дорогу, быстро занюхивает, сжигая к хуям носоглотку — Феликс пропускает. Перебирается на его колени. Обвивает руками за шею, трётся, давит бёдрами, седлая. Всё тело мурашит. Желание целоваться на уровне низших базовых потребностей. Где-то между дышать и сжимать ладонями щуплые феликсовы бока.       Под подушечками хлопок майки, Хван чувствует плетение нитей, буквально каждую ворсинку впитывает через осязание. Он хочет впитать в себя всего Феликса. Приход накрывает плавной тягучей волной.       Синтетический мальчишка в колыбели его объятий шумно дышит, шуршит одеждой. Его сердце грохочет за рёбрами. Звуки мешаются, образуя собой нескладный ритм. Биты рождаются в мозгу и несутся по всему телу эквалайзером под кожей. Такое drug stereo.       Музыка есть — проводов нет.       Сердце полнится всеобъемлющим чувством — глубокой нежностью. Жаждой разделить её с тем, кто ближе. Чистый кайф.       Губы находят чужие. Сухие и обкусанные. Большие, горячие, жадные. Поцелуй — болото. Затягивает. Мысли гибнут, утекаемые в никуда. Язык у Феликса как наждачка, Хёнджин мочит его своей слюной, лижется. С ним потрясающе, он должен об этом знать.       — В тебе что-то есть.       — Это всё ещё не твой член.       Феликс ворочает кашу из слов во рту. Лыбится и прикрывает блаженно глаза. Он подставляет шею под ласки и покачивается. Вперёд. Назад. Как на волнах. Сплошное удовольствие, но слишком мало.       Футболка исчезает из поля зрения чересчур быстро. Музыка в голове меняет ритм. Хёнджин прикасается к чужой коже алчно, силясь вобрать в себя текстуру, каждую шершавость. Изучить, как карту, русла вен на руках и пересчитать подушечками каждый короткий волосок на теле.       Феликс избавляет его от толстовки и прислоняется голой грудиной. Кожа к коже. Ёбаный тактильный коллапс. Хвана разрывает на куски от восторга — чувствовать всем телом чужое тепло, притираться сосками и сходить с ума от зашкаливающего кинестетического кайфа.       Член давно стоит, Феликс объезжает его через пару слоёв тряпок. Это лишнее, удовольствие не концентрируется в одной точке. Хёнджин и есть весь в себе удовольствие. Делить его с Феликсом — на грани экстаза.       Утренние лучи плутают в растрёпанных волосах, путаются между прядей, пропадают в сбитых вихрах. Выныривают, целуют бликами-зайчиками лицо. Феликс щурится, стекает с колен ленивой кошкой и задёргивает кухонные занавески. Восприятие реальности ломается, пока Хван шебуршит пакетиком, вытряхивая на столешницу ещё немного порошка.       Третья, длинная и широкая — от души — на двоих. Феликс присаживается на корточки рядом, наблюдает, как Хёнджин аккуратно подносит трубочку к носу, как прижимает подушечкой указательного ноздрю. На периферии зрения его макушка у края стола в обрамлении абрикосового марева, льющегося через прореху меж штор. Его пальцы теребят губы, оттягивают нижнюю, такую сочную, что хочется прикусить. Аж челюсть сводит.       Хван цепляет мизинцем самые крохи из уголка зиплока, втирает Феликсу в нижнюю десну. Тот в ответ благодарно облизывает пальцы сухим шершавым языком. Ластится под ладонь. Погладь, приласкай, почеши — мне так нужен тактильный контакт. Не оставляй меня одного с этим накатывающим экстазом.       Ну точно, мелкий игривый котёнок.       Его челюсть дрожит. Зуб на зуб не попадает. Его вообще уже конкретно мажет, когда Хёнджин толкается двумя пальцами в рот, прижимает язык к ряду нижних. Мысли в голове скачут рябыми помехами. На язык ложится первая попавшаяся:       — Отсосёшь мне?       Можно было не спрашивать. Чужие пальцы нервно дёргают пуговицу, вжикают молнией. Приходится оторвать задницу от стула, позволяя Феликсу стянуть с себя джинсы вместе с трусами. Член вываливается наружу и пошло шлёпает по лобку. Феликс облизывается так похабно, что волосы на руках встают дыбом. От предвкушения, от новой волны.       Тело — нагретый воск свечи. Растекается под жаркими ласками. Топорными и хаотичными. Рот Феликса, горячий, нерасторопный, но так охотно принимает в себя хванов стояк, даже не давится, заглатывая почти до основания. В нём хорошо, как дома. Его челюсти музыкально щёлкают, раскрываясь шире. В такт битов, засевших в башке.       Под кожей вибрирует и взрывается микроимпульсами желание. Пальцы находят покой на чужой макушке, пропускают тонкие пряди, чешут за ушами и скользят ниже по загривку. Бёдра рефлекторно приподнимаются навстречу умелому рту. Хван сипит, воздух рвётся из груди и жжёт губы. Их хочется лизать, хочется целоваться.       Всё не так.       Последние рубежи за лобной рушатся. Он резко поднимает Феликса на ноги и усаживает задницей на столешницу.       — Хочу тебя трахнуть.       Смешинки сыплются на ламинат звонкими осколками разбитой кружки. Решительно похуй. Феликсу — тоже. Он изловчается и стаскивает с себя домашние шорты. Светит едва ли чуть вставшим членом и разводит ноги шире. Демонстрирует припухшие розовые края и блестящую от смазки промежность.       — Готовился?       — Пытался подрочить. Думал, так отпустит быстрее.       Наивный. Хёнджин облизывает пальцы и толкается сразу двумя. Затыкает пиздливый рот поцелуем — если вовремя не замолчать, то сейчас настанет стадия долгих разговоров по душам. Им нельзя. Не время. Тем более, что…       — Когда вернётся твой старший?

***

      Феликс часто тусуется. Минхо не ходит с ним. Минхо просит только не отсасывать никому в толчке клуба и, по возможности, не ширяться. Ещё Минхо надеется вернуться домой и не найти брата задохнувшимся в собственной блевоте. Остальное — на усмотрение мелкого.       Он работает на износ и старается быть хорошим старшим братом, чтобы его малой ни в чём не нуждался и не чувствовал себя обделённым. Только вот незадача — Феликсу вечно чего-то не хватает. То ярких ощущений, то горячей порки. Минхо не против наркотиков, если в меру и не вредит социальной жизни — он и сам время от времени балуется, не святой. Минхо даже не против каких-то залётных пацанов, которых вечно приходится выпроваживать по утру.       Но Минхо против ёбанного Хван Хёнджина, чьи растоптанные говнодавы он обнаруживает на пороге их дома, вернувшись домой со смены.       Хван Хёнджин — мальчик-катастрофа. Появляется из текстур реальности раз в пару-тройку месяцев, как фея-волшебница со сказочной пыльцой в полиэтиленовом пакетике. Пудрит брату нос веществами и мозги — своей обдолбанной нежностью. Пропадает в никуда, будто растворяется меж пространства и времени, чтобы потом снова упасть как снег среди июля и нарушить хрупкий баланс их семейной идиллии.       Ладно, без него не так весело, но Минхо предпочитает об этом не думать. И не вспоминать те постыдные случаи, когда Феликс ловил трипы и «смотрел мультики», залипая в стену, а Хёнджин… действовал на него похлеще той дряни, которой он торгует.       Из кухни доносится слабый скулёж и чавкающие звуки. Поцелуи? Минет? Кто кому — однозначно плевать. Минхо просто заебался и хочет отоспаться. И он не хочет видеть на своей кухне сидящего на столешнице брата с раскрытой рогаткой ног, между которых мельтешит бритая башка чёртового барыги, пока он отлизывает и хлюпает на весь дом.       — Охуели?

***

      Ну, получается, что… да.       Хёнджин утирает тыльной стороной ладони слюнявый рот, пока старший Ли подходит ближе и с нескрываемым презрением окидывает взглядом развернувшуюся перед ним картину. Сценка школьного театра, версия для взрослых. А Минхо здесь, как ссаный родительский комитет — не уместен.       Чёрная смоль зрачков растекается мазутом, мажет по разведённым ногам его брата. О, детка, Хван знает этот взгляд — он и сам таким на Феликса смотрит. А малому хоть бы хер — шалая лыба и мурлычащие недовольные стоны вместо приветствия.       — Ликс, ты в адеквате вообще?       — Он без пяти минут в раю, братан.       Под ногами осколки керамической чашки, один из них упирается в колено. Хёнджин не чувствует боли. Целует бёдра Феликса, слышит, как тот ведёт пятернёй по стоящему члену. Его брат может к ним присоединиться или прогуляться нахуй, но Хван не намерен останавливаться. Заплывший кайфом мозг посылает в тело сотни сигналов — и ни один из них не «стоп!»       Минхо лениво облокачивается бёдрами о столешницу, где-то справа от тяжело дышащего Феликса. Хван стреляет расфокусированным взглядом снизу-вверх. Он не спрашивает разрешения продолжить. Минхо заставал их и в более пикантные моменты близости. Например, когда член Хёнджина был зажат между булок его братишки, а Ликси стонал и изгибался течной сукой под ним.       Старший Ли всё равно как-то смазано кивает, будто давая согласие. Рукой оглаживает коленку брата. Чернь взгляда меняет свой курс, цепляется за рассыпанный по столешнице порошок. И Хёнджин готов поклясться, что видит, как вспыхивает неподдельное вожделение на дне зрачка.       Борьба с внутренними демонами недолгая, Минхо — очевидно — проигрывает. Облизывает палец, тычет подушечкой в крохи кристаллической пыли. Подносит ко рту. У Хвана кислящая горечь на корне языка и неиллюзорно холодит зубы. Потому что Минхо втирает порошок в верхние дёсны и вылизывает остатки с пальца. Причмокивает.       — Это последнее?       Кивок в сторону стола, где валяется небольшой пакетик с остатками мефа. Хёнджин отстраняется от промежности Феликса, неоднозначно ведёт бровями, мол, для тебя, мой хороший, у меня всегда найдётся Джокер в рукаве и пара таблеточек ешки во внутреннем кармане ветровки. Минхо удовлетворённо хмыкает. Такой классный, когда не выёбывается.       — Тогда следующую дорогу ты будешь снюхивать с моего члена.       Да без б, мистер я-вообще-то-полицейский.       Хван подрывается на ноги, целует Феликса в губы, будто извиняясь за то, что оставляет без внимания свою накачанную под завязку принцессу. Руки тянутся к ремню на талии старшего, мешкают с пряжкой и кобурой табельного. Минхо даже ойкнуть не успевает — Хёнджин слизывает охуевание с его вытянутой мины и толкается в рот языком. Продолжает ковыряться с застёжкой брюк. Бухтит в хаотичные поцелуи:       — Хочу сейчас.       Минхо отвечает. Неохотно, но отвечает, почти не отбрыкивается — больше делает вид. Он всегда такой: сначала показушно холодный, но заводится как гоночная тачка с пол-оборота, стоит только почуять флёр наркотического разврата. Хван этих я-не-такой знает. Им лишь бы повыёбываться для проформы, но сводится всё всегда к одному — вытесненная зрачком радужка и посланная к хуям надменность. Это весело.       Ликси спрыгивает со стола и помогает раздевать брата. Маленькая неугомонная дрянь, такой возбуждённый, как кукла на шарнирах. Просто не может сидеть без дела — Хёнджину же лучше.       Форменные штаны вместе с серыми хипсами болтаются чуть выше колен. Ладошки Феликса пробираются со спины, блуждают среди ряда пуговиц на братовой рубахе. Минхо не возражает. Он — извращенец, но никогда себе в этом не признается. Даже под кайфом. Поэтому на неуклюжие ласки малого не отвечает, но позволяет Хёнджину надрачивать на сухую и время от времени тыкаться губами в свой рот.       У Минхо красивый член и идеально гладкий лобок — восхитительно. Хвана сушит, во рту — зыбучие пески арабских дюн. Но он всё равно опускается на колени и припадает губами к головке. Над макушкой пораженческий выдох. Да, господин служитель закона, пока Хёнджин тот самый закон ебал в рот, ты можешь сделать то же самое с ним.       Хван пропускает член чуть глубже. Слюна выделяется из ниоткуда, чисто на рефлексах. Головка скользит легко, толкается за щёку. Взгляд вверх — там картинка почти кинематографическая. Видал Хёнджин такое кино, в разделе гейского порно. Феликс стягивает рубашку с брата и прижимается к нему всем телом, целует, гладит. Такой смешной, дорвавшийся наконец до запретного, как кот до сметаны.       У Минхо не хватает то ли желания, то ли сил его оттолкнуть. Это не принципиально. Потому что у него уже стоит, а ладонь Хёнджина шарит по столешнице и на ощупь находит заветный пакетик. Он отстраняется, высыпает крошечную горстку на основание члена, придерживая его рукой. Минхо глядит совсем голодно. Пожирает чернотой взгляда. Собственные яйца болезненно сжимаются, когда Хван прислоняется лицом к стояку. Тычется носом и шумно тянет обеими ноздрями.       Ощущение полёта в открытом космосе. Он сейчас задохнётся. Лёгкие схлопываются, гортань горит. Всю носоглотку жжёт, а в мозгу взрываются сотни тысяч залпов салюта. Минхо давит ладонью на затылок и заставляет взять в рот, заглатывая почти до яиц. Остатки порошка на члене неприятно горчат во рту, из глаз катятся слёзы, но Хван продолжает отсасывать, пока блюститель правопорядка теряет связь с реальностью и звучно целуется с собственным младшим братом.       — Возьми смазку в спальне и растяни себя, пока я приму душ. У меня была хуёвая смена.       Команда сверху, в прямом и переносном. Минхо отталкивает от себя жадный рот Хёнджина. Трубочка в его руке материализуется будто бы из воздуха, он быстро снюхивает остатки радости со столешницы и ещё раз целует брата прежде, чем оставить их наедине. Ненадолго.       Что ж, всегда приятно стать участником чужого грехопадения.

***

      У Феликса мягкие застиранные простыни на постели и короткие пальцы. Хёнджин чувствует приятную текстуру под поясницей — по коже рябь из крохотных импульсов. Они текут вдоль позвоночника, прямиком в мозг. Между извилин замыкает. Пятки разъезжаются в стороны, колени дрожат непроизвольно, под подушечками бархат феликсовых плеч. Он нависает сверху и входит по самые костяшки. Растягивает.       Смазка внутри порнушно хлюпает, дополняя те незатейливые мелодии, что звучат в голове. Что-то по типу дипхауса на минимальной громкости с лёгкими битами. Не хватает вокала. Феликс сладко постанывает, отклоняется, метит лёгкими поцелуями-засосами раскрытые бёдра.       Даже странно, что они никогда не пробовали поменяться ролями. Внезапное желание ощутить в себе его член перекрывает череду плавающих по черепушке обрывков мыслей и рикошетит судорогой по всему телу. Это чертовски, просто запредельно, кайфово. Хван ощущает, как его потихоньку разматывает. Всё тело податливое, словно кусок пластичной глины в руках мастера. Лепи не хочу.       Почему они всё ещё не трахаются? Чего он медлит?       Ах да, Минхо.       Минхо слишком громкий, резкий. Надо было его накурить.       Он появляется из текстур квартиры, будто шагает сквозь стены. Голый, мокрый. Шебутной. Он что-то говорит — мозг не считывает, не воспринимает. Целует Феликса в губы, кажется, хвалит. Ведёт пятернёй по хвановому ёжику, наклоняется — собственный замутнённый взгляд ловит помехи по периферии и фокусируется на неумолимо приближающихся губах. Приваренный к нёбу язык приходит в движение. Минхо целует грубо, будто сожрать пытается. Требует отдачи, но Хёнджину так похуй, если честно. Он пожёвывает губы, едва ворочает языком в чужом рту и сглатывает слюну, которой Минхо любезно с ним делится.       С Феликсом целоваться приятнее.       Он нежнее и давно уже вмазанный. И он так фантастически правильно заполняет его своими пальцами. Уже тремя?       Время замирает. Хван теряется в пространстве и ощущениях. Минхо шуршит полиэтиленом где-то сбоку, и в таком состоянии — это единственное, что помогает сохранить связь с реальностью. Чужой смачный вдох над ухом — кажется, он занюхивает остатки прямо из зиплока, тяжёлое сглатывание и судорожный выдох.       И Минхо лезет целоваться, тычась запудренным носом куда-то под скулу. Вылизывает оголодало хёнджинов рот, пока его брат беззастенчиво растрахивает пальцами очко и кусает тонкую кожу в сгибах согнутых коленей.       Ощущений настолько много, что тело не знает, на какой из раздражителей откликаться. Вся кожа фонит, как электромагнитное поле у радиовышки. Пальцы щупают текстуру простыней, заземляя ускользающее в прорехи пространства сознание. Это как сбой в матрице. Как шагнуть в пропасть с обрыва. Система перезапускается, колёсико загрузки всё крутится и крутится, пока одни пальцы сменяются другими, а член обхватывает горячий рот.       Это Феликс. Детка такой жадный, заглатывает, давится и чмокает по-блядски. Хёнджин гладит его по волосам и приподнимает бёдра. Минхо смеётся. Совсем тихо и так глупо — отрешённо, будто его наконец-то тоже пробирает. Хван приподнимается на локтях и распахивает веки. Такую картинку хочется вплавить себе в мозг, чтобы запомнить на всю жизнь. Он в постели с двумя братьями Ли. Одновременно.       Небывалый случай.       — Что, Джинни, заебись тебя накрыло?       У Минхо зрачки послали нахуй радужку. Взгляд залит чернотой и неестественным блеском, а лицо рубит надвое натянутая до ушей улыбка. Челюсти едва размыкаются, когда он выдавливает из себя слова. Ну и кого тут ещё накрыло? Потому он и не употребляет, потому что его разъёбывает с детской дозы. Дело не в том, что он — коп, а в том, что обдолбанный Минхо — неуправляем.       Он одной рукой оттягивает брата за плечи. Член с чавкающим звуком выскальзывает из натруженного рта. Почти музыкально шлёпает по животу. Вторая — всё ещё у хвановой промежности, а пальцы глубоко внутри давят на простату. Хёнджин взвизгивает и изгибается под самодовольный смешок Минхо:       — Не вздумай кончить первым, усёк?       Звучит вполне резонно, но… Это чистое издевательство.       Минхо выуживает презерватив из вороха подушек за головой у Хёнджина и всучает малому. Тот резвый, послушный — разрывает упаковку зубами и раскатывает по хвановому члену. Льёт смазку из тюбика — неприятно и холодно, аж зубы сводит.       — Поднимайся.       Командует Минхо, и Хёнджин беспрекословно уступает нагретое место Феликсу. Тот растекается по простыням, просачиваясь между ним и стройным рядом подушек в изголовье, обвивает ногами, пока Минхо выпускает Хвана из плена своих рук и хлопает по заднице, когда тот пытается перевернуться.       Мышиная возня, сбитые простыни. Феликс под ним извивается в ожидании, глядит в глаза верной псиной. Довольный, разгорячённый. Глаза — две бездны, что затягивают звенящей чернотой. Хёнджин упирается на локти по бокам от его лица, притирается членом к раскрытому входу — там только что таблички не хватает «Войдите» — и целует. Это почти как спасение, глоток воды в жаркий полдень в пустыне. Феликс целуется самозабвенно, отдавая всего себя безусловно, до сиплых выдохов и сучьего скулежа.       Минхо возится где-то за спиной. Шелестит фольгой гандона.       Очередной шлепок по ягодице. Не больно, скорее, подбадривающе. Как кошка лапой прошлась. Без когтей.       — Ждёшь особого приглашения? Позаботься уже о моём брате.       Тихий шёпот — властный, демонстративно ледяной — оседает каплями пота между лопаток. Хван толкается вперёд бёдрами, растягивает головкой тугое кольцо мышц. Феликс под ним дышит сбивчиво, рвано. Приподнимает таз, будто помочь пытается. Маленький нетерпеливый котёнок. Щурит микрокосм взгляда и бесконечно кусает губы. Красивый, что ёбнуться можно.       Хёнджин целует лицо, губы зудят от жажды контакта. Погружается плавно. Медленно настолько, что окутывающее член тепло уже разливается в паху и плавит стенки брюшины, а он ещё и вошёл-то только на половину. Феликс впивается пальцами в плечи, тянет на себя, ближе — куда ещё хоть? Скрещивает лодыжки на пояснице, вдавливая в себя с силой. Хван обрушивается на него волной цунами и вбивается до звучного шлепка яиц.       Минхо мурчит довольной кошкой сзади. Мнёт ладонями ягодицы, раскрывая. Расталкивает коленями ноги чуть шире, пристраиваясь между, и смачно сплёвывает. Вместо смазки. Ко входу приставлена головка, а льдинки в голосе заставляют яйца поджаться.       — Если кончишь раньше него, я прикую тебя наручниками к своей кровати и буду трахать до вечера.       Если это была угроза, то совершенно неочевидная. В таком состоянии Хёнджин готов принимать в себя член Минхо или обкатывать его хоть до следующего утра.       Невнятный стон вместо ответа тонет в поцелуе. Феликс слизывает слова с языка, не давая им вырваться наружу, пока его чёртов брат заполняет собой Хвана без излишней осторожности и такта. Где Минхо и где нежности? На такую хуйню с этим бешеным можно даже не рассчитывать. От контраста предохранители в башке срывает. Феликс под ним умиротворённо урчит, тогда как его братец таранит задницу, будто крепость штурмом берёт.       Ёбаные полицаи и их садистские замашки.       Музыка в голове наполняется новыми звучаниями — малыш Феликс так сладко стонет, шелестит что-то бессвязное большими губами у уха, лижет шею шершавым языком. Минхо за спиной вбивается звонко, гортанно рычит и прикусывает за плечо, оставляя на теле отметины. Следы себя. Как щедро.       Старший приподнимается — меняет угол. Упор ладоней в поясницу, и Хёнджина буквально вмазывает в распластанного под ним Ликса. Тот только и может, что ноги раздвигать шире, принимая на всю длину, когда головка хванового члена долбится в его простату, а зажатый меж их телами член Феликса скользит по взмокшему от испарины животу.       Тело раскачивает, как судно на волнах во время кораблекрушения. Лёгкий бриз сменяется диким штормом — Минхо задаёт какой-то неадекватно жёсткий темп. Хёнджин вот-вот отъедет — ощущений до пизды, а терпение в дефиците. Он чуть замедляется, не откликаясь на движения старшего, заставляя притормозить. Смотрит на Феликса.       Тому хорошо настолько, что между ресниц рушатся галактики и взрываются звёзды. Слёзы стекают из уголков глаз. Хван лижет соль с горячей кожи. Ликс отзывчивый, трётся носом, целуется, беспорядочно прихватывая губы. Отзывается на каждый глубокий толчок. И это именно то, с чего кроет сильнее, чем от технопати в кровати, которую жаждет устроить его брат.       Минхо подстраивается. Выбора у него нет. Для него кайф брата важнее собственного удовольствия. Поебались бы уже напрямую, зачем им Хёнджин?       Ощущение заботы накрывает тёплым мягким пледом, когда Минхо касается его плеча и слегка отодвигает, пытаясь заглянуть в лицо брата. Феликс извивается, прикрывает веки — всем собой показывает, как ему хорошо. Тянется рукой к брату. Короткий поцелуй в центр ладони, и нос Минхо утыкается в хванов затылок, а волосы на загривке дыбит жаркий шёпот:       — Я его так люблю… пиздец.       Реальность растворяется в ярком солнечном свете, что силится пробраться в спальню через полотно штор, и тяжёлом дыхании за спиной. Чувство гармонии наполняет всё тело от поджатых кончиков пальцев ног до макушки. Хёнджин склоняется к Феликсу, аккуратно целует в губы, будто передавая ненароком подслушанную тайну. Минхо выдыхает почти благодарно, раскачивает их троих, спокойно, равномерно. Входит в Хвана глубоко, замирает. Выходит. И снова.       Снова…       Толчки короткие, плавные, выверенные. Датчики выкручиваются на максимум, нежность зашкаливает до критических отметок. Тело плавит, размазывает тонким слоем масла. Хёнджин чувствует в себе Минхо, чувствует его желание — то, что он скрывал бы ещё очень долго, но вот оно, как на ладони. И передаёт это Феликсу.       На, бери, малыш, тебя здесь все любят.       В голове туман и белёсое марево. Кожа горит и плавится, так и норовя стечь по мышцам, обнажить нутро до костей. Феликс податливо ластится, целует-целует-целует. Контакта много. Настолько много, что всё мешается. Прикосновения, поцелуи, ласки. Минхо вылизывает загривок, наваливается сверху едва ли не всем весом. Ему уже совсем невмоготу.       Всех троих накрывает постепенно, срывая резьбу под основания. Ритм рвётся. Глубже. Сильнее. Быстрее, пожалуйста, иначе я сейчас сдохну. Ликс уже хнычет и вскидывается вверх бёдрами. Ему совсем чуть-чуть осталось. Хван сипит еле слышно:       — Минхо…       Голос — мольба. Минхо слышит. Вбивается размашисто, хлёстко. Заставляет всё тело вибрировать от экстаза и гореть, как накалённый в кузне металл.       Ещё немного.       Феликс врезается губами, стонет протяжно и жалобно. Сжимает член в себе до боли. И кончает. Его густая сперма обжигает живот. Он дрожит от оргазменной судороги и хнычет, пока Хёнджин делает последние толчки, спуская в презерватив.       Ощущение любви топит бредовую голову. Это всё наркота, Хван знает. Он с удовольствием отклячивает задницу, позволяя Минхо продлить их общий кайф несколькими финальными аккордами, дойти до черты и с хриплым стоном кончить глубоко внутрь.

***

      Хёнджин коротко целует Феликса на прощанье. Его растаскивает по простыням, и отходняк обещает быть жёстким. Надо бы оставить ему пару шишек. Бонг от Веры Вонг — лучшее лекарство после затяжного трипа. Пацан хоть заснуть сможет.       Шмотки обнаруживаются в кухне. Измятые, с крошевом битой кружки, застрявшим в рваных краях джинсов. Хван неторопливо одевается, пока Минхо шелестит тапками по ламинату, отпинывая в стороны осколки керамики, те, что покрупнее. Щёлкает кнопкой чайника.       Из верхнего шкафчика извлекаются две чашки. Вот так номер.       — Спасибо за… за всё.       Слова прячутся за звуками закипающей воды. Взгляд Минхо — за прядями отросшей чёлки.       — Предпочитаю оплату налом.       Хёнджин игнорирует чужую, давшуюся с трудом честность и нарывается. Просто обожает скользить по лезвию бритвы. Минхо фыркает пренебрежительно и ставит перед ним свежезаваренный чай.       — Будь благодарен, что я тебя не закрыл. Здесь, — он выуживает из ниоткуда почти опустевший зиплок и размахивает им прямо под носом. — Тянуло года на три. А если обшманать твою курточку, то на все семь наскребётся.       Хорошо, что Хван считает товар в деньгах или натуральных единицах, а не в потенциальном тюремном сроке. Он сёрбает горячим чаем и по-доброму улыбается.       — Всегда пожалуйста. Если захочешь ещё разок трахнуть брата через меня, звони.       Кухня полнится запахом бергамота и звонким смехом. Всё-таки Минхо прикольный, когда под кайфом.       Хёнджин — поставщик счастья. А наркотики — всего лишь повод.