После финиша

Запах горячего асфальта ещё не выветрился из ноздрей, а сердце стучало так, словно он всё ещё в болиде. Хант хлопнул дверь гостиничного номера, бросил перчатки на пол и не стал включать свет. Ему не нужно было ничего — только избавиться от ощущения, что Ники снова слишком близко, слишком быстро, слишком в голове. — Ты думаешь, если проиграешь — я перестану тебя замечать? — знакомый голос раздался из полутьмы. Сухой, с лёгким австрийским акцентом. Ники. Уже здесь. Прислонился к стене, руки в карманах, как будто ничего не случилось. Как будто он не чуть было не вытолкнул Джеймса с трассы на третьем круге. — Ты следил за мной? — голос Ханта сорвался. Не от страха. От напряжения. — Я знал, куда ты поедешь. Ты всегда делаешь это после гонки. Один и тот же отель. Один и тот же номер. — Чёрт бы тебя побрал, Лауда. Он подошёл слишком быстро. Лицо к лицу. Джеймс толкнул его в грудь, тот не отступил ни на шаг. Пальцы Ханта сомкнулись на вороте рубашки Ники. Рывок. Пуговицы с треском разлетелись по полу. — Всё, чего ты хочешь — это победа, — прошипел Джеймс. — Даже здесь, даже со мной. — А ты — ты хочешь только сбежать. В постель. В бутылку. В первый поворот. Они сцепились не как любовники, а как бойцы. Джеймс вжал его в стену, грубо, резко. Рот к рту — не поцелуй, а прикус. Больной, злой контакт. Руки Ники скользнули под футболку Джеймса, ногти оставили красные полосы на спине. Он всегда был точен даже в ярости. — Не говори, что ты не думал об этом, — прохрипел Хант. — В Монце. В Нюрнберге. Даже после… — После того, как я чуть не сгорел? — голос Ники хрипел, но глаза не дрогнули. — Да. Даже тогда. Хант толкнул его к кровати. Они упали — одежда срывалась, как кожа. Всё происходило на грани — между ненавистью и одержимостью. Джеймс взял, как хотел — жёстко, глубоко, без лишних слов. Держал Лауду за бёдра, как за руль на последнем круге. А Ники не сдавался. Стиснул зубы, выгнулся навстречу. Отдавался не как побеждённый — как тот, кто всё просчитал заранее. Дыхание сбилось в пар. Кожа — горячая, солёная, со следами старых ожогов и свежих укусов. Хант опустился, прикусил плечо — метка. Своя. Не для посторонних. Только между ними. Никаких признаний. Только хриплое: — Быстрее. Глубже. — от Лауды. И сдавленный стон Джеймса, почти как рёв мотора на выходе из поворота. Кончили почти одновременно. Без поцелуев. Без нежности. С громким, рваным дыханием и телами, сведёнными судорогами. Молча. Как после гонки, где нет победителя — только выжившие. Лауда сел, потянулся за сигаретой. Хант лежал, глядя в потолок. — Ты бы мог хотя бы сказать спасибо, — усмехнулся Джеймс. — Это не благодарность. Это зависимость, — ответил Ники, вдыхая дым. — Мы с тобой — как машины. Пока не взорвёмся — не остановимся. Он проснулся первым. Он всегда просыпается первым. Это не контроль — просто привычка. Спать полулежа, слушать, как кто-то рядом дышит медленно и беспечно. Как будто вчера не было гонки. Как будто они не потели, не врезались, не стояли на грани, а потом — не трахались так, будто от этого зависела жизнь. Он чувствует: Джеймс еще спит. Рядом, раскинувшись на простынях, обнажённый, со следами его ногтей на боках. Горячий, живой. Красиво живой — как и всегда. Ники садится, осторожно. Рубашка валяется на полу, пуговицы — чертовы идиоты — где-то под кроватью. На его теле — пот, запах сигарет и Hesketh. В голове — пусто. Почему я пришёл? Ответ прост. Потому что он не может не прийти. Потому что гонки заканчиваются, а это — нет. Он смотрит на Джеймса. Тот лежит с лёгкой ухмылкой на губах. Даже во сне умеет быть самодовольным ублюдком. Улыбается, как будто только что обогнал весь пелотон и показал им всем средний палец. И всё равно — красив. Проклят. Желанен. Ники тянется за сигаретой, курит молча. Он никогда не говорил «останься». И Хант никогда не просил «вернись». Это — их сделка. Без слов. Без обещаний. Но каждый раз после — тяжелее. Он встаёт. Тело ноет — хорошо. Значит, чувствует. Значит, жив. Одевается. Медленно. Хочет уйти до того, как Джеймс откроет глаза. До того, как снова придётся делать вид, что всё это — не важно. — Уходишь, как всегда? — голос за спиной. Низкий, хриплый. Ники замирает, но не оборачивается. — Это не "всегда". Это просто "после". — Трус, — мягко говорит Джеймс. Без злобы. — Рациональный, — отвечает Лауда. — Ты путаешь. Молчание. — Ники. — Тихо. Не как обычно. Он впервые слышит, чтобы Джеймс произнёс его имя не как вызов, а как… просьбу? Он всё-таки оборачивается. В глазах Ханта — нечто новое. Не страсть. Не злость. Что-то ближе к пониманию. Это опасно. — Мы с тобой — ошибка, — говорит Ники. — Тогда повторим её на следующей гонке? На долю секунды Лауд а улыбается. И этого достаточно, чтобы остаться ещё на пять минут. И ещё на одну жизнь.