Только ты и я. Только правда.

Тишина студии была уютной. Не гнетущей — скорее, домашней. Как будто стены впитывали каждую ноту, каждый вдох, каждый смех, оставляя после себя тепло. Феликс сидел, поджав ноги на диване в углу, в растянутом худи с эмблемой группы. Его светлая кожа в приглушённом свете казалась почти прозрачной, а каштаново-золотые волосы рассыпались по плечам, будто солнечные лучи пробились внутрь. В руке — телефон. На экране — фанатское видео. Он включил звук. Тихо. Почти шёпотом. Монтаж: их моменты. Сцены, где он прижимается к Чану на заднем плане. Где Чан поправляет ему капюшон. Где Феликс смеётся, не отрывая взгляда. Где Чан смотрит на него так, будто во вселенной нет ничего важнее. “They look like soulmates.” — всплывающий комментарий на видео. “They’re made for each other.” “Why does Chan only smile like that around Lix?” Он закусил губу. — Гляди, — пробормотал он, не поднимая головы. — Это снова мы. Чан, сидевший за компьютером с наушниками, повернул голову. Его лицо подсвечивал монитор, создавая контраст: тени под глазами, усталость, но и мягкость в уголках губ, когда он увидел экран телефона в руках Феликса. — Ах… — он подошёл ближе, присел рядом, положив подбородок ему на плечо, глядя в экран. — Фанаты, как всегда, видят больше, чем мы хотим показать. Феликс молчал. Он чувствовал вес Чана, его дыхание у ключицы, как будто всё тело откликалось на это приближение. Видео шло, сменяя кадры: объятия, взгляды, смех, руки, соскальзывающие друг к другу на диване. Он почувствовал, как пальцы Чана касаются его ладони. Нежно, почти несмело. На экране — они, в какой-то старой записи, лежат на полу студии, уставшие, но счастливые. Чан гладит его по голове. Чан выдохнул. Тепло, прямо у шеи. И тогда — он произнёс: — А что если мы будем действительно вместе? Феликс застыл. Он не ожидал. Ни сейчас, ни здесь. Это должно было быть шуткой, лёгким teasing’ом, как раньше. Но в голосе Чана не было ни капли иронии. Только искренность. Феликс не ответил. Он резко встал, будто обжёгся. Телефон выпал из рук, видео замерло на кадре: Чан держит его лицо ладонями и что-то шепчет на ухо. — Я… мне нужно… — прошептал Феликс. Его голос дрогнул. — Прости. Я не готов. И ушёл. Не сбежал — именно ушёл. Тихо, быстро, почти по-детски, оставляя за собой только лёгкий запах духов и тяжесть молчания. Следующие два дня прошли как в тумане. Феликс не отвечал. Ни на сообщения, ни на звонки. Он читал, но не писал. Он думал. Очень много думал. Что это значит? Почему Чан сказал это именно тогда? Почему это заставило его сердце биться как бешеное? Он вспоминал. Как Чан смотрел на него в Японии, когда он простудился. Как гладил его спину, когда тот тихо плакал от переутомления. Как держал за руку под одеялом во время перелёта. Как засыпал с его дыханием в волосах. Это не было просто дружбой. Это… никогда не было просто дружбой. Он просто не знал, что это. На третью ночь Феликс пришёл. Тихо, без предупреждения. В студию. Было уже поздно, почти три часа. За окном — тьма и неон, а внутри — только тусклый свет и силуэт Чана, сидящего у пульта, не двигаясь. — Я думал, ты не придёшь, — сказал он, не оборачиваясь. Феликс подошёл ближе. Его сердце билось, как барабан в треке. — Я не знал, что ответить. Я… испугался. Чан повернулся. Его глаза были тёплыми, но уставшими. Глубокими, как океан перед бурей. — А теперь? Феликс молчал. Потом сел рядом. Смотрел в пол. Его голос был тихим, почти шепотом: — Я чувствовал что-то. Давно. Просто не знал, что это. Я не знал, как назвать. Он поднял глаза. — Но ты для меня… ты всегда был чем-то особенным. Я просто… я боялся испортить. Чан не ответил. Он просто протянул руку, медленно, касаясь пальцев. Потом ладони. Потом щеки. Он держал его лицо так же, как в том видео. Медленно притянул ближе. И прошептал: — Ты ничего не испортил. Ты — мой ответ. Поцелуй был не взрывом. Не фейерверком. Он был тихим, тёплым, как туманный рассвет. Губы — осторожные, мягкие. Руки — нежные, будто боялись сломать. Феликс растаял под его касанием. Его тело прижалось ближе, как будто искало опору, как будто ждало этого всегда. Он дрожал — не от страха, от того, как правильно это казалось. И ночь — впервые за долгое время — была наполнена не музыкой, не светом софитов, не фанатским визгом. А дыханием, прикосновениями, теплом. Истиной.