Знал

Денис знал, что нужен Лёне. Как напарник. Но Денис, в связи со своим видением этого мира, совершенно не понимал, что нужен Лёне ещё и как...Денис. Просто Денис. Рядом. Целиком и полностью. Цел и невредим. Денис знал, что Лёня к нему неровно дышит. Но Денис, в связи с долгим и тщательным методом принятия решений, совершенно не видел, что Лёня уже не дышит, а задыхается от ужаса, в очередной раз осознавая происходящий с напарником кошмар. Денис знал, что никогда не допустит того, чтобы Лёня пострадал. Но Денис, в связи со своей альтернативной логикой, проявлявшейся в определенные моменты, совершенно не осознавал, что своим неумением беречь себя заставляет Лёню страдать. А сам Лёня совершенно не мог понять, как же так получилось, что он, живший счастливо и бед не знавший, хлебнул этих самых бед за все года и ещё вперёд только потому, что однажды перевелся в Центральный район и начал работать с Денисом. А Денис, этот Денис-у-меня-всё-нормально-Сомов, почти буквально, вот так вот клишировано, как в каких-то абсурдных романтических историях, с первого взгляда заставил пропасть. Только здесь романтикой и не пахло. Только метафорический поезд переехал. С разгону. И этот поезд даже не пытался остановиться. Лёня думал, что всё будет медленно и счастливо. А получилось быстро и больно. Быстро, с совершенно отсутствующими границами, через которые Лёня прошел, их не заметив. Больно, с погружением в самый ужасный кошмар, всегда оказывающийся горькой реальностью, – Денис, которого нет. Вот просто...нет. Раз за разом. Не в смысле «его нет физически», – лишь однажды, когда Сомова пытались посадить – обычно он просто...ну, вот вроде стоит рядом. А вроде как ты и не чувствуешь присутствия человека. Как будто мыслями он далеко. Как будто он в принципе где-то там, сам в себе, хотя на первый взгляд даже слушает. Дениса нет. Иногда. Опять. Всегда. С тех пор — всегда. С тех пор, как внутри что-то сломалось. И вот угораздило же Лёню. Но он не жалеет. Конечно, не жалеет. Ему никто другой-то и не нужен. Он об этом даже не думал. Как Сомов никогда не думал о том, что ему нужна чья-то помощь, вот также и Кундряков не думал о том, что ему нужен кто-то другой. Это не зависимость, нет. Зависимость вон, у других, по известным адресам начальников. А у него просто факт. Лёня без труда способен выбрать кого-то другого. Просто не хочет. Просто его вполне себе устраивает всё. Даже то, что на подкорке бьётся вечно мысль о возможности потерять Дениса. Не потому, что тот уйдет куда-то. Не потому, что откажется. А потому, что взбредёт что-то в голову и всё. Пиши «пропало» и готовься красить раннюю седину. И ведь Сомов искренне не поймет, что не так. Ведь он сделает всё возможное, лишь бы у дорогих ему людей всё было хорошо. При этом ни за что он не поймет главного: без него ничего не будет хорошо. — Ты только что сделал нормальный такой вклад в мою седину... — пробормотал Лёня, вцепляясь в плечи Дениса, сжимая его куртку. — Да ладно тебе, — отмахивается Сомов. Но не отстраняется, вовсе нет. Дает почувствовать свое присутствие, что вот он, напарник, живой, невредимый. Лёня ненавидел такие дни. Ненавидел, когда долгие, бесконечные мгновения думал о том, что Денис мертв. Когда делал очередной шаг к остановке «безоблачное счастье», а потом осознавал, осознавал до вскипающего внутри ужаса, что до этой остановки чертовски далеко. Когда опять на него смотрели так эти карие глаза. Так, словно всё нормально. Так, словно сейчас Лёня не пережил в очередной раз свой худший, леденящий кровь и душу страх. Так, словно Денис реально, блять, не понимал. — Мне плохо... — в тот момент глухо говорит Кундряков. — Что? — настороженно спрашивает Сомов. Вскинулся. Очнулся. Он внимательно оглядывает напарника, щурясь, бегая глазами, анализируя. — ...мне плохо, когда ты так делаешь. Когда не бережешь себя, — твердо и тихо поясняет свои слова Лёня. Он знает, что это не подействует полностью. Но также знает, что Денис никогда не допустит, чтобы Лёня как-то пострадал. Знает, что Сомову важно состояние напарника больше собственного. После одного случая, когда Лёню ножом полоснул один придурок при задержании, знает. Видел эти испуганные глаза и слышал нервное «может, Лёню сначала перевяжем?». И пускай сейчас речь шла не о физических, а внутренних травмах, Кундряков не кривил душой. Ни сколько. Денис кивает. Как-то слишком медленно. Решает. Опять что-то решает. Лёня ничего не говорит. Лёня и так сказал больше нужного на данный момент. На момент, когда они ещё даже не приблизились к своей финальной точке «счастья». Пальцы сами собой разжимаются, отпуская несчастную ткань куртки. С мгновение – быстрое мгновение – они смотрят друг на друга. Молчат. А говорить и не надо. Оба понимают: Денис он и есть Денис. Боящийся гражданки; не понимающий, зачем просить у кого-то помощи; долго принимающий решение, но никогда от него не отворачивающийся; в некоторые моменты не поддающийся логике и не умеющий беречь себя, если на кону стояла работа или кто-то, кого он выбрал. И этого было не изменить. Только смириться. В конце концов, конечно же, сделать всё, чтобы добраться до «безоблачного счастья». Лёню это устраивало. Лёне другого было и не нужно. Не хотелось. Потому что угораздило. Как в отвратительной романтической истории без романтики. С непреднамеренными страданиями, исчезаниями, альтернативной логикой и счастливым концом. Возможно. Просто свет в конце туннеля точно не поезд. Зачем ему ещё раз проезжать по этому маршруту?