Нарви и Вали и их фетиши

Воздух в спальне был густым, как невысказанная мольба. Вали стоял на коленях у края массивной кровати, его пальцы впивались в бархатное покрывало. Он не смотрел в глаза Нарви, сидевшему в кресле напротив. Его взгляд был прикован к полу, но всё его тело — каждый мускул, каждый нерв — вибрировало от немого, отчаянного желания. — Нарви, — его голос сорвался, хриплый от долгого молчания. — Мне... нужно просить. Нарви не ответил. Он выждал, заставляя тишину давить сильнее. — Я прошу... — Вали сглотнул, подбирая слова, которые были бы достойны такой просьбы, которые оправдали бы её масштаб. — Я прошу пустить меня по кругу. Он рискнул поднять глаза. Взгляд Нарви был спокойным, аналитическим, без тени удивления. — Поясни, — мягко приказал он. — Хочу... чтобы меня использовали. Чтобы меня трахали, — слова жгли ему губы, но он не отводил взгляда. — Чтобы меня заполнили тобой. До краёв. Чтобы во мне не осталось ничего, кроме тебя. Твоей... силы. Он замолчал, собираясь с духом для самой сложной части. — И... не дай мне кончить. Пожалуйста. Я хочу быть просто... сосудом. Только сосудом. Без награды. Без разрядки. Я хочу, чтобы это было только о тебе. Только о твоём удовольствии. Нарви медленно поднялся с кресла. Его тень накрыла Вали. Он подошёл и взял его за подбородок, заставив запрокинуть голову. — Ты просишь о многом, — произнёс он тихо. — Ты просишь стать вещью в самом буквальном смысле. Пустой формой для моего наполнения. — Да, — выдохнул Вали, и в этом слове была вся его преданность. — Пожалуйста. Нарви отпустил его и отступил на шаг. На его лице появилось то самое выражение — холодного, сосредоточенного интереса творца. — Хорошо, — сказал он. — Но не я один. Он поднял руку. Воздух в комнате загустел, зарядился статикой и запахом озона. Тени в углах зашевелились, сгустились. И из них, будто выходя из самого мрака, стали появляться фигуры. Один. Другой. Третий. Четвёртый. Они были абсолютно идентичны Нарви — тот же рост, те же черты, тот же холодный, оценивающий взгляд. Но в их глазах не было личности, только чистая, сконцентрированная воля и намерение. Магические клоны. Совершенные инструменты. Вали замер, его глаза расширились от благоговейного ужаса. Он видел не множество мужчин. Он видел множественность своего хозяина. Абсолютное воплощение его власти. — Ложись, — скомандовал хор голосов — один из уст Нарви, и эхом из уст клонов. Вали повиновался. Он растянулся на спине посреди кровати, его тело предложение, мольба, молитва. И они приступили к работе. Без слов, без лишних движений. Их действия были синхронными, механически точными, как движение шестерёнок в едином механизме. Один приподнял его бёдра, другой нанёс на его кожу прохладное, скользкое масло с запахом миндаля и металла. Прикосновения были безликими, эффективными. Ни ласки, ни жестокости — только подготовка объекта к использованию. Первый клон вошёл в него без предупреждения. Глубоко, до конца, заполняя его одним резким, безжалостным движением. Вали вскрикнул, впиваясь пальцами в простыни. Прежде чем он мог привыкнуть к этому ощущению, второй клон подошёл к его лицу, грубо направляя его голову. Вали открыл рот, принимая его, чувствуя, как его горло насилуют тем же ритмом, что и нижнюю часть тела. Затем третий. И четвёртый. Они нашли свои места, используя его конечности, его промежности, превращая его тело в перекрёсток собственных желаний. Это не было сексом. Это был процесс. Конвейер наслаждения, где Вали был одновременно и станком, и сырьём. Он был полон. До краёв. До предела. Каждое движение внутри него было движением Нарви — его воли, его магии, его сущности. Он чувствовал, как его растягивают, заполняют, используют со всех сторон. Слезы текли по его вискам, но он не просил пощады. Он молился лишь об одном — чтобы выдержать, чтобы быть достойным этого всепоглощающего присвоения. Настоящий Нарви стоял в ногах кровати, наблюдая. Его руки были скрещены на груди. Он был дирижёром этого ада-рая, архитектором этой сцены абсолютного подчинения. Он видел, как тело Вали выгибается в немом крике, как его мускулы судорожно сжимаются вокруг вторжений, как по его коже проходит дрожь невыносимого, сдерживаемого возбуждения. — Не смей, — произнёс Нарви, и его голос, тихий, но чёткий, прорезал воздух, полный стонов и шума тел. Вали зажмурился, стиснул зубы. Он был на грани, его всё тело рвалось к разрядке, но приказ висел в воздухе железным обручем. Он скулил, задыхаясь, пытаясь отдышаться, отвлечься, но его со всех сторон продолжали методично, неумолимо трахать, наполняя жаром и влагой. Клоны не кончали в привычном смысле. Они просто... изливали в него своё семя, холодное и густое, как сама магия, когда Нарви давал едва заметный кивок. Один за другим. Вали чувствовал, как его заполняют снова и снова, как жидкость переполняет его, вытекает, смешивается с потом и маслом, а они продолжают, не останавливаясь, вливая в него новую порцию. Он стал сосудом, переполненным сущностью своего хозяина. Это длилось вечность. Время потеряло смысл. Существовало только это — давление, боль, невыносимое наслаждение, запрет и бесконечное, всепоглощающее наполнение. Наконец, Нарви поднял руку. Все движения разом прекратились. Клоны отстранились синхронно, оставив Вали лежать в луже спермы и собственного унижения. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, его тело было разбитым, использованным, переполненным до тошноты. Он был пуст и полон одновременно. Пуст — собой. Полон — Нарви. Клоны растворились в тенях так же бесшумно, как и появились. Нарви подошёл к кровати. Он сел на край и положил ладонь на вздымающийся живот Вали, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. — Сосуд, — констатировал он, и в его голосе звучало глубокое удовлетворение. — Ты вылился через край. И всё же не сломался. Вали не мог говорить. Он мог только смотреть на него мокрыми от слёз глазами, в которых не осталось ничего, кроме чистого, безоговорочного поклонения. — Ты получил, что просил, — сказал Нарви, вставая. — Теперь лежи. Не двигайся. Пусть это в тебя впитается. Каждая капля. Он повернулся, чтобы уйти, бросив последний взгляд на своё творение — разбитое, переполненное, абсолютно принадлежащее ему тело на простынях. — И помни, — добавил он уже из дверного проёма, — ты не кончил. И не кончишь, пока я не скажу. Эта разрядка... она не для такого, как ты. Дверь закрылась. Вали остался один, плавая в липких последствиях своей самой сокровенной молитвы, сжимая в кулаке простыни и сдерживая рыдания, которые рвались наруху. Он был опустошён. Он был совершенен. И он по-прежнему горел, потому что приказа на завершение так и не последовало. Его испытание продолжалось. И в этом была самая сладкая, самая мучительная милость.