вернись на землю, пылающее солнце

ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ №45 — Учитель, мне, мне так жаль… Золотом испачканный клинок глухо падает на землю, и Фаенон бросается к Трибби, прижимая её к себе — из раны в груди струится золотая кровь, открывающая ей путь к спасению. — Фаенончик…всё в порядке, — золото блестит в уголке губ, и руки её подрагивают. — Потери — неотъемлемые спутники для Преследующих Пламя. И с этой потерей ты принесёшь Амфореусу новый рассвет.

(рассвет — это милосердный выдох бога, что никогда и пальцем не касался вечной клетки).

Руками убийцы — теми, что унесут ещё сотни, тысячи, миллионы жизней — Фаенон накрывает её ладонь своей. — Обязательно. Ради тебя и ради всех, кого мы потеряли. Я никогда не остановлюсь, учитель. — Давным-давно мама рассказала нам одну историю — о море цветов на краю западного ветра, — её дыхание затихает вместе с её голосом. — Она говорила, что это самое прекрасное место на всей земле, озарённое самым мягким светом и наполненное самыми тёплыми воспоминаниями. Там будут все, кого мы любили, и всё, что мы любили. Трибби заходится в кашле, и его глаза широко распахиваются, не в силах выдержать весь ужас совершенного. — Учитель, не тратьте свои силы- — Всё хорошо, Фаенончик! — она тихо и мягко хихикает, опуская веки. — Хе-хе. Ты всегда был таким добрым. Дай своему сердцу немного отдохнуть, если тебе станет совсем тяжело! Ты всегда жил ради других.

(но ты не можешь даровать своему сердцу отдых,

если у тебя нет сердца.

если ты утопил его в пылающем пламени.

осталась лишь грудная клетка, раскалывающаяся по швам -

грудная, трещащая клетка для божественности).

— Мы надеемся, что увидим их всех снова, — Трибби берет дыхание, — Трианна всегда говорила, что приготовит для нас большой сюрприз, так что… мы с нетерпением ждём встречи. Мы будем ждать и тебя на краю западного ветра, когда ты принесёшь на Амфореус эру воскресающей земли. Ты сможешь, мы в этом уверены, ведь ты по-настоящему хороший человек. Лучший из героев.

(если бы эоны действительно бросили свой взор

на эту трагикомедию мигающих, сбивчивых строчек текстового кода —

они, наверное, рассмеялись бы. Именно на этом моменте).

[…] ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ №9▉ 9999[…]▉▉▉▉ Разросшиеся гнилые цветы обвивают конечности Кастории, закручиваются вокруг шеи, стремясь пустить корни из собственных лепестков, смерть из жизни — прямиком в её кожу. Они пробиваются сквозь трещины в стенах, и зловонный аромат заключает её в свой капкан, и мертвые лепестки щекочут ей спину. — Господин Фаенон, почему, — она едва выговаривает слова; её коса, надломленная, лежит подле её ног, и золотая кровь струится по рвано изрезанным рукам. — Почему вы это делаете? Должно же быть более мирное решение. Бабочки, упоенные безумием, опьяненные нектаром смерти и гниения, роятся над её ранами, кружат над лужами крови, впитавшейся в фиолетовые поля, и их крылышки судорожно подрагивают. — «Мирного решения» не существует, — его клинок зависает в миллиметрах от её груди, и пока он возвышается над её телом, сам он остаётся неприкосновенным для обезумевшего цветения смерти. — Только так Амфореус может быть спасён. Только так мы сможем увидеть настоящий рассвет. — Чёрное течение поглотит всё. Госпожа Аглая, профессор Анакса, господин Мидей… Они все мертвы. Но смерть не должна быть такой — она не должна быть — не должна быть бесконечной цепочкой убийств!

(«жизнь без смерти не является жизнью.

если это правда,

то кем же являюсь я?

чем же является это тело?»

…ты задавался этим вопросом уже давно, а значит

теперь тебе уже известен ответ).

Клинок опускается ещё ближе к плоти. Его тело сгорает в агонии, а внутренности сплавляются и пожирают сами себя же в отчаянной попытке сохранить хотя бы что-то, пока кожа, скрывающая их, надрывается и крошится. — Мы даже не люди, Кастория. Нам не дарована ни настоящая смерть, ни настоящая жизнь. — Тогда чем мы были? Что всё это значило? Смех, который мы с тобой делили, слова, что звучали между нами?.. — она вдыхает, и её плечи содрогаются от боли. Бабочки обмакивают свои усики в её кровь, и из истерзанного тела прорастают умирающие цветы. — …Скажи, хотя бы в одном из циклов, получилось ли у меня — получилось ли у меня стать нормальной?

(эта земля — не более, чем песочница для беспощадного чудовища.

ты, вы, вы все — вы можете лишь проливать собственную кровь, сгорать в собственной ненависти и умирать

снова, и снова

и снова

и снова

и снова —)

— Мне жаль, Кастория, — он пронзает её грудь под шелест бешеного трепетания крыльев. — Стать нормальным — не то, что доступно для кого-либо из нас. […] ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ №2▉ 71828▉▉▉ Герой? Как безрассудно. — …вот кем ты себя считаешь? — несмотря на то, что лезвие прошло насквозь через его плечо, Анакса все так же презрительно фыркает. — Как я и думал. Лишь жалкая пародия на Спасителя — тварь в маске, что носит твоё лицо. Когда он выдёргивает клинок, золотая кровь начинает быстро-быстро хлестать из раны. Фаенон смотрит на своего бывшего учителя сверху вниз — как затмение смотрит на земли Амфореуса, как тюремщик смотрит на оковы, в которые заключены последние остатки Разума.

(в этом неизменном взгляде твоих очей его тело уже лишилось очертаний и формы,

исчезло, как и те титулы, которыми ты его когда-то называл.

твой язык тебе уже не нужен).

Тело Анаксы распластано на ступенях, что ведут к Престолу Просвещения — почти что жертва, вознесенная на алтарь для Керкес. Фаенон тихо бросает, не глядя: — А сам ты — не ходячий ли труп в оболочке живого человека? — Как и ты. Как и каждый в Амфореусе, неважно, живой или мертвый. Но ты… — взгляд учёного скользит к его шее, к рукам, к рваным клочкам тканей, повисших на мышцах. — Даже кости твои, должно быть, давно уже истлели. Или, если быть точным, расплавились? Ты уже даже не тело — ты просто сосуд для… — Трёх миллионов двухсот шестидесяти одной тысячи девятисот тридцати пяти ядер Пламени, — выдыхает Фаенон, и его дыхание раздувает огонь, что живёт в туннелях артерий и завитках кишок. Ядро титана Разума — последнее, что необходимо для этого цикла. — Ты спутал разрушение со спасением. Скажи, за что ты продал свою человечность? — спрашивает у него Анакса, вновь сталкиваясь с ним взглядом. — Твоя оболочка давно её лишилась. Но что насчёт таких понятий, как воля, пространство, время? Тебе они ещё знакомы?

(нет.

ты знаешь, время…

в Амфореусе о нём и так мало что можно сказать.

утро — это вечность, подвешенная в ослепительно тусклых, голубых небесах

ночь — это чёрное течение, разрывающее вуаль рассвета

а рассвет — это то, что бугрится и шипит под твоей кожей, взрывается, расплескиваясь по всему Амфореусу, пока ты сгораешь дотла).

— Нет. Я… я всё ещё помню. В глазах Анаксагора нет ни презрения, ни высокомерия. — Весьма печально. Значит, всё твое существование заключается единственным образом в одиночестве. Возможно, только такая участь и сможет заставить ту женщину проронить несколько слезинок. — Если подобное существование — цена для того, чтобы Амфореус увидел рассвет — да будет так. — Полное безумие, — в его интонациях нечто, неуловимо далёкое от привычного тона — пробуждается ли отблеск давно сгоревшей памяти Спасителя? — По крайней мере, мои усилия не были напрасными. Всё же, сколь бесполезное пророчество… Жаль, что я не успел её увидеть.

(в другом цикле он успел.

ты видел их:

двое, переплетённые золотой нитью и лозой, их тень —

единый силуэт, чья суть — слияние человечности

и гниющей божественности).

Клинком он протыкает его грудь. В голове эхом звучит знакомый голос. Потери — неотъемлемые спутники для Преследующих Пламя. […] ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ №1▉ 618033▉▉ Золото растекается под телом Аглаи, сочится из её живота, боков, тонкой струйкой сползает из уголков рта. Морская, болезненная зелень её глаз тает, перерождаясь в умирающий жёлтый, и смешение цвета с пустотой слепоты медленно дотрагивается до его лица. — Ты, должно быть… ужасно устал, — её рука вяло обмякла рядом с корпусом, нити, некогда туго обвивавшие пальцы, разорваны и отброшены в сторону. — Даже с ускользающей от моего взора картиной… я всё ещё чувствую это. Усталость? Быть может. Если она существует, если она пульсирует, если она бьет тревожным колокольным звоном по перепонкам — он её не ощущает. В своём теле он не ощущает ничего, кроме хранимых там ядер Пламени. — Даже если так… Я не могу остановиться. Некоторое время она хранит молчание. — Ты стал куда более великим героем, чем я могла себе представить, — наконец произносит она. — А значит — куда более одиноким. — Он часто говорил то же самое, — их мысли сплетаются в нечто единое, будто повязанные по-настоящему ожившей золотой нитью. — Вот как, — Аглая слегка отворачивается, склоняя голову к плечу. — Интересно, как чувствует себя этот богохульник. Смеётся над моими тщетными попытками? Обугленные лепестки опускаются на лужицы её крови, смешиваются между собой и слепляются, будто хрупкие обломки сердца, отчаянно пытающиеся собраться воедино. В уголке её глаз блестит слеза — в неё отражается вытекший из радужек тусклый зеленый.

(ты так полон — и так пуст.

в тебе нет ничего, и одновременно в тебе есть всё.

в тебе всепожирающее пламя, желание выжечь небо, переписать тот код, что бежит по твоим венам:

если в этом огне сгорит уродливая плоть — да будет так).

— Он уже мёртв. Её губы приоткрываются только для того, чтобы вновь сомкнуться. — Понимаю, — отвечает она и прикрывает веки. — Надеюсь, сделанное мною дало остальным шанс на…спокойную жизнь. Лезвие разрезает её шею. Пусть они оба дотащат свои пустые, иссохшие тела в новое завтра. […] ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ № 2▉ 414213▉▉▉ — Т-ты и впрямь нечто! — сплевывает Цифер, отброшенная на пол; её грудь почти до костей рассечена, её дыхание сбивчиво, но взгляд продолжает пылать гневом. — Ну а что… что я должна была ожидать от того, кто без колебаний стёр мой родной край с лица земли? — У меня не было иного выбора, — меч, поднятый с земли, ложится ему в руку, и он делает шаг навстречу. Её пальцы вцепились в медальон на шее, её тело дрожит от бесплодных попыток отползти прочь. — Не было выбора? Ха-ха, как бы не так! Тебе просто понравилось всех убивать, да? Что же ты за чудовище? И ты ещё пытаешься строить из себя великого Спасителя! — Иного выхода не существовало. — Продолжай жить в своём сказочном мирке. Ты, наверное, правда думаешь, что мы — люди, полубоги — для тебя всего лишь жалкие муравьи, ползающие под ногами?

(…ты уже давно стер из них всю человечность.

теперь они — кусочки пазлов, как те, что ты так любил собирать в детстве: острые грани, блестящие от твоей крови, после того, как ты вогнал их себе в грудь, вскрывая артерии;

все, что тебе осталось — лишь жадное пламя, что жаждет быть накормленным).

Он ничего не отвечает — лишь немо приближается, продолжая сжимать рукоять меча в плотно сомкнутых пальцах. Цифер сползает на землю, сворачиваясь так, что напоминает эмбриона, которого насилу вытащили из утробы. Её хвост утих, мягко обернувшись вокруг бедер, слёзы стекают и удобряют окропленную землю, и в нос бьёт запах железа. — Если…если бы я знала, что всё закончится так быстро, — она поднимает взгляд ввысь, на поддельное и навеки утраченное рассветное небо, на ложь, что рассыпается на части, исчезая, как и последние отзвуки её дыхания. — Может, мне стоило вернуться назад.

(где та родина, где родились твои мечты

где родились твои бесплодные надежды?

где в золотых полях колосится пшеница?

где исчезло твое прошлое?

где исчез — ты?..)

— Прости, Аглая, — шепчет полубогиня. — Я правда скучаю…по запаху твоей мастерской. Он вспарывает ей грудь, отсекая корни, откуда проросла их беззаботная юность, и небо над головой трескается на части. […] ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ № 1▉ 414213▉▉ Руки Гиацины — в ожогах в тех местах, до которых дотянулось жадно кипящее золото, и правая её ладонь до самого плеча подрагивает, сжимая запястье левой. — Фаенон, — пусть и слабо, но она всё ещё улыбается. — Нам не обязательно это делать. Мы ещё можем всё исправить. — Это единственный путь, — разум и тело говорят за него, а он сам — лишь призрак собственной души, наблюдающий со стороны за тем, как раскаленная кровь становится его новой кожей. — Я… Я и все остальные — мы можем тебе помочь, — пошатываясь, она делает некрепкий шаг навстречу. — Я целитель. Это моё призвание. — Нечего лечить, — глухо отвечает от. — Код не поддаётся исцелению, Гиацинтия. Нас вновь и вновь переписывают. Мы бестелесны и бесплотны. Мы не существуем. Она пошатывается в последний раз и обрушивается на землю, обнажая обожжённые ноги. Её тело сотрясает дрожь, но ей удаётся поднять голову, и её глаза медленно фокусируются на его лице. — Я знаю. Знаю, что тебе больно, я… я могу… Она замолкает, и её взгляд мечется с его лица и на землю, и в радужках сияют страх и боль напополам.

(что есть природа спасителя?

ваши детские «я» могли вообразить лишь будущее, полное славы и надежд).

Он ощущает, как плоть обвивает его кости, что лоза, но всё же: кожа, кости, внутренности — лишь строчки кода. Этот мир, его небо, его почва — строчки кода. «человечность». «божественность». Это слова, им чуждые по своей природе. Они не в силах их познать. — Нечего лечить, — повторяет он, прижимая лезвие к тонкой коже её горла. Она затуманенными глазами смотрит на него в последний раз, и её голос трескается. — …С Икой всё в порядке? Он не может ответить ничего, кроме того, что давно уже записано в его памяти, выскоблено безразличной рукой бесконечных циклов. — Я убил её. Клинок рассекает ей горло, а огонь внутри него требует ещё, пожирая его плоть и душу изнутри. […] ВЕЧНЫЙ ЦИКЛ № 17610000▉▉ Мидей прижат к земле — одной рукой он удерживает его за плечо, а другой подводит клинок к его горлу. Где-то в огне пылающее, слабо бьющееся сердце обезумевши кричит при виде того, как с наследника Никадора стекает кровь, прорисовывая на теле глубокие порезы. Его руки — руки убийцы. Его тело — облито золотом златиусов, что впитывается в кожу. Его ладони всегда — в крови Мидея, потому что он всегда — приходит убить его. Без исключений.

(даже ты всё ещё способен ухватиться за светлую память,

память о том, как сердце билось в теле без огня и божественности.

в тебе тогда было что-то…

узнаваемое).

— Медлишь с убийством, Спаситель? — сквозь боль Мидей усмехается, отталкивая клинок наручами. — Слабак. Может быть, если так можно назвать то, что колышется в его сознании. Там, в глубинах разума что-то, что-то, чему он не может подобрать правильного имени, выглядывает из трещин восприятия, лихорадочное, голодное существо, это — Мидей отбрасывает его назад, — это — он блокирует удар, — это желание, безусловно, это слабое, пульсирующее чувство, что сворачивается внутри — жажда. И мимолётно он представляет, как сопернику удаётся вырвать его сердце — обугленное, кровавое, — вырвать сердце и всё, что от него осталось. Пустынные руины, наполненные первобытным гневом, сливающиеся в неразделимое целое, что ноют и болят — потому что должны ныть и болеть — спутанные строчки кода. Пламя обнимает его, переплетается с его плотью и разрывает её на части, и если он может сжать всю боль в своей ладони, хоть как-либо, где-либо её почувствовать, то, быть может, он сможет понять, что означает слово «милосердие». — Давай. Сделай мне больно, — выдыхает Фаенон, — прорежь на мне рану, где угодно, просто — сделай это. Мидай замирает, и удивление расписывается у него на лице. — Что ты несёшь? — Мне надо почувствовать хотя бы что-то, кроме ядер Пламени, что хранятся в моём теле. Он опускает клинок, и между ними воцаряется молчание — молнией Мидей бросается вперёд, и острые концы его наручей вонзаются в плечо, и кровь стекает вниз, скатываясь на пол, и огонь пожирает кожу, а потом, как каннибал, пожирает самого себя, но его пламя уступает холоду металла. Сердце учащает свой ритм — он почти чувствует, как оно бьётся. Разрозненные мысли проносятся в голове. Раздор. Бедствие. Ненависть. Любовь. Рассвет — Он разворачивается, толкает противника на землю так, чтобы было видно спину — и ему больше не нужно размышлять для того, чтобы вспомнить, где находится десятый грудной позвонок. — Спасибо, — клинок прижимается к коже. — Подло, — и голос Мидея звучит приглушённо и даже мягко. — Ты и правда трус. — Нет. Лезвие пронзает нужное место. Золотая кровь пачкает металл, и он следит глазами за тем, как медленно она стекает по клинку. — Спасибо тебе, Мидеймос.

(фрагмент пазла.

угасающая память.

то, что наконец удовлетворит твои ненасытные желания.

что есть жизнь в твоих глазах?

ты ещё можешь это осознать?)