Скажи мяу

- Хён, скажи мяу. Низкий голос Хосока звучит шутливо и нагло. Он стоит у кровати, руки по швам, лицо теряется в темноте. - Ты охренел? - хрипло отвечаю я, приподнимая тяжелую голову с подушки, - иди нахер, Хоба, полтретьего ночи, мать твою. Он странно елозит ладонью по штанам, думая, что сказать. - Тебе не спится? – интересуюсь я, сбавив тон, - таблетку дать? - Мне надо чтобы ты помяукал, - настаивает он, и меня почему-то пробирает сладкая дрожь. Я позволяю себе быструю мысль, которая пролетев сквозь мозг, ударяется пульсом в пах. Гоню её прочь – ещё не хватало. Ночь на дворе – спать надо. - Может тебе ещё отсосать? – дерзко бросаю я и отворачиваюсь, не нуждаясь в ответе. Лежу к нему спиной и кожей ощущаю его взгляд. Под ним жарко и щекотно, немного кружится голова – кровь от неё отлила. Хосок что-то невнятно бормочет, вздыхает, и уходит на свою кровать. И только тогда меня отпускает. Нет, это определённо проблема. Нельзя так хотеть кого-то. Вообще-то, если честно, это нихуя не первый раз. Он ни раз тратил свои увольнительные на меня, когда это вписывалось в его плотное – блять, ты же в армии, остынь – расписание. Обычно, мы гуляли за городом или по побережью, потом ужинали вместе. Как-то раз мы зашли в магазинчик на набережной озера Сихва. Это была небольшая сувенирная лавка со всякой симпатичной чухнёй. Там он увидел ободок с кошачьими ушками, он стоил в районе пяти тысяч вон, чёрный мех, розовый плюш, крошечные бубенчики. «О, Юнги», - сказал он, глаза его сверкали, - «тебе очень пойдёт». Он взял его и аккуратно нахлобучил мне на голову. Он определённо был мне мал – тонкие дужки сдавили череп. Но его лицо в тот момент было таким счастливым, что я не сдержал улыбки. «Это для школьниц», - фыркнул я, тряхнув головой и звякнув ушками. «Нет-нет», - не согласился Хоба, - «это для тебя, твой цвет». Или ещё. Когда мы летали в Сеул на свадьбу Ёнджина, я на пару дней, что нам предстояло провести в Корее, остановился у него. Он был горд и счастлив, заверял меня, что его пентхаус – лучшее место в городе. У Хосока, в отличие от меня, определённо есть вкус и свой стиль. Когда мне довелось остаться наедине с собой в этом бело-бежевом лабиринте роскоши и вырвиглазных картин, я лениво слонялся по коридорам и ел шоколадное мороженое из ведёрка. Когда я залип в сумеречную панораму Сеула, мне пришло сообщение от него – ссылка на видео в тикток, где обсуждались подозрения, что Хоба завёл кота – якобы, на заднем плане его лайвов было слышно мяуканье. Он подписал ссылку «они не подозревают, насколько правы, в моём доме и правда появился кот, хохо». Щёки мои тогда вспыхнули. И это не считая всех тех бесчисленных раз, когда видя смешную или милую кошку по телеку или в тиктоке, он радостно указывал пальчиком на меня. Ладно, допустим, моё тотемное животное и правда кот. Большую часть времени я ленив, сонен и вреден. Но по-моему, Хоба воспринимает это как свой личный фетиш, и я ловлю себя на мысли, что, вопреки здравому смыслу, подсознательно наслаждаюсь этим.

*

Окей, гугл, как выбросить эту мысль из головы? Весь грёбаный день, первую половину которого я мучительно просыпался, заправляясь кофе и заставляя себя немного поработать, а вторую страдал, сидя в студии, я думал о его просьбе. Когда голову забивают лишние мысли, работа идёт медленно, со скрипом, как старая телега с ржавыми колёсами – ты толкаешь, толкаешь, а к вечеру она сдвигается всего на десяток сантиметров. Я перфекционист и привык вылизывать каждую строчку, каждую ноту. Всё должно быть так, чтобы я засыпал с чувством удовлетворения, а не тревогой за то, что нихрена не получится. Но навязчивая мысль, резонирующая в пустой черепной коробке нахальным голосом Хосока, это всё, что сегодня реально. В устланной коврами студии душно. От кондиционера воздух холодный и холостой – мне отчаянно не хватает кислорода, и я постоянно зеваю. Хочется ещё американо, но все лимиты уже превышены. - Окей-окей, хорошо. Годится, - киваю я, трогая губы и агрессивно щёлкая мышкой, сохраняя файл, - нам нужен перерыв. Пока Гук за стеклом снимает наушники, Чимин присаживается на краешек моего стола и складывает руки на груди. Лицо его приобретает озабоченный вид: - Ты виделся с Хоби сегодня? – интересуется он негромко. Только между нами. - Утром виделись, а что? – не отрывая глаз от монитора, отвечаю я. - Он подавлен. Я спросил, что случилось, но он сразу маску, - Чимин растопыривает короткие пальцы и подносит к лицу, - улыбку натянул, и вроде как всё хорошо. Я думаю, он перечитал комментарии под Лолапалузой. Что-то там его здорово задело. Попробуй, поговори с ним. Может, тебе расскажет. Мягко хлопает дверь в звукозаписывающий бокс, и между нами выплывает слегка удивлённое лицо Гука. - Всё нормально, точно? - Нормально-нормально. Тебе нужно отдохнуть, и так тут целый день торчишь. Завтра разогреешься и к двенадцати приходи... Послушаем, если что, перезапишем. Гук благодарно пожимает мне руку, хватает Чимина за рукав и утаскивает с собой прочь из студии. Обернувшись, Чимин указывает на меня пальчиком, призывая заняться тем, что входит в мои обязанности хёна – улаживать конфликты, в том числе внутренние. Я мог бы спихнуть это на Арэма, если бы речь не шла о Хосоке. Друзей не бросают в беде. Уж кто-кто, а я знаю, о чём идёт речь. Знаю, каково стараться, делиться самым сокровенным, выворачиваясь наизнанку перед толпой, а в ответ получить шмат дерьма. Разумеется, положительного отклика несравнимо больше, но колкое замечание может ранить сильнее, чем кажется. Это можно сравнить с дулом автомата, торчащем из цветочного поля. Ничто не помешает ему расстрелять тебя в решето. Я давно надел бронежилет из цинизма и напускного равнодушия. Избегать лишнего стресса, игнорировать вопросы журналистов, не замечать папарацци – всё это работает. Я вздохнул с облегчением, когда понял, что всех не удовлетворить, всем не услужить, что ты всегда будешь мишенью для хейта, каким бы пиздатым ты не был. Но Хосок не такой, как я. Несомненно, Хосок – профессионал. Он всё делает как надо, зачастую он знает куда больше о том, как нужно себя вести, чем все мы вместе взятые. Порой он напоминает робота. Он живёт планами и списками, он собран, пунктуален и надёжен. Свои эмоции он воспринимает как помеху на пути к успеху, и порой становится жертвой собственного перфекционизма. Если по-простому, это типичнейший синдром отличника – что бы ты ни сделал, это всегда или плохо, или средне, ты мог лучше. Очень редко такие люди остаются полностью удовлетворены результатом. Потому что это не математика, в нашем деле нет чётких критериев – всё относительно. На мой взгляд, Хосок так хорош в танцах, что лучше него быть в принципе невозможно. Без шуток и иронии – он двигается как бог. Даже когда он ошибается, обыватель этого скорее всего даже не заметит, так грамотно он импровизирует. Он также один из лучших вокалистов, когда речь заходит в живых выступлениях. Объясняю: у Гука потрясающий голос, сильный, красивый, и управляет он им замечательно, но на живых выступлениях иногда лажает. И это нормально. А вот Хосок работает великолепно – его живой звук практически не отличим от студийного. Со стороны его выступления почти идеальны. И вот это «почти» - его долбанная головная боль. Закрыв студию на кодовый замок, иду по длинному коридору нашего американского логова. Здесь недалеко, и мне нужно быстро подобрать слова для разговора. Главный принцип – не навредить. Следует донести до него мысль, что невозможно сделать что-то идеальное, но он очень близок к этому, и ему нужно быть увереннее в себе, и всё такое… Открываю дверь. Хосок лежит в кровати, с кислым лицом листая ленту в телефоне. Заметив меня, поворачивает голову. Я хочу сказать ему всё, что приготовил, но выходит только: - Да пошли они нахуй, твари ебучие. Сасэны не заслуживают даже пердежа твоего понюхать. Повисает неловкая пауза, после чего Хоба взрывается смехом. Его так развеселила моя нелепая фраза, что в приступе хохота он даже сползает на пол. - А ты знаешь, что сказать, друг, - морщит он курносый нос, и успокаиваясь, приглаживает волосы. Я нахожу этот жест сексуальным. Гляжу на комнату, которую мы делим здесь на двоих, на свою кровать, на Хосока, и вспоминаю его ночную просьбу. Очередная приторная дрожь пробирает мои кишки, но я не подаю вида. - Я серьёзно. Тебе следует уменьшить процент чужого мнения в своей жизни и научиться себя ценить. - Ты, несомненно, прав, но… - Никаких «но», - перебиваю его я, намереваясь сказать что-то умное, что-то из курса клинической психологии, который я недавно начал осваивать, но тут в мою голову приходит безумная идея. Идея дерьмо, просто отстой, такие ещё поискать, но у меня от этой мысли вот-вот наступит эрекция. Что, если?.. Быстро оценив ситуацию и наметив себе цель, я трансформируюсь в безудержный локомотив: - Тебе нужно отвлечься и как следует расслабиться, понял? - У меня нет настроения бухать, хён, - киснет он, но я отмахиваюсь: - Никакого алкоголя, - обещаю я, а самого почти потряхивает от страха – ничего подобного я раньше не делал, - обойдёмся без него. Хоба неопределённо пожимает плечом и в его глазах мелькает то самое выражение, которое так обеспокоило Чимина – горькая подавленность. Я ощущаю горячий болезненный укол где-то в груди. Я собираюсь вернуть блеск его красивым глазам. Во что бы мне это ни стало. Сказано – сделано, и вот я уже рыщу по сувенирным магазинчикам на ближайшей многолюдной стрит, залитой лучами розоватого заката. Пахнет латте и океаном. Вечером этот город будто сходит с картинок на пинтерест, и на смену изнуряющей пыльной жаре Калифорнии приходит влажная, солоноватая прохлада, шелест высоких пальм на Сансет-Бульвар и спокойствие летнего вечера. Я ныряю в каждую дверь туристических лавок, я тороплюсь. Нахожу ушки в четвёртом по счёту, они затерялись на стенде с анимешным мерчем, среди мягких игрушек, статуэток и брелков. Они тоже звенят, но не так громко, как корейские, и это хорошо. Нам следует быть осторожными. Трясущимися руками примеряю (кассирша смотрит на меня как будто узнала) – как раз. Расплачиваюсь карточкой, закрывшись маской по самые глаза. Следующей моей целью становится…женский магазин колготок. Но я невозмутим, ведь я выбираю подарок своей девушке, которая живёт здесь, в ЛА, и я прилетел к ней издалека, и бла-бла-бла… Английский у меня плохой, но это только упрощает – меньше вопросов мне стараются задавать. Потом я долго торчу у витрины с короткой белой футболкой (мне будет до рёбер) с хитрой надписью «я люблю пляж/сучку», размышляя, не будет ли это слишком? Наверное, всё таки перебор. Возвращаюсь я с большим бумажным пакетом и дрожью в коленках. В коридоре меня ловит Чимин: - Ты поговорил с ним, хён? Он очень близко, но слава богу, один (что нынче редкость). - Вот, как раз собираюсь, - активно киваю я, стараясь протиснуться между ним и стеной, но он умудряется почти засунуть свой маленький нос в пакет: - Чего купил? - Это секрет, - фыркаю я, резко дёргая пакет на себя, - иди давай. - Ааа, Хоби-хёна решил порадовать? - Чимин делает самое милое лицо, на которое только способен (глаз почти не видно), и меня разбирает нервный смешок. - Вроде того. Иди уже… - Понял-понял… Удачи! Удовлетворённый и слегка смущённый Чимин ретируется, я шагаю дальше, и с удивлением обнаруживаю, что в штанах потяжелело. Либо ты обосрался, друг мой, - констатирует нахальный внутренний голос, - либо тебя, блять, заводит то, что тебя чуть не спалили. Даже не знаю, какой вариант хуже. В комнате пусто. Наверняка с Арэмом смотрят телек в гостиной. Идеально, его не должно быть поблизости, пока я не подготовлюсь. Прохожу в ванную комнату (хорошо, что в штатах они, как правило, индивидуальны для каждой комнаты) и долго принимаю душ. Потом тщательно чищу зубы и сушу волосы. На гладковыбритые ноги колготки в сетку налезают легко, но нужна определённая сноровка, чтобы не ткнуться пальцами в одну из ячеек. Матерюсь, неуклюже прыгая на одной ноге, но справляюсь с задачей. Подтягиваю болезненно тугую резинку к талии и поудобнее укладываю член. Бросаю взгляд в зеркало – выгляжу максимально нелепо, как какой-то додик, решивший снять хоум-видео для своей госпожи. Бледный как труп, худой и нескладный. Накидываю длинную просторную футболку, чтобы немного прикрыть срам. Осторожно надеваю ушки и приближаюсь к зеркалу. Смотрю себе в глаза, представляя его. Прищуриваюсь. - Хочешь узнать, что там у меня? Мм? – спрашиваю тихо, низким до треска голосом. Поворачиваюсь вполоборота и медленно задираю футболку, обнажая сначала бедро, а потом и член, утянутый чёрной сеткой. Член оживлённо подёргивается. Хорошо, это хорошо… Веду ладонями по бёдрам, смущённо фыркая. Неуклюже сажусь на колени, слегка разводя пятки в стороны, как японская школьница. Подношу кулаки к лицу и делаю просящий жест лапками. На кой хер я родился с таким лицом? Это какая-то злая ирония. Только для такого оно и годится. Мажу языком по кулаку и принимаюсь «умываться». Тихонько позвякивают бубенчики. Балансирую на грани комичности и чего-то такого, за что старые толстосумы готовы выкладывать огромные суммы.  - Интересно, что ещё я умею?.. – мурчу я, вживаясь в образ и облизывая губы. Я сам себе противен и интересен одновременно. Наслаждаюсь этим. - Пиздец как интересно, - отвечают позади. Сердце пропускает удар. Оцепеневший от ужаса я медленно оборачиваюсь. Хосок замер в дверном проёме. На его лице смешались шок, растерянность и интерес. Последнее, похоже, затмевает всё остальное, потому как он и не думает закрыть дверь, просто стоит и пялится на меня, вот так, в наглую. Я не уверен, дышит ли он вообще. Мой мозг уже полупустой и возбуждённый, поэтому страх быстро отступает, уступая вожделению. Беру себя в руки, насколько это возможно, и подаю голос первым: - Закрой дверь, мне холодно. Он отмирает, плавно проникает внутрь – плечо за плечом, и тихонько прикрывает дверь. Щёлкает в ловких пальцах замок. Меня пробирает дрожь. Он не отрывает от меня взгляда, тяжелеющего с каждой секундой. Уголки его губ опускаются вниз. Мы глядим друг на друга как два кота, встретившиеся во дворе под машиной. Он медленно приближается. С каждым его шагом меня сковывает всё сильнее – я с каким-то болезненным вожделением жду своей участи. Он встаёт почти вплотную, и я смотрю на него снизу-вверх. Его лицо не выражает почти ничего, будто его здесь нет, но он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как в его чёрных зрачках тяжело ворочается нечто полубезумное, греховное. Этот взгляд я знаю. Он появляется тогда, когда желание трахаться затмевает все его сдерживающие факторы, и он берёт, просто берёт то, что должно принадлежать ему. Он это умеет. Воспоминания вспышками проносятся перед глазами, будто я собрался на тот свет: он вжимает меня в столешницу кухонного островка, перед глазами – Сеул с высоты птичьего полёта, позади – яростно дышащий в шею Он; он берёт в рот прямо в коридоре у лифта, старательно пряча длинные зубы, и ресницы его дрожат, и брендовые шмотки разбросаны по полу, в голове у меня пусто и хорошо; он толкает меня на кровать и от предвкушения у меня перехватывает дыхание. - Детка?.. – осторожно спрашиваю я. Вместо ответа он трогает моё мохнатое ухо и легонько дёргает за него, так, чтобы звякнуло. Лицо его не меняется, только в глазах вспыхивает и гаснет что-то ещё более опасное. - Детка, ты меня пугаешь… - хлопаю короткими ресницами, не отдавая себе отчёта в том, что веду себя как мужская версия Лолиты. Он кладёт ладонь на мой затылок и резко прижимает к своему паху. Я упираюсь щекой в ширинку спортивных штанов, под ними – член, стремительно наливающийся мощными толчками. Прикрываю глаза и трусь о его пах, еще сильнее ускоряя процесс. Он рассеяно гладит меня по волосам. Кладу ладони на его бёдра и поджимаю пальцы на ногах, продолжая позвякивать ушками. - Юнги, - хрипло произносит он, и я вскидываю лицо. Он выглядит угрожающе. У него блядски красивое лицо – вытянутое, мужественное и в то же время изящное. Его фигурные губы размыкаются, чтобы сказать: - Ты для меня это сделал? Вместо ответа я непослушными пальцами стягиваю с него штаны на широкой резинке и чёрные боксеры, высвобождая большой красивый член с тёмной головкой. Не затягивая, набрасываюсь на него, беря в рот и принимаюсь жадно сосать. Я не очень хорош в этом, но клянусь, я каждый раз стараюсь так, будто от этого зависит моя жизнь. Бубенчики звенят при каждом движении, а двигаюсь я быстро. Он вкусный, горячий и рельефный. И пиздец какой большой. Я не раз шутил, почему он не теряет сознание, когда этот монстр встаёт в полную силу? Моя челюсть ноет, мне нечем дышать, но я продолжаю сосать, бесстыже хлюпая слюной. Он двигает бёдрами мне навстречу, и у меня чувство, что он вот-вот пробьёт дыру в моем затылке. Он берёт меня за волосы и насаживает на себя. Мне дурно и охуенно одновременно, я хочу, чтобы он трахал меня в рот, пока ебаный обед не покинет мой желудок. Мычу, и он оттягивает мою голову назад, великодушно позволяя отдышаться. - Детка, - судорожно хватаю воздух ртом, - я… Я… - Ты сводишь меня с ума, блять, - цедит он сквозь зубы, - мне заклинило башню, и я нихуя не соображаю. - Я люблю т… Он не дослушивает. Он и так всё знает. Я снова сосу, вернее даже не так – мои губы почти не касаются его ствола, и лишь горло протестующе булькает в ответ на его толчки. Меня тошнит, меня вот-вот вырвет, но я больной ублюдок, и мне это нравится. Мой собственный каменный член стоит колом, сетка больно врезается в него, он жаждет свободы, жаждет внимания, жаждет ласки. В очередной раз он снимает меня со своего кола и глядя наверх, сквозь слёзы, я замечаю, что он изменился. Его щёки порозовели, взгляд немного прояснился. - Детка, - полушёпотом спрашивает он, ласково касаясь любимыми пальцами моего мокрого от слюны подбородка. Простецкая фенечка на его изящном запястье переплетена с браслетом за десятки тысяч долларов, - ты в порядке?.. Благодарно трусь о его ладонь щекой и согласно киваю, хотя, наверное, выгляжу той ещё потрёпанной шлюхой. Просто люблю его. Просто хочу, чтобы ему было хорошо, просто хочу ощущать его тепло. - Почему ты так оделся? - Хотел порадовать тебя, - честно отвечаю я подсевшим от саднящего горла голосом, - тебе нравится? - Я хочу хорошенько выебать, киса, - честно отвечает он с диковатым выражением лица, и я не знаю, плакать мне или смеяться, - мне так жаль, Юнги, но тебе придётся вытерпеть это. - Знаешь, чего хочу я? – хочу напустить дерзости, выпускаю грубого парнишку из Тэгу, но понимаю, что его тоже размазало, - чтобы ты выебал меня так, как только ты умеешь. Делай, что захочешь. Я готов на всё, Хо. Глаза его застилает пелена, и мне становится жутко и сладко. - Ты помяукаешь для меня?.. – спрашивает он и я вижу его нижние зубы. - Заставь, - всё-таки осталась капля гонора во мне. С рыком Хосок избавляется от своей майки и мешающихся штанов с тёмными пятнами слюны, и набрасывается на меня. Мы целуемся как обезумевшие, лижемся и кусаемся, он грубо сжимает меня пальцами, но я не остаюсь в долгу. С тихим приятным треском он проводит ладонью по моему колену, затянутому в сетку, и усиливает напор. Мы стукаемся зубами, пару раз – лбами, но не замечаем этого. Я зарываюсь узловатыми пальцами в его каштановые волосы и сжимаю. Наши истекающие смазкой члены трутся друг об друга. Я целую его так, что ему не хватает кислорода, отрываясь он шумно дышит, раскрыв свой красивый рот, но когда я приближаюсь снова, послушно подаёт мне свой бледно-розовый язык. Так хорошо, что я жадничаю. Меня бесит, что он всё им показал. Раньше это было только моим – я вожу белыми руками по красивой груди, задевая твёрдые соски, трогаю мышцы пресса под тонким слоем мягкости, обвожу пупок. Теперь только ленивый не видел этого. Они все будто посходили с ума. Раньше он был им неинтересен, седьмой участник БТС, клоун с лошадиным лицом Джей-Хоуп, со своими цветочками, бесячей улыбкой, дурацкой шапкой. А теперь они потекли. Насмотрелись на его божественные бёдра, представили, как качественно он может выебать их мокрые дырки, и дружно записали его в биасы. Мне мерзко от них. Чаще всего мне похуй, но сейчас мне мерзко. Эти люди не заслуживает его улыбки, его завораживающего танца, его стараний. Пусть катятся к чёрту те, кто видит в нём только красивое тело. Хо – целая вселенная, полная гигантских звёзд и тёмной материи. Но ему важно нравиться мне. - Ты такой блядски красивый, - признаюсь я, водя пальцами по его торсу с двумя очаровательными розовыми полосками поперёк, - весь, с головы до пяток. Бесишь. - Не такой красивый как ты, куколка, - он увлекает меня в новый поцелуй. Мой язык никогда не устанет от этого поединка.  Он с лёгкостью ставит меня на четвереньки, я поправляю съехавшие ушки и прогибаюсь в пояснице. Футболка задрана наполовину. Зацелованные губы гудят, член вот-вот взорвётся от напряжения. Вижу в зеркало, как забавно Хо склоняет голову набок, оценивая мой зад. Он находит мой взгляд в отражении и обеспокоенно интересуется, знаю ли я, что он меня любит? Тихо смеюсь, и опускаю голову, чтобы он не видел, как я краснею. Шлёп! Неожиданный удар по заднице заставляет меня вздрогнуть. Это громко, пошло и приятно. Шлёп! Он бьёт наотмашь, со звонким шлепком. Вибрация от него доходит до мошонки и члена. Шлёп! Кожу сладко обжигает, и я закусываю губу. Немного опускаюсь вперёд, просяще приподнимая задницу. - Ещё сильней? – удивлённо интересуется Хо, тряся запястьем, - это будет больно. - Если хочешь, чтобы я помяукал, тебе придётся постараться, - урчу я, оборачиваясь через плечо. Он издаёт негромкий рык и удар его ладони становится увесистее. Меня сотрясает, звенят ушки, нежную кожу жжёт. - Ммм, - почти, - закусываю губу я, и Хо шлёпает ещё раз, - ах!.. Мяу. Шлёп! Я едва не падаю лицом в кафель, острая сладкая боль расходится до ляжки. - Мяу! – изумлённо вскрикиваю я, чуть сводя колени. Шлёп! Шлёп! Шлёп! - Мяууу – тихонько скулю я, прижимаясь горящей щекой к полу. - Оооо, да… - его голос удовлетворённо потрескивает. Он оценивает проделанную работу, и приподнявшись, хватается за ячейки тканевой сетки. С приятным треском рвутся колготки, и я ощущаю, как кружится от дикого возбуждения голова. Он раздирает их почти до середины бедра, хватается за резинку и рывком притягивает меня к себе. Я поднимаюсь и жмусь спиной к его груди, пока он шумно дышит мне в шею. Не могу сдержать себя – зачем – и еложу задницей об его член. Твёрдая головка проскальзывает между ляжек, он кусает меня за ухо. С трудом сдерживая громкий стон, закатываю глаза, жмусь к нему сильнее, ближе, крепче.  Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя… Поворачиваюсь и ловлю его губы. Ракурс интересный, так поцелуи ощущаются иначе. Он скользит ладошкой вниз и наконец накрывает мой изнывающий член, всё ещё стянутый обрывками сетки. Меня простреливает дрожь, я скулю ему в рот. У него ловкие, умелые пальчики, он просовывает их в дырки и гладит бархатный член, размазывая по нему обильный предъэякулят. Потом недолго копошится на столешнице тумбы и толкает меня обратно. Упираюсь ладонями в пол и шире расставляю колени. Тёплые пальцы в ледяной смазке ныряют в меня. Сразу два. Не думая о лёгкой боли, насаживаюсь на них сам, до самых острых костяшек. Он делает пальцами волну внутри, и упирается в простату. Я дрожу, задыхаясь. Больше смазки, больше пальцев, шире, шире, шире. Он растягивает меня так, что я чувствую холодный воздух изнутри, и тогда он решает, что пора. Это не сравнить с пальцами. Это всегда больно, это сладко, это головокружительно. Он во мне только наполовину, и я бы рад помочь ему, но меня потряхивает, я плохо координирую движения. Он деликатно берёт меня за бёдра и тянет на себя, толкается навстречу. Медленно, но неотвратимо. - Детка… - хриплю я, хватая ртом воздух, - ты такой большой, твою мать. Он знает, как меня расслабить – способ беспроигрышный. Он снова приподнимает меня и сжимает моё горло у основания шеи. Искрящее наслаждение расползается по телу, мышцы расслабляются, и я сам насаживаюсь на его член до конца. - Ощ, - сыто жмурится Хо, - вот так, да… Дрожу. Он отпускает мою шею, и я судорожно дышу. Осознаю, что сижу прямо на его бёдрах. Анус горит огнём, внутри тесно, будто я проглотил подводную лодку. Смотрю на свой живот и мне кажется, будто чуть левее центра, под пупком, виден бугорок. Хо нежно оплетает меня руками и прижимает к себе. Мы сидим так какое-то время, привыкая друг к другу, он даёт мне время. Как мило с его стороны, пхах. Потом я начинаю на пробу тихонько двигать бёдрами, и он шумно выдыхает мне в ухо. Извиваюсь, стараясь попасть на простату, но выходит смутно, легонько, хочу сильнее. Грубее. Не выдержав, он опрокидывает меня на пол, вжимая щекой в швы между плиткой, и принимается толкаться в мой зад. Его плавная волна мягко бьётся о мои бёдра, и мои колени расползаются ещё сильнее. Тянусь к члену, но он перехватывает мою руку и заламывает её назад. Да, детка, вот так. Он читает меня. Волны становятся выше и хлещут жестче, он увеличивает амплитуду движений и ускоряется. Вот что значит «выебать», оттрахать до потери сознания, до звёздочек в глазах. Я еложу лицом по кафелю туда-сюда, а он напирает сзади. Безостановочно звенят бубенчики. Его тяжесть и его жар, его шумное дыхание, его грубая хватка на запястье. Его бессовестный член, его яйца, хлещущие о мои. - Мя-у… - хнычу я, ощущая как слюна стекает из краешка рта, - мяу, мяу, мяу… - Ох, киса! – он несильно шлёпает меня, продолжая долбить, - я люблю тебя! Вожделение пьянит сильнее виски, всё кружится, голова лёгкая, сердце колотит бешеный бит. С каждым ритмичным толчком его член приближает меня к оргазму. И вдруг он останавливается. Я еще какое-то время по инерции еложу на его члене вперед-назад, не сразу замечая посторонний звук. Это стук. Деликатный стук в дверь. Блять! Блять, блять, блять! Дерьмо! - Хён, всё в порядке? – осторожно интересуется приглушённый голос Чимина по ту сторону двери, - мы с парнями слышали какой-то шум. Ох уж эта заботливая булочка Чимини, вечно у него душа болит за кого-нибудь, вечно он беспокоится, всё ли в порядке. Очаровательно. Но как же не вовремя! Смотрю на замершего Хосока – он растрёпанный, судорожно соображает, к кому именно обращается Чимин. Лицо у него озадаченное и напряжённое. Что-то пошло не по плану, в список ворвался лишний пункт, который может привести к головокружительному фиаско наших с ним репутаций.  Плечи его ходят вверх-вниз, но он старается дышать как можно тише. Прочищаю горло и опускаю голос до привычного: - Чимин, - бросаю я, оборачиваясь через плечо, и молюсь, чтобы не звякнули ушки, - какого хера? Ничего что я тут нужду справляю? Хоба скалит длинные зубы и с шкодливым лицом принимается тихонько двигать волшебными бёдрами. Совсем чуть-чуть, но мне хватает. - Ой, - смущённо выдаёт Чимин после паузы, - извини пожалуйста, я думал… Я думал ты ушёл с Хоби-хёном разговаривать. Хо плавно двигается, дразня мою простату, игриво зажав язык между зубами. Мне хочется его прибить. - Я не знаю, где Хосок, - на последнем слоге голос мой подрагивает, всё из-за этого засранца. С каким-то диковатым выражением лица он нежно трахает меня, и я, блять, чувствую, что накрывает. Страдальчески изгибаю брови, глядя ему в глаза, и он зеркалит меня. - Блин, хён, прости ещё раз, - бросает Чимин и отходит от двери, - пойду поищу его на кухне… Хлопает внешняя дверь комнаты. Ушёл. Хо мягко берёт мою шею в ладонь и легонько придушивает. Я закрываю глаза и тону в патоке – так сладко мне не было ещё никогда. Приторная нега наполняет пах, живот, ползёт вверх по позвоночнику и вниз по ногам. Я задушено хриплю что-то на подобие «детка» и одной тягучей струёй кончаю на пол. Это длится мучительно долго, и в конце я уже скулю, зажмурившись. - О мой бог, - хрипло констатирую я, ложась на кафель, - нас чуть не спалили… - Ну не бог, - шутит Хо, осторожно вынимая член, чтобы не причинить мне боли, - и не спалили же. Напряжённая простата моя всё равно ноет в ответ на скольжение. Падаю на пол окончательно и расслабляю затёкшие ноги. Хоба ложится на спину рядом. Яркий свет над зеркалом слепит нам глаза, пол приятно холодит кожу, пальцы свободно лежащих рук случайно соприкасаются. - Дай мне две минуты… - прошу я, осоловело хлопая ресницами. Усталость и спокойствие накрывают меня быстрее, чем я успеваю сообразить. Прикрываю веки, под ними красно. Тихо… Хо трясёт меня за плечо: - Котик уснул? - смеётся он немного смущённо. У него розовые щёки, зацелованные губы и два засоса – один на ключице, второй чуть выше. А ещё стоящий член. Чёрт, похоже, я и правда уснул. Тру глаза и снимаю осточертевший ободок с ушками. Уговариваю себя встать. - Всё в порядке, я могу справиться сам… - Нихуя, - рычу я, и с кряхтением поднимаюсь на ноги. Гордо ухожу в комнату развязной походкой. В колготках с драной жопой и синяками на коленках.  Возвращаюсь с небольшим кожаным ремешком в руке. В свете лампы поблёскивает металл. - Что это? – встревоженно спрашивает Хо, глядя на меня снизу вверх. Выражение его лица такое же, как когда он видит ненавистные американские горки. Длинная футболка прикрывает мой срам, и я стою перед ним не особенно смущаясь. - Думал, это всё? За удовольствие следует платить, - ухмыляюсь уголком губ я, и злорадно добавляю, - Хорс. Лицо его мрачнеет, он весь напрягается. Он ненавидит это прозвище почти так же, как горки или качку. Я раскрываю ладонь и показываю ему узкий кожаный кляп с двумя металлическими кольцами, стилизованный под узды. Он подымает на меня угрюмый взгляд. - Побудь хорошей лошадкой, детка. Всего один раз. Для меня. Я растягиваю кляп в руках, и после небольшой драматичной паузы он неожиданно приближает лицо и открывает рот. От неожиданности у меня чуть отвисает челюсть, я неверующе гляжу на него. Он сам располагает кожаную ленту трензеля во рту так, чтобы её концы выходили из уголков рта, и опускает голову. Я осторожно накидываю широкую резинку на его затылок и перекидываю повод через голову на спину. У меня немного дрожат руки и пульсирует член – нечасто я вижу его таким смиренным и послушным. Я ставлю его на четвереньки, как и положено лошадке. Он абсолютно голый, очень красивый, у меня натурально текут слюни. Он немного смущен, дышит рвано и быстро, его живот напряжен, член стоит колом. - Сначала немного расслабим тебя. Я раздвигаю упругие половинки его задницы и припадаю губами к горячему плотно-сжатому колечку ануса. Он напрягается сильнее, но потом разомлевает, позволяя моему мокрому языку исследовать чувствительное местечко, а затем и нырнуть на пару сантиметров внутрь. Он рефлекторно выгибает поясницу – боги, какой стан – и опускает голову. Я нахожу его блядски вкусным и продолжаю с усердием – такое бы усердие да в работу – достойным элитной шлюхи. Он охает, когда я снова грубо врываюсь внутрь, и принимаюсь бессовестно трахать его языком. Уздечка под языком ноет от натяга, слюни текут по подбородку и по его яйцам, мой член набухает толчками. Он стонет, не говоря ни слова – наверняка ему неудобно с этой штукой во рту. Интересно, слюнки уже закапали на пол или ещё нет?.. Всаживаю в него два пальца неожиданно. Мои пальцы куда толще его, особенно костяшки, и он почти вскрикивает от неожиданности. Легонько тяну за поводья, и он с жалобным стоном насаживается на всю длину. - Good horse, - с низким потрескиванием хвалю я, в нетерпении помогая своему члену обрести боевую готовность как можно скорее. А потом насаживаю его на себя. Трахая, тяну повод на себя, заставляя его запрокинуть голову и скулить. Он кончает почти сразу – его хватает буквально на десяток толчков. Бурно, обильно, густо. С тягучим, немного удивлённым стоном. Он забрызгивает пол под собой белёсой спермой и сразу же раздражённо срывает с себя узды. Швыряет их в угол, и глубоко дышит, не поднимая лица. - Никогда так больше не делай, - грубым голосом произносит он, и эта просьба не терпит возражений. Это была услуга, единоразовая акция, он сделал это ради меня, и я ощущаю вину, - никаких больше лошадок, никаких узд. Ненавижу это. - Договорились, - смиренно соглашаюсь я, робко моргая. Мы оба молчим, ворочая в голове произошедшее. Потом он расслабленно выдыхает, руки его ослабевают. Едва не падая, он неуклюже поворачивается ко мне, и отчаянно целует. В мгновение он забывает обо всём, откидывает ненужное и возвращается открытым, истерзанным. Я отвечаю ему, хватаю, прижимая его к себе, горячего, дрожащего, родного. Я обожаю его. - Ты охуел, - охрипшим голосом жалуется он, держа меня за шею и талию, и продолжает целовать всё моё лицо, - ты охуел, Юнги? Так не бывает. Я что, умер? - Ещё нет, но ночь только началась, - улыбаюсь я, и он натурально плачет. Плечи его дрожат, и не ясно, рыдает он беззвучно, или смеётся. Потом он поднимает лицо, и я понимаю, что всё-таки второе. Мы крепко, до боли, обнимаем друг друга, будто нас вот-вот разорвут и навсегда запретят видеться. Потом Хоба находит в себе силы добраться до душа и смыть с себя следы нашего преступления. Я жду своей очереди, избавляясь от обрывков колготок и отмывая пол. - Так что тебя расстроило, расскажи? – перекрикивая шум воды, спрашиваю я. - Да херня какая-то, - честно признаётся он и прыскает от смеха. Защитный механизм или правда? - Ты лучший, ты знал? – киваю головой я, нежно глядя на колышущуюся душевую занавеску, - я не хочу жить без тебя. - Котик хочет переехать ко мне? – удивлённо вытягивает лицо он, выглядывая из-за занавески. Большим и указательным пальцами он осторожно трогает красные следы в уголках красивых губ. - А если? – давлю лыбу я. - Охуеть, - искренне отвечает он, - это точно ты? Слышь ты, кто бы ты ни был, верни мне моего Мин Юнги! Смеюсь. Позже, лёжа на одной кровати и переплетая пальцы, мы болтаем обо всём на свете. Меня клонит ко сну, но я не хочу обрывать этот момент, потому что он самый лучший. На душе так спокойно, как не бывает никогда, мне не хочется от отпускать, не хочется, чтобы он затыкался. Любуюсь его профилем в полутьме и наслаждаюсь его голосом и дурацким смехом. Он пахнет мокрыми волосами, мятной зубной пастой и сосновым гелем для душа. Он нежится в моих объятиях и смущенно прячет лицо, когда я делаю ему неловкие комплименты. Я полон любви, хотя лицо моё наверняка выглядит негодным. Но он знает. Он всё знает.