Шум твоей крови

- Перестань строить из себя королеву драмы. Да. Вот так. Еще немножко перестань. Тень куда делась? Верни себе тень. Да. Хорошо. Умница. В момент рисования Ая часто не замечает, как её тонкие губы выдыхают заклинания. Чаще всего бормотания выходят едва ощутимыми, тихими и бессвязными, но всегда с соблюдением мягко-снисходительных интонаций спокойного и вовлеченного родителя, терпеливо пытающегося объяснить своему чаду, что дегустация воды из лужи, возможно, не самое скучное занятие, но определенно ставит его не в самое выигрышное положение по жизни. Её выжигающе-карие глаза внимательным мёртвым стеклом смотрели из-под широко распахнутых век. Штрих. Штрих. Звуки созидания растворялись в тесной аудитории художественного класса школы-интерната номер 6 маленького города средней паршивости, средней холодности. Ая слыла отличницей, хоть и испытывала истинную неприязнь ко всем уголкам этого "проклятого места", как она сама окрещивала свое вынужденное образовательное пристанище, жадно считая дни и часы, когда сможет ощутить запах холстов и красок. Казалось, эта коморка, пропахшая ветхим полотном и растворителем, исполненная нервным перебиранием канцелярии и недовольными фырками в сторону своих рисунков, еле слышными короткими переговорами и волшебным звоном кисточки о стакан, была единственным убежищем для неё. Убежищем, сокрытом в укромном уголке прямо в пасти огромного хищного чудовища по имени социум. По крайней мере, так было до этого дня. До дня, в который родился Кот. - Так, мистер, а вот это явно лишнее, - с зажатым во рту карандашом, небрежно водила Ая стирашкой по холсту, - Так лучше. Но не намного, так что особо не обольщайся. Но и переживать тоже не стоит. Ну же, не тушуйся, я тоже чувствую себя виноватой, за то что существую. Стыд душит меня ровно настолько, насколько страх дает мне дышать. Но это в порядке, посмотри вокруг, все мы немного не такие, как хотелось бы. Мне, к слову, вообще не хотелось бы никак. Но кто тогда тебя нарисует? То-то же. Забрать бы тебя отсюда. В отличие от большинства однокашников, наследие Аи состояло не только из глубоких и темных травм, но и включало в себя небольшую квартиру-комнату, пустующую в длинном еле дышащем здании-лабиринте на окраине спального района. Редко маленькой художнице позволялось провести там ночь или день, поэтому она часто сбегала из выделенного ей подобия кровати в подобии жилого корпуса, сквозь затхлые коридоры, через подобие пропускного пункта, под металлическое сетчатое ограждение, с самой настоящей колючей проволокой сверху. - Ведь что это за дом, если он не орошен запахами цветов? Дом, в котором нет места даже спокойствию. Как же они собрались уместить в нём и нас, милый друг? Настоятельница сказала, что у нее есть какие-то волшебные бумаги, в которых ясно написано, что отдельная комната с дверью - это необходимый минимум для каждого ребенка. Ах, святая блаженная женщина. Но потом пришла Марфа Витальевна и сунула эти бумаги в специальную емкость для наших желаний и её окурков. Говорят, когда она втаптывала их в урну, лицо её было таким красным, что урна не выдержала и треснула. Наверное от хохота. А может быть от страха. Или от жалости. Как думаешь, мистер К? Марфа Витальевна была костлявой, неправдоподобно высокой особью советской женщины, с иссохшим и вечно полуоскалившимся лицом на тугой шее с плечами-вешалками. Под громоздким пальто в пол виднелся горб, но, казалось, ни годы, ни чёрные мысли, не способны были согнуть её. Зато Марфа Витальевна много кого была способна согнуть. О да. Даже когда Директор назначил двух равноправных замов, её и Настоятельницу Марию, она в первые же секунды решила, что не даст спуску этой "иисусьевой потоскухе". "Ведь она слишком мягкая и заносчивая, летает в своих облаках, пока мы тут дерьмо из под ногтей выгребаем". Так и вышло. Несколько подстав пед-состава, парочка угроз и вуаля. Теперь Настоятельница властна только над своими хоровыми занятиями. А такие предметы как искусство и религия, Госпожа Заместитель Директора Марфа Витальевна, как она велит всем себя называть, взяла под свой контроль особенно чутко - назначила преподавать их свою правую руку, Алгебрину Михайловну. Хотя похожа она была скорее на пятку, чем на руку. Пятка представляла собой древнюю круглую бочку с недовольством ко всему сущему. Ещё во времена молодости она не отличалась ни жизнерадостностью, ни умом, ни красотой. Зато отличалась преданностью и жестокостью, а так же страстью к ведению бумаг и пожиранию еды. С годами эти аппетиты не убавились, а закостенели и вросли в её нутро жёсткими гниющими столпами. За своими бумагами она могла проводить часы, а то и дни, скрупулезно перепроверяя рукописные каракули и пересчитывая числа в столбик. Существовала даже отдельная папка со стопкой бумаг, где она фиксировала провинности "недорослей" и просчитывала, по своей особой системе, степень лишения их довольствия. Довольствие, разумеется, шло в брюхо непосредственно Пятки. Потому что нельзя выдавать больше положенного тем, кто не провинился, дабы не баловать. А о том чтобы выкидывать еду и мысли быть не может. Даже сейчас, переставляя тяжелые сапоги вдоль узких рядов с партами и мольбертами, глаза её были уткнуты в каракульные бумажки, что она несла перед собой в одной мясистой руке, крепко сжимая длинную металлическую указку второй. Губища под полными щеками, подозревающим прищуром мелких глаз и, спрятанным под платок, седым редковолосьем на макушке, скорее всего, произносили какие-то наставления собравшимся. Но даже если и так, Ая, увлеченная своим творением, их совсем не слышала. Штрих. Штрих. - Неправильно. Неверно. Грубо. Идеально. А ты быстро подружился со светом, честно, не ожидала. Ты молодец, я тобой горжусь. Жаль, что не получится принести тебя домой. У меня нет возможности в должной мере ухаживать даже за Гошей, не говоря уже о тебе. А ведь он кактус. Знаешь, Настоятельница обещала помочь мне с трудоустройством в следующем году, по случаю перехода в старшие классы. Всем детям из Дома "В" трудно в этом плане. Нас считают изгоями, даже в таком всеми забытом городишке, как этот. С момента закрытия шахты, внешнему миру стало на него совсем наплевать. Старшие ребята рассказывают, что раньше работа была даже у младшеньких. Тяжелая, грязная, дешевая. Но была. А сейчас остается только раздеваться перед старым сторожем за сигареты. Но это нам не подходит, так ведь, мистер К? Звучит, как сразу две вредные привычки. - Правильно, Алиса, - режущей громкости, вязкий низкий голос Пятки выдернул Аю из процесса, - Всё правильно говоришь. Индивидуализм в искусстве несёт вред. - Алгебрина Михайловна, я не Алиса. А что же плохого в индивидуализме? - отложив инструменты, но не отводя взгляда от рисунка, подала голос Ая. - Да без разницы мне, как тебя там зовут, - мерзко протягивая слоги, повышала децибелы Пятка, - Плохое в нём то, что оно несёт вред, что тут непонятно, пустоголовая? Это оружие вредителей. Искусство производится народом! И принадлежать должно народу! Принадлежать партии! А если ты с этим не согласна, отправишься бегать вокруг корпуса босяком! - Тогда я согласна, - тихонько кивнула девочка. По аудитории пробежала серия сдавленных детских смешков. - Дерзить удумала, падаль? Пятка замахнулась указкой, использовав всю амплитуду, что позволяли её короткие хваталки, и с шипящим выдохом яростно опустила на маленькую кисть художницы. Ая стиснула зубы от боли, на глазах собрались слёзы обиды. Кровь начала тепло обнимать тыльную сторону ладошки. Старуха наклонилась вплотную к уху девочки, так близко, что перегар от утренней бражки начал сдавливать маленькое дрожащее горло. - Вот придут враги, - зашипела Пятка, - настоящие враги. Враги народа и человечества. И ты узнаешь, каково это, когда не хватает продовольствия. О да, ты всё узнаешь. Твою милую мордашку то сразу попортят. И запасы на тебя не будут тратить. Будешь питаться помоями, только чтобы жить. А жить ты будешь для народа, о да. Тогда-то ты и принесешь всем пользу. Тебя запрут в погребе и посадят на цепь. Днём будут отрезать от тебя куски на похлёбку, а вечером запускать наших бравых солдат, чтобы они использовали твои отверстия по достойному для тебя назначению. Так ты и подохнешь в этом подвале. Но жрать и ебать тебя не перестанут. "Конечно, от твоих отверстий то и враги отплёвываться будут", - молча исходила Ая жгучими слезами по своим острым фактурным скулам. - Молчишь. То-то же, - выпрямилась обратно в загогулину Пятка, - правильно. Мелкие бездарности должны помалкивать. Только посмотри на свои каракули. Разве же это кувшин? Больше похоже на туловище крысы или другой мелкой паразитской твари. Это твоё искусство? Твой кувшин даже не дышит! В следующую секунду геометрии наброска, являющимися не чем иным, кроме как туловкой кота, что могли напоминать посуду лишь отдаленно, были атакованы харчком. - На этих выходных без еды, - сипло процедила Пятка и продолжила свое хождение по аудитории. «Партия? Нет уже давно никакой партии. Искусство, созданное народом? Какая вопиющая чушь. А кувшин мой дышит. Дышит громче и чище вас всех», - продолжала своё молчание маленькая художница.