I got you in my head

Когда Гвинни встречает Джоззи в первый раз, ей только исполнилось пять и у неё в кровь разбиты коленки. На день рождения папа подарил ей велосипед — как у детей в городе, которых они видели в прошлом месяце, — и она, конечно же, не могла не прокатиться, когда ей, наконец, разрешили выйти на улицу после болезни. Болеть летом, когда у тебя день рождения — хуже не придумаешь! И вот она едва сдерживает слёзы, боясь прикоснуться к коленкам, испачканным в крови и песке, боится смотреть в сторону велосипеда — вдруг сломался? Папа ругать не будет, мама тоже, хотя однозначно пожурит её за неосторожность. Но это же новенький велосипед! — Ты чего ревёшь? — над ней нависает небольшая тень и чей-то голос выдёргивает её из вот-вот грозившей разразиться истерики. — Всё не так страшно, как ты думаешь. — Откуда ты знаешь? — Гвинни поднимает голову, у неё дрожит нижняя губа и слёзы уже собираются в уголках глаз. — Я же вижу, — пожимает плечами девочка, на вид — едва ли старше самой Гвинни. На ней какая-то нелепая футболка и джинсовый комбинезон, как тот, что подарили и Гвинни, но на ней он смотрится однозначно лучше. — Давай помогу, у меня есть пластырь. И она просто опускается на коленки — прям на песок в этом классном комбинезоне! — аккуратно вертит чужие коленки и хмурится. А Гвинни пугается ещё больше, но отвести взгляд от девочки напротив не может никак. Таких красивых она видела только в городе и у брата на фотографиях со школы. — Надо промыть, — со знанием дела говорит незнакомка и Гвинни кивает, что, мол да, наверное так и есть, и наверное действительно надо. — Тут недалеко речка, но я бы не советовала. Но если ты не тяжёлая, я могу отнести тебя на спине к себе домой, там есть брат — он поможет — Я точно не тяжёлая! — дует губы Гвинни, совершенно забывая о боли в разбитых коленках. — Ну вот и отлично! — незнакомка улыбается ей и Гвинни не может не улыбнуться в ответ — у них обеих не хватает по одному переднему верхнему зубу и это их веселит. — Я, кстати, Джоззи. — А я Гвинет, но папуля зовёт меня Гвинни, поэтому ты тоже можешь звать меня Гвинни, — и улыбается ещё шире, поднимаясь на ноги, когда Джоззи подаёт ей руку. Джоззи отряхивает её платье, поднимает чужой велосипед — красивый, думается ей, розовый и с корзинкой перед рулём, только очень уж большой для такой малявки как Гвинни. Она усмехается, за что тут же получает тычок маленькой ручкой в плечо — и не важно, что Гвинни не знает причину чужой ухмылки. — Давай сделаем так, — Джоззи хмурится. — Вон видишь те кусты? Мы там спрячем твой велосипед, а как обработаем твои коленки — вернёмся за ним сразу же. — Спрячем? Велосипед? В кустах? — глаза Гвинни с каждыйм слово распахиваются всё сильнее и сильнее и кажется, она вот-вот снова заплачет. — А если его кто-нибудь заберёт? — А ты видишь здесь кого-то ещё? — со знанием дела говорит Джоззи и оглядывается вокруг в подтверждение своих слов. Гвинни повторяет за ней, но не сильно успокаивается. — Я много раз так делала, не переживай. И Джоззи садится перед ней на корточки, спиной к Гвинни. Та сначала теряется, не зная, куда себя деть, а потом вспоминает, что она не толстая и её могут понести на спине. Она осторожно взбирается на чужую спину, обнимает руками за шею. — И правда не тяжёлая, — смеётся Джоззи, выпрямляясь. Она осторожно поддерживает Гвинни под коленками — стараясь не задеть ссадины — и уверенно шагает к дому. Про велосипед они обе вспоминают лишь к вечеру, когда Гвинни, потерявшая счёт времени в чужом доме, вспоминает, что её, вообще-то, наверное, уже дома ждут. Она убегает, крепко обнимая Джоззи на прощание, и на мизинчиках просит пообещать встретиться завтра на том же месте. В момент, когда их ладошки соприкасаются, Гвинни отмечает — насколько чужая ладошка больше её собственной. А ещё — насколько мягче. ❀❀❀ Они лежат на лугу, солнце припекает им головы, но термос с холодным чаем, который дала им с собой мама Гвинни, охлаждает. Разглядывают облака, жмурятся, потому что солнце ещё и глаза слепит, но смеются, когда решают, на что похоже то или вон то облако. — Смотри, это же Бу! Прям один-в-один! Вон, хвостик, вон мордашка! — Гвинни указывает пальцем на одно из облаков и Джоззи хмурится. Она, хоть убей, не видит в этой куче сжиженного газа щенка Гвинни. Облако и облако. Когда Гвинни на Рождество дарят щенка, она носится с ним по меньшей мере неделю — Джоззи тогда так от неё устала, если честно, но щенок, которого они вместе назвали Бу, действительно был маленьким пушистым комком неуёмной радости. Он постоянно вилял своим маленьким хвостиком, когда Джоззи приходила в гости; пытался на неё гавкать, когда они обнимались с Гвинни перед телевизором и даже пару раз за первую неделю лизнул в нос, когда она решилась его погладить против шёрстки. Дома она пересказывала это брату и дулась, говоря, что Бу, такими темпами, будет Гвинни важнее и интереснее, чем она сама. Тот лишь смеялся над ней, трепал по голове и говорил, что это временно. — Ага, — соглашается она, просто чтоб не расстраивать Гвинни. А потом делает неловкую попытку: — А вон то на тебя похоже. И указывает куда-то в сторону. Гвинни хмурится, щурится, а потом дует губы и поворачивает голову к Джоззи, хватает её своими маленькими ладошками за щёки. — Когда ты перестанешь говорить, что я толстая? — Но я.. Кода вообще такое было? — Это облако он же большое, а значит, ты считаешь меня толстой! Джоззи прыскает, Гвинни ещё сильнее дует губы и отворачивается от Джоззи, чем вызывает ещё больший приступ смеха. Плед под ними комкается, когда Джоззи перекатывается на бок и садится на Гвинни. — Я не считаю тебя толстой! — она наклоняется близко-близко, даже глаза в момент кажется скашиваются к переносице. Она видит, как Гвинни пытается не засмеяться от того, что видит перед собой, но ещё не время. — Ты не толстая! Не толстая! — Слезь с меня, ты тяжёлая! — Гвинни, при этом, не пытается спихнуть Джоззи с себя. Она лишь боится, что Джоззи начнёт её щекотать, а ведь она ужасно боится щекотки. Следующие слова застревают в её горле, когда Джоззи хватает её лицо своими ладонями. Они чуть больше её собственных и лицо Гвинни почти полностью в них умещается. — Но вот твои щёчки, такие пухленькие, похожи на вкусные сахарные булочки, — смеётся Джоззи, когда Гвинни вспыхивает вишней, что растёт в саду у их соседки. — Не дуйся, я же любя! И чмокает Гвинни в каждую щёку по очереди. ❀❀❀ — Мы что, блин, в средневековье?! — Джоззи кричит так громко, что, кажется, слышно даже на улице. На соседней. — Что ещё за шутки с закрытой девочковой школой?! — Джозефина, перестань, — Джоззи резко останавливается. Если отец называет её полным именем, значит, жди беды. — Это давно решённый вопрос. Твои вещи уже собрали. — Но я не хочу! — с нажимом, но тихо говорит Джоззи. Она не хочет уезжать, не хочет учиться в школе для девочек — там всегда учатся какие-то снобки и задиры, она точно знает — они с Гвинни читали книжки, смотрели фильмы. В конце концов, она не хочет бросать Гвинни. — А как же мои друзья? Отец смотрит на неё недовольно. Он никогда не говорил ни слова против их дружбы с Гвинни — ни когда они ночами зачитывались историями, до которых могли дотянуться в библиотеке, а после спали до обеда, пропуская всё, что можно пропустить; ни когда смотрели романтические фильмы и воображали себя принцессами, переворачивая весь дом вверх дном в попытках определить, кто сегодня будет за принца; ни когда они засыпали вместе, в одной кровати, переплетаясь руками и ногами. Никогда он не был против, но наблюдал. Всегда наблюдал и, кажется, видел больше, чем кто-либо. — С Гвинет можешь попрощаться, у тебя есть час, — говорит отец и уходит к себе в кабинет. Хочется убежать, сбежать. Что угодно, лишь бы только не уезжать в пансионат. И поэтому Джоззи бежит. Бежит в сторону дома Гвинни, не желая терять ни минуты отведённого времени. — Гвинни! — Джоззи барабанит по двери чужого дома. Она слышит, как бегает и скребёт по паркету лапами Бу, значит, Гвинни дома. Дверь распахивается почти сразу после стука. Гвинни стоит на пороге вся в слезах. — Ты правда меня бросаешь тут, да? — сопит она, когда Джоззи крепко сжимает её в объятиях. Гвинни помещается в чужих объятиях практически полностью — как когда-то её лицо помещалось в чужих ладошках. А ведь сейчас им уже по двенадцать, с момента знакомства будто вечность прошла. А Гвинни всё такая же плакса. — Не бросаю, — Джоззи гладит её по волосам, перебирает медовые пряди — они так сильно выцвели на солнце в это лето, а ещё Джоззи углядела на чужом лице, особенно на носу и в уголках глаз, небольшие веснушки, едва заметные, если смотреть с обычного расстояния, и бросающиеся в глаза, если смотреть так близко, как обычно смотрит Джоззи — ещё чуть ближе и они точно соприкоснуться не только носами. — Ты же знаешь, что я по своей воле никогда бы этого не сделала. — Это не меняет сути, — всхлипывает Гвинни. — Ты же будешь мне писать? Как в романах Остен? Джоззи усмехается. Конечно она будет. Каждый день. Каждый час, если получится. Она ещё не знает, что писать письма — привилегия, которую ещё нужно заслужить. — Конечно, каждый день, — Джоззи чуть отстраняется, заглядывает в чужие, чуть опухшие от слёз глаза, и вытирает с любимых пухлых щёк слёзы. Они блестят, словно расплавленный сахар на тех самых сладких булочках, что печёт мама Гвинни, и которые так любит Джоззи. Всё оставшееся время они сидят на чужой кровати, не отпуская друг друга ни на секунду. Даже тогда, когда у Гвинни урчит живот, а Джоззи смеётся и предлагает поесть, Гвинни лишь испуганно смотрит на подругу, крепче цепляясь за чужие плечи и прижимая к себе ближе. — Мне пора. — Нет, не отпущу, — Гвинни крепко держит Джоззи за руку, когда они стоят на пороге. Она понимает, что удержать не получится, но не хочет отпускать. — Я уже по тебе скучаю, Джозефина. Джоззи замирает, когда слышит это имя от Гвинни. Что-то щёлкает внутри, когда она слышит, как дрожит чужой голос, произнёсший это имя. И Джоззи не знает, почему, но она тянется вперёд, обнимает за шею крепче, крепче, чем когда-либо, и едва касается чужих губ своими. Губы Гвинни солёные от пролитых слёз, чуть сладкие от тех самых булочек и тёплые. Как и сама Гвинни, застывшая с распахнутыми глазами. Уже многим после, когда она будет ехать в поезде, что увозит её подальше от семьи и от Гвинни, она будет думать о причинах своего поступка. И не найдёт ни одного здравого объяснения, кроме того, что она просто очень любит эту малявку. И будет всегда защищать её от всего и всех, как обещала в шесть лет. А после в семь, и в восемь и каждый год, пока той не исполнилось двенадцать.