До последнего дня зимы

      Мидей пару раз слышал, не интересуясь особо и не вслушиваясь в чужие разговоры больше нужного: по туннелям ходит безымянный сталкер. Его челноки так и называли — призрак. Без имени, без примечательных черт и связей — а сталкеров без связей не бывает. К ним каждый хочет подойти, познакомиться, закинуть пулек в карман для хорошего настроения.       Да и понятно, думает, пробегая взглядом по корешкам новых книг. Новых относительно метро: они помятые по краям бывают, с поплывшими и кровью заляпанными страницами, поеденные изнутри книжными вшами. В любом случае лучше, чем на других станциях, только-только вынесенные из библиотеки наверху.       — Эту возьму, — негромко произносит, вытягивая из кармана пять патронов и вкладывая в руку торгашу. Что-то про историю Древней Греции, судя по названию.       — Приезжие говорят, мол, на всю линию писк слышен был, — старик, торговец книгами, за баснословные суммы заказывающий добычу у сталкеров и столько же получающий за торговлю новинками, хитро улыбнулся, оскалив почерневшие зубы. — Опять, чтоль, на крыс ходили?       Неопределённо промычав и закинув книгу подмышку, Мидей отвернулся, лишь бросив: — Военная тайна.       За спиной послышалась усмешка, старикан наверняка что-то знал — не последний человек, но его, если честно, не слишком это заботило.       Умело маневрируя среди толпы ярмарки, он так и не смог избежать аварии. Детское тело в смешной шапке-ушанке слёту ударилось о бедро и неловко покосилось назад. На губах уже начало формироваться нечто вроде будь аккуратнее или не лётайте тут, но мальчишка, нервно косясь то на нашивку на его рукаве, то на друзей, затаившихся в стороне кучкой, пролепетал быстрые извинения и обещание больше никогда-никогда не бегать, в следующий момент сорвавшись к товарищам.       Мидей позабавлено выдохнул, провожая мальчика взглядом. Хотелось сказать, что побегать придётся, да не стоило, наверное, детям коптить уши. Если будет ещё, куда бежать, пусть бегут. Куда-нибудь не сюда, под небо и в даль, стирая из памяти прогнивший мрак туннелей и свистящие заунывно трубы.       Больше уворачиваться не приходилось: ближе к жилым местам толпа редела, а там и люди, бегло глянувшие из-за плеча, уважительно расходились в стороны. Ни мыться, ни есть желания не было, заскочить бы скорее в свою комнатушку-квартиру, красивую, с тесно выставленными досками и светло-бежевыми обоями, просторную по сравнению с обычными местами, и завалиться спать до завтрашнего утра. Заперев за собой дверь, Мидей ставит у стены потёртый, но родной убойник, и с блаженством стягивает с себя бронежилет, расстёгивая на ходу армейскую куртку. Можно расслабиться, погружаясь в топкую лень.       Устало сев на кровать — хорошая, не скрепит даже — и вдохнув свободной грудью, Мидей на пару секунд прикрывает глаза. Если плотно зажмуриться, чтоб не бил сквозь веки свет настольной лампы, можно почувствовать эфемерную дрожь пола — движение тысячи лап, скрежет их коготков, зловоние гнили и жирную шерсть меж пальцев, а в ушах начнёт просыпаться далёкий, пищащий крысиный хор.       Неприязненно скривившись, он резко открывает глаза, потягивается и наклоняется, доставая из-под кровати небольшой, погоревший металлический чайник и газовую плиту на одну конфорку. По-хорошему, разумеется, на станции огонь зажигать нельзя, в Ганзе с этим строго, тем более здесь, в Полисе, куда стекается всё метро, а газовый балончик — вещь фантастически дорогая.       Мидей ужасно хочет горячего чая, поэтому тихо — можно.       Дело рискованное, за лишнее пламя где как — выгоняют со станции, в Четвёртом рейхе, ходят слухи, вообще расстреливают. Немало станций полегло под неаккуратно разведённым огнём. Картины обугленных тел, оплавленных и стёкшихся с палатками, чёрные своды арок будут всю жизнь гулять перед глазами, вопли звенеть в ушах ночами, а вонь жжёной резины и горелой плоти — долго приходить к ближним станциям в укор. Но Мидею — по знакомству там, по статусу тут, по заслугам ещё где-нибудь — простят, сделав страшный выговор. Если узнают.       С ленивым интересом рассматривая оглавление новой книги, он дождался, пока вода вскипит и заварил чай, привезённый со знаменитого ВДНХ, мягко поддувая на исходящий от чашки пар. Сильно постаравшись, его можно сравнить с очень крепким чёрным чаем, горькую вязь которого Мидей помнит ещё с времён, когда по метро ходили поезда.       Едва он успевает пригубить долгожданный напиток, раздаётся стук. Глаза упираются в верхнюю часть двери в попытке не закатиться. Впопыхах убирать своё хозяйство от нежданных гостей не хотелось, да и было бы проблематично.       — Кто там?       Вариантов множество, трудно представить, какой хуже: товарищи пришли поговорить о жизни, посыльного прислали от начальства для экстренной службы, беспризорные дети намереваются выпросить патронов или «туристы» ради интереса стучат — ни один из них не входил в план спать.       — Мидеймос, через двери разговаривать не принято, — звучит с той стороны знакомым голосом — глаза поражённо сдаются, закатываясь. От Аглаи не бывает добрых вестей.       — В Ганзе не принято беспокоить кшатриев по ночам, — недовольно отвечает, открывая дверь и пропуская женщину внутрь. Места не слишком много даже при его хоромах, но Аглая всё равно заходит, мазнув глазами по газовой плите и безразлично остановившись у входа.       Грузно вздохнув, Мидей скрещивает руки на груди.       — Какой повод у нас сегодня?       Аглая тонко хмурится, это выражение на её лице кажется чужеродным, а оттого более опасным, пророчащим тонну проблем.       — Я знаю, ты только вернулся, но ситуация срочная, — взгляд мутных глаз падает на лежащую на кровати книгу, — группа Гефестиона не вернулась, опоздание на восемь часов. Надо идти навстречу. Ты знаешь.       От Аглаи, сколько он с ней знаком, никогда не бывало хороших вестей.       — Мы уведомили ещё трёх, опергруппа скоро будет готова, командиром...       — Буду я, — ненавязчиво перебивает, уже заведомо зная и чувствуя, как набирает ход пульсация в висках.       — Да. Пойдёте к Смоленской, там через переход в туннель к Арбатской. Если ничего не найдёте — возвращаетесь, — у неё голос был чёткий, точный в словах, но тусклый такой, как от смертельной усталости. Опоздание на восемь часов давит на плечи красноречиво, цепляется в груди за горячие струны, отдавая в животе спазмом.       Восемь часов — это много.       Восемь часов — значит смерть.       У группы Гефестиона маршрут был вплоть до Смоленской на голубой линии, они оба ясно понимают: если на Арбатской будет пусто, дальше никто не пойдёт. Бессмысленная трата ресурсов, напрасная гибель.       Там, на голубой линии, две станции были давно захвачены мутантами. Обычные упыри, но в страшном количестве, требующие такого же страшного количества боеприпасов. Со стороны Полиса туннель взорван и завален, спасая от постоянной угрозы, а с другой большую часть линии лучше не знать. Заброшенные станции, черт знает, что там происходит. Говорят и об людях-мутантах, и поклонниках червей. Мидею об на Киевской рассказывали, где обрывается связь с той частью метро заваленным проходом.       Пару лет назад туда ещё ходил кто-то, через переход вокруг обвала, но то ли не вернулись, то ли крыша у них поехала — толком ничего не известно. Переход закрыли, а дверь заперли на тяжеленный замок, жаль не запаяли насовсем, спокойнее было бы.       Как так, Геф?       — Пять минут и буду готов.       — Третья платформа, — уточняет она напоследок и выходит, мягко прикрыв за собой дверь.       С силой сжав переносицу в мнимой попытке стереть головную боль, Мидей бубнит неразборчивые ругательства, застегивая обратно куртку и надевая бронежилет, по привычке цепляя пальцами плечевые лямки. По дороге заходит к Полонию, тот уже всё собрал да спрятал в сумку, но протестовать против поздней продажи не стал — несколько десятков патронов значительно утяжеляют набедренные карманы. На месте проверяет рюкзак — гранат хватает с запасом, а для фонаря ещё есть запасные батарейки.       Аглаи на платформе не обнаруживается, но Мидей не удивляется. Его ждут трое из его же группы, недавно вернувшейся с рейда на крысиное гнездо близ Полянки. Для разведки вся опергруппа не требуется, а если поход и перерастёт в спасательный, то — застревает нежеланная мысль, режет острыми краями — немногих останется спасать.       Объяснив товарищам маршрут и вновь перепроверив снаряжение, они спускаются на дрезину — дорогую, дизельную. Ганза на чистильщиков средств не жалеет: высокие зарплаты, хорошие условия, квартира, ресурсы. Их по всей Кольцевой около десяти, опергруппы по восемь или десять человек, посылаемые на зачистку территории кольца от мутантов, иногда — особо буйных группировок. В народе так и закрепилось, «чистильщики».       Это не на аванпосте сидеть, листая паспорта.       — На дрезине до Смоленской, быстрее будет, — уточняет Мидей, усаживаясь в косоватое от времени кресло и расслабленно расправляя плечи.       Напротив раздаётся озабоченный стон.       — Мы даже поспать не успели, уже запрягли. Помнится, перед отходом Птолемей говорил да я, — Леон взмахивает руками и забавно подражает голосу, — этих упырей, да одной гранатой. Гранат, видимо, не хватило, — заканчивает он, затихая, и задумчиво утыкается в проносящиеся стены туннелей. До соседней станции совсем близко, ехать минуты три.       — Всё нормально, — Мидей хмурится крошечно и привычно вглядывается в темноту впереди, куда ещё не доходит свет фонаря, — мы их заберём.       Даже если не тела — жетоны, личные вещи, обрывки снаряжения. Чтобы было, что близким передать, говоря, что долг исполнили, а память вечна в стенах метро. Губы поджимаются, в груди наливается свинцовая тяжесть — знакомое чувство горестной отрешённости, мысли грустные глохнут, не доходя до осознания, хоть Мидей понимает прекрасно, и не надо каждый раз об этом вслух говорить, что в подобных ситуациях надеяться не на что и не во что верить.       Что едут они на самом деле — как поминальный конвой для ненайденных трупов.       Издалека показывается свет — пятьдесят метров до Смоленской, единственный их с этой стороны аванпост.       Их встречают с готовностью, помахивая руками в знак приветствия.       — Нам передали, что вы скоро будете. За дрезинкой присмотрим, не беспокойтесь, — воодушевлённо тараторит молодой парень, каких сейчас редко увидишь — с яркими глазами, широко раскрытыми, будто совсем не страшно смотреть в молчащую тьму за гранью света.       — Нам на Арбатскую, там открыто? — Мидей спрыгивает на рельсы и встряхивает ногами, разгоняя кровь, после чего размеренно направляется к посту. За спиной раздаются шаги и звон металла.       Незнакомый парень печально улыбается, с таким звенящим сочувствием, что Мидею жмёт под сердцем.       — Вас встретят у двери, мы заперли на всякий, но вы не волнуйтесь, там дежурного пока поставили, если б стучали, мы б услышали, — видя ответный кивок, парень замолкает. Ему на вид лет двадцать, не больше, а уже на посту. — Вы за первой опергруппой, да? — говорит, отводя взгляд вниз, пока Леон безмолвно становится за плечом. — Они когда приходили, я тоже на смене был. Весёлые, не боялись совсем.       На языке слипается горчащее какая разница или зачем ты это говоришь, но в позвоночник прилетает чьим-то пальцем, и Мидей молчит.       Правда ведь в том, что знать хотелось, но вязко стекала по горлу потеря, вскипая несправедливой злобой.       Они впятером давно сдружились, когда Мидея только привезли в Полис. Тогда не было Ганзы как таковой, не до конца, и с красными война пришла лишь позже, а они были подростками, рвущимися на защиту метро. Со временем вышло — Гефестиону одному из первых дали командование опергруппой, едва их оформили, а через год Мидею, к которому в команду перебежал Леон, побубнив, что одному скучно будет.       Теперь они вдвоём здесь. Вдвоём резко, болезненно, как обрубленные конечности. Птолемей, Пертикас, Гефестион — где-то в зловонной темноте заброшенных путей.       Мидей военный, Мидей защитник всей Кольцевой, уважаемый боец.       Мидей, сжав в руках убойник перед раскрывающимся гермозатвором, находить раскуроченные трупы близких совсем не хотел. Запоминать их порванными и грязно-коричневыми от крови, как гранат, который ему в детстве мать расталкивала в сок, казалось чудовищно неправильным.       Но в метро всегда так. Горе копилось, пропитывая бетон, слишком большое, чтобы быть чем-то неестественным.       Не выжило тех, у кого не болит. Дети, рождённые после войны, никогда не видевшие неба, засыпают с потрёпанными фото-открытками в руках, мечтая о мире, которого им не увидеть. Широкая карта Земли сузилась в небольшую листовку формата а5, замызганную карту метрополитена с приклеенной на обратной стороне картонкой для сохранности, хоть она умалчивает чаще, чем рассказывает.       О боли своей здесь принято если и говорить, то скорее в шутку, чтобы не сойти с ума.       Махнув парнише с мы быстро, они заходят на Смоленскую и почти сразу сворачивают в боковую дверь, тот самый переход на голубую. Дежурный пропускает без вопросов, быстро открыв замок и закрыв, как только они оказались с другой стороны. Прямо тут, с этого перехода, начинается заброшенная — захваченная — зона. Электричества нет, спасает только налобный фонарь с предусмотрительно обновлённой батарейкой.       — Проверяем Арбатскую, если будет спокойно, то пройдём до сотки к Смоленской, ничего не найдём — уходим с пустыми руками, — напоминает Мидей, укоризненно обернувшись к Леону, и его голос падает в тонах, — мы не рискуем сверх меры.       — Разве это мне надо говорить? — глухо усмехаются в ответ, но лицо разглядеть не получается — тень от налобного фонаря не позволяет.       Оставив последнее слово за ним, Мидей проходится взглядом по оставшимся двум, те просто утвердительно кивают и ожидающие застывают.       Мидей Леона знает, вместе служат не первый год, сомнений в навыках не было никогда, знает, что за своих он пойдёт и под пули, и в волну мутантов. Без страха, неуверенности и сожалений — зеркальное отражение собственных намерений, только вот хоронить четверых разом — свечи зажечь и забрать важные вещи, лишнее скинув в огонь — был не готов.       Сам переход трудностей не вызывает, оголело пустой — мёртвые бетонные стены и тишина, съеденные ржавчиной электрощиты, гудящее подвывание труб, словно где-то далеко в неё пустили эхо, а оно, не найдя выхода и давно потеряв изначальную форму, впечаталось в устаревшую сталь.       Выходят в туннеле, до Арбатской остаётся метров восемьдесят.       Мидей убойник держит наготове, тот становится тяжелей с каждым шагом, потому что молчание облепляет, а темнота, голодно дышащая на краях света, сдавливает череп. Снаружи такой черноты не бывало — въедливой, гнусной, растекаясь по паутине метрополитена, она всегда рождается здесь — в покинутых туннелях, где искажённая радиацией жизнь не требует света, а мрак сгущается годами, обращаясь в липкий, бездонный ужас.       Тихо.       Почему так тихо?       В голове гундит выученное за десятки лет: что-то не то, нечто страшное таится рядом, вынудив даже упырей, годы назад оккупировавших две станции, жаться по норам. Забыв давно, как пахнет свежий воздух, как тепло греет кожу солнце, инстинкты прорастают ближе — формируют нейроны в серых стенах, пробираются в металл, укореняясь в рельсах.       Если долго всматриваться в тьму, она посмотрит в ответ.       Мидей не помнит, кто и когда ему это сказал, но чувствует обнажённую правдивость.       Что считается самым страшным теперь, в мире, уничтоженным до фундамента? В десятках метров глубины.       Бандиты? Мутанты? Радиация? Ограниченные ресурсы?       Спросите любого, ведь все знают: самое страшное в метро — остаться без света.       Махнув рукой группе, Мидей прибавляет шагу, подкоркой ощущая плотную, необъяснимую угрозу. От неё ходят желваки, поднимаются волосы на затылке.       Медленно подняв голову и позволив фонарю полоснуть по потолку, он на секунду замирает, ожидая увидеть чудовище, спрятавшегося убийцу, что угодно — тревога впивается когтями в мышцы и давитдавитдавит, мешая дышать, — вопреки кричащему разуму не видя ничего.       Возникает обречённая мысль: может группу Гефестиона именно это и погубило, незримое и скачущее по теням, отдавая в воздухе клокочущей паникой и оцепенением.       — Всё нормально? — спрашивает один из ребят, заметив остановку, а Леон подозрительно косится в его сторону.       Мидей не может объяснить, но, похоже, всё очень, очень плохо. Кто в туннелях не верит чутью — быстро погибает.       — До сотки не пойдём, — слова рвутся в окончаниях, язык немеет, — Арбатскую смотрим и назад. Шустро, туда и обратно.       Две минуты — отчуждённая станция разворачивается перед их глазами. Пустая. Безликая. Старая сама по себе — нет ни живописных арок, ни красивых росписей. Глухие колонны с побитой, отвалившейся местами плиткой, подкопченный потолок ещё со времен, когда люди не ушли, а жгли костры, грея промёрзшие кости.       Разделяться опасно, но будет быстрее. Лишняя заминка стоит жизни шепчет в ушах предзнаменование беды.       — Рик со мной, Леон и Талик — на правую сторону. По ходу осмотрите станцию, не задерживайтесь, — упомянутый Рик кивает, а вторая пара оборачивается на платформу в поисках лестницы. Лицо Леона напряжённо искажается, грубые тени накладывают на его черты отпечатки пепла. Тоже чувствует, столько времени проведя в отдалении людей и безопасности.       Не прощаясь, они слегка сворачивают назад, к началу платформы, а Мидей с напарником направляются вперёд, вдоль путей. Провал туннеля в конце станции уже проявляется в очертаниях, а темнота — не рассасывается, сколько не подходи. Шагать тяжело, ноги вязнут — в инстинктивном страхе, нежелании идти на неоформившуюся, стонущую беззвучно гибель. Чем они ближе, тем тише становятся разговоры Леона и Талика на той стороне.       Ближе. Десять метров до чёрной бездны. Леона совсем не слышно. Ничего не слышно.       Даже шагов напарника за спиной.       Мидей застывает — осознание выстреливает, ужасая — и судорожно пытается понять, когда перестал слышать. Все его мысли были заняты беспросветным пологом темноты, отталкивающим, но одновременно манящим и опаляющим сладковатым запахом плесени.       Он оборачивается.       Туннель катится вдаль. Потёртые рельсы тускло бликуют под фонарём.       Ни станции, ни Рика.       Тьма.       Мидей чувствует, как глохнет собственный голос, словно туннель — вакуумная клетка. Отрыв — обрыв — реальности.       Пытается кричать, звать по именам, а слова меркнут, упираются в невидимую вату в горле, выпуская пустые, сиплые выдохи.       За спиной дрожит. Пространство гудит, предупреждает и ловит. От Смоленской что-то идёт — или оттуда, где некогда она была.       Мидей бежит. Уши закладывает.       Бежит, задыхаясь и на спасение не рассчитывая. Фонарь налобный начинает мигать, часто-часто, дезориентируя в и так ограниченном пространстве, опуская на шею петлю отчаяния.       Кто-то хватает его за плечо. Впивается пальцами до такой боли, что впору взвыть. Мидей бьёт локтем вслепую. Голова кружится от удушья.       Он падает. Последняя ниточка к миру — распределяющийся по шлему удар.

***

      Тепло. Тепло сладкое — мёд и свежие вафли, звенящий смех семьи, ободранное во дворе колено. Знакомое, спокойное, навевающее картины юности и трепетного счастья.       Правое плечо обдаёт настойчивым жаром, приливая к сердцу. Тело пробивает озноб, покрывшаяся мурашками кожа болезненно трётся о грубую ткань одежды.       Только бы дотянуться до источника, обнять, запихивая между рёбер, замуровать и никогда-никогда не мёрзнуть, не забывать.       — Проснулся? — раздаётся сбоку мягким, мелодичным голосом. Ещё не выбравшись из спутанного клубка сна и верёвочек памяти Мидей думает, что он похож на атласную ткань. У его мамы была такая блузка — изящная и блестящая под солнцем. — Доброе утро, спящая красавица.       — Но сейчас ночь, — растерянно возражает, открывая глаза и утыкаясь взглядом в тёмное небо, насыщенно синее, откровенно ясное. Луна почти на пике, драгоценный, серебряный шарик, сквозь странную поволоку на глазах кажущийся слегка зеленоватым.       Мидей приподнимает руку над головой, словно вот-вот коснётся пальцем, перекатывая спутник в другую сторону.       Красивый сон. Ему таких не снилось уже много лет.       — Ты придираешься, — голос позабавлено усмехается, отдаёт нотками праздной лёгкости. — Вставай, скоро надо будет менять фильтр. Я тебе и так своих одолжил, а это, знаешь ли, удовольствие не из дешёвых.       — Зачем мне менять...       Поднятая рука опускается на лицо, ощупывая. Странная поволока оказывается стеклом обзора противогаза, забытого уже месяц или два за ненадобностью. Мидей резко садится, мгновенно скинув остатки сонливости.       Это не грёза, ошеломляющая детальностью. Он на поверхности. На земле. Где шныряют толпы мутантов, а радиация убила — исказила — всё прежде живое.       Вскочив на ноги, руки бессознательно хватают убойник, заботливо расположенный рядом с его лежащим телом. Источником атласного голоса оказывается фигура по ту сторону костра, невинно поднявшая руки в знак мира.       — Ты кто такой и какого хера я тут делаю, — выплевывает, хрипя, чувствуя, как стремительно начинает приходить в негодность фильтр, пропуская под противогаз шлейф кислого привкуса.       — Я тебя спас, дважды, учитывая мои фильтры. Не думаешь, что стоит быть повежливее? — укоризненно произносит незнакомец, продолжая спокойно сидеть на своём месте. Даже не потянулся за оружием.       Мидей оглядывается по сторонам: они в каких-то руинах, стены пробиты, но пытаются держать форму на божьем слове, на улице — улице, на поверхности, где широта пространства поражает задушенный метро разум — гибло, всюду стелется снег, мирно сверкая в лунном свете.       Действительно. Действительно не в метро.       Снаружи, уже потерявший всякую надежду однажды выйти под чистое небо.       — Кто ты, — повторяет с нажимом, но без прежней злобы, рефлекторной реакции.       Незнакомец безмятежно вешает над костром почерневший чайник.       — Ну, ты, наверное, обо мне слышал, — начинает он, откинувшись назад и оперевшись на руки. — Безымянный, призрак, призрачный сталкер и остальные производные. Ты понял.       Помолчав несколько секунд, достаёт из рюкзака крошечный пакетик, вскрывая и высыпая сомнительного вида порошок в металлическую кружку.       — У тебя нашивка кшатриев, ты с Ганзы, — тянет совершенно не удивлённо, — наверное, с самой войны не поднимался.       Заворожённый размеренным тоном, Мидей ослабляет хватку на оружии, судорожно выдыхая. Сердце бешено стучит, волнение покалывает в пальцах — разум балансирует между неописуемым ужасом и восторгом происходящего. В этот момент незнакомец — призрак — впервые встречается с ним взглядом.       Мидей видит практически забытое в грязи и темноте. Гладкий, воздушный лазурный цвет.       — Добро пожаловать домой.