Человек

ЧАСТЬ 1. ПРОБУЖДЕНИЕ

«Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кем преклониться.» Ф.М. Достоевский «Братья Карамазовы»

  Он полностью смог открыть глаза, лишь когда резкий порыв ветра омыл его лицо противно тёплым смрадом дерьма и гниющих туш, в его мутном от бесконечного сна сознании закипало животное немой ярости, когда в нос вдарил новый кислый запах пота и газа, когда грубая рука, сорвавшая его с затвердевшего в камне неба, уткнула его лицом в грязную лужу, на чьей поверхности отходы различного происхождения сливались и расплывались в золотистых узорах. Ему в сладкой, тонкой как вуаль, предшествующей пробуждению дреме виделись знакомые лица, озарённые настоящим солнцем, оглаживаемые настоящим ветром. Они смеялись, тянули его за руки, указывали куда-то далеко, в такие дали, которые незримы человеческому глазу. Свобода – да, в предбодрственной грёзе ему виделась свобода. А перед глазами звёзды, бесчисленное их количество, которые усыпляли его, затягивали в омут покоя и мечт. Проснулся он в пустоте. Абсолютной и мёртвой, в которой сознание не могло объять душевные бури в очерченные, угловатые слова. Он омыл лицо слезами, а руки – кровью. Первой его грохочущей раскатом грома мыслью стало то, как удивительно просто, и одновременно с тем, как сложно устроен человек. Он может пережить самые яростные муки, истлевать в бесконечной боли, страстно желать, страдать, выворачивать себя наизнанку, но стоит отсечь голову от тела – и всё тухнет. То, в чём беспрестанно кипела жизнь, становится пустотой. Как может что-то настолько сложное как жизнь прерывается столь легко? И как могут быть глаза столь насыщенного небесного цвета? Да, глаза. Эти паршивые, палящие глаза, сжигавшие его прямым бесстрашным взглядом. Не боится – его – кровожадного, смертоносного преступника – не боится. Он не мог понять. Он не видел в небесных глазах ни одного известного чувства. Он не мог ничего разглядеть за обтекающей его глаза пеленой. Он слышал стук своего сердца в ушах, он чувствовал, как пульсировали вены, как раздувалась грудная клетка, как горели адским пламенем скулы, по которым узкими дорожками стекали капли дождя и слёз. В голове набатом била оглушающая тишина. Нет больше мыслей, нет больше чувств. И ничего нет, кроме выжженных на сетчатке неотвратимых небесных глаз. Они распаляли что-то в нём, сожжённом до пепла, последнее отчаянное желание прекратить то, что даёт им жизнь. Убить. Убить сейчас. Без сожалений. Он хватился за изломанные лезвия и сделал рывок. Как легко и просто ему было двигаться в бесчувственном теле, как проворно он сбросил свою цель с лошади и тут же приставил лезвие к оголённой шее. Как легко и просто было говорить страшные вещи и триумфально возвышаться над сгорбленной, преклонённой фигурой, когда были сметены все страшащие последствия. Сейчас он судья. - Я убью тебя здесь, - цедил он, каждое слово рождалось будто из пустоты. – Я пришёл сюда только за этим. Сгорбленная фигура распрямилась, и снова взгляд небесных глаз опалил его. Молчи. Не смотри. Просто дай мне убить. - Твои друзья погибли. – Молчи. – Мне жаль. Жалкий звук вырывался из его горла, и он сильнее приставил лезвие к натянутой коже. Первые капли крови, смешиваясь с дождём, соскользнули с изрубленной поверхности на землю. - Послушай меня, Леви, - Не произноси моё имя. Он не хотел слушать, он не хотел думать. Пока его тело не исчерпало себя окончательно, он хотел со всем покончить. Но он стоял. И не мог отвести взгляд от небесных глаз. Почему я стою? Убить. Сейчас же. Перестань на меня смотреть. Он слушал его речи, краем глаза подметил наотмашь прибитые к земле дождём бумаги, за которые пару часов назад отдал бы свою жизнь. Он понимал, что проиграл, сокрушительно и бесповоротно. Это был блеф, ложь. Их обманули, а они повелись как дети малые, которым не удалось познать простой истины: вступая в игру, правил которой не знаешь, а игроков не понимаешь, ты обречён стать проигравшим. Глупо. Как же глупо. И жестоко. Я убью его. Я убью его за то, что обманул. За то, что обрёк нас… обрёк их на смерть. Это его вина. Клинок вошёл глубже. - Мои друзья погибли напрасно, - его тон глух и избыточно бесстрастен. – Погибли… погибли из-за тебя, ублюдок! – его горло сжалось в спазме. Сейчас. - Сейчас, - прошептал он, глядя прямо ему в глаза. - Сейчас я уничтожу тебя, тварь! – его крик хлёстким ударом раскатился по долине, откликаясь сотнями таких же разъярённых, рвущихся голосов. Он занёс клинок, оторвав его от кожи, замахнулся, чтобы наверняка, чтобы на смерть. И опустил. Лезвие вошло в мягкую плоть и застряло в твёрдых костях. Но небесные глаза не гасли. Почему? Почему ты не умираешь? - Леви! – он на мгновение перевёл свой взгляд на клинок: тот засел в левой ладони, закрывающей шею. Почему? Почему лезвие не прошло дальше? Неужели не хватило силы? - Леви, слушай меня! – он, как по команде, вернулся взглядом к небесным глазам. – Кто убил твоих друзей? Я? – Да, ты! Ты, ублюдок, мразь, ты расплатишься за это собственной кровью. Лезвие двинулось глубже в чужой плоти. – Или ты? Ты согласился на глупую сделку, ты выбрал место убийства. Ты думаешь, вы смогли бы уйти незамеченными, если бы напали на меня? Ты думаешь, что вы смогли бы спокойно улизнуть от титанов и от сотен членов Разведкорпуса? Скажи мне, Леви, чья это вина? Он не хотел думать. Он не хотел слышать. Потому что все сказанные слова этим жутким, спокойным, вкрадчивым голосом набатом били по черепу. Потому что, если бы он действительно задумался над ответом, новое чувство, гораздо более убийственное, чем горе, залило бы свинцом его тело. - …вина. Леви, отвечай мне! Чья это вина? Он немо открывал рот, одни хрипы ускользали с его губ. - Леви! - Я… - рука, держащая клинок, начала дрожать; реки крови стекали по его поверхности. – Я не… - Я не могу. Кто согласился на сделку? Кто позволил себя убедить? Кто позволил себя обмануть? - Я. Я виноват, - слова слетели с его губ, прежде чем он мог их обдумать. Прежде чем колющее, ледяное чувство растеклось по телу вместе с потоками дождя. И он, не имея возможности отвести свой взгляд, снова и снова признавался этим жестоким небесным глазам в своём злодеянии. – Моя. Это моя вина. - Нет! – он вздрогнул, но взгляд не отвёл. – Ты ошибаешься! Виноваты титаны! Как они появились? В чём цель их существования? Почему они пожирают людей? У меня нет ответов. Ни у кого из нас нет. Ограниченные своим невежеством мы так и останемся для них кормом? Спрячемся за стены, как трусы, и будем трястись в страхе перед ними до скончания веков? Посмотри вокруг! – он покорно оглянулся. – Здесь, за стенами, нет никаких преград, неважно, как далеко ты уйдёшь. Я верю, что там есть нечто, что рассеет наше отчаяние. Да, есть люди, насмехающиеся над нашей верой. Они желают вечность сидеть за стенами и множить свои богатства. И это нормально. За сто лет ограниченные стенами взоры человечества затуманились. Люди не могут увидеть те просторы, что раскинулись по ту сторону стены. А что насчёт тебя, Леви? Произнесённое собственное имя заставило его вздрогнуть. Он и забыл, что сам существует. Он, стенающий от боли, мог бы ещё пару вечностей слушать уверенный, натянутый как тетива голос. Он усмирял тлеющее пламя, давал странное, подавляющее успокоение. Будто с него снимали какое-то тяжкое бремя. Будто ему никогда больше не пришлось отчаянно бороться и выбирать. Будто выбор уже сделан. - Убьёшь меня? – только тогда он вспомнил о клинке, который судорожно сжимал в дрожащей ладони. – Убьёшь меня и вернёшься во тьму подземелий? – Он раскрыл пальцы и отпустил. Но клинок не упал. Зажатый в окровавленной ладони, он будто висел в воздухе, соединяя приговорённого и судью. - Мы не прекратим экспедиции за стены. – Небесные глаза сияли непоколебимой решительностью, смотрели вглубь него, вбивали в него что-то совсем несвойственное, почти насильно охватывали всё его существо. – Сражайся вместе с Разведкорпусом, Леви! Человечеству нужна твоя сила! И вдруг всё стало так легко и просто. Как будто кто-то одним шутливым дуновением развеял ураган. Всё стало очерчено и ясно, как будто мир разложили перед ним до простейших частиц, до непреложных истин. Будто он – Леви – специально смотрел в густую, непроходимую чащу, настойчиво отводя взгляд от просторов проторённых дорог. Он встал, следуя за высоким человеком в зелёном плаще. С каждым шагом его тело крепло и мышцы тяжелели и наполнялись силой, источника которой Леви не мог понять. Он двигался вперёд за человеком, чей незамутнённый взгляд выжигал им – незрячим – дорогу, и идти сейчас за ним было так легко, будто у него за спиной вился не подранный плащ, а пара новорожденных, вырвавшихся из оков плоти крыльев.