Тише

В классе все также темно и тихо, лишь небольшой луч света пробивается у дальнего окна и мягко касается парт — хотя Шиын пришел сюда полчаса назад. На столе разложены тетради и учебники, но внимание Шиына занято не ими. Он в сотый раз проходится взглядом по лицу Сухо, мирно посапывающего всего в нескольких сантиметрах от его собственного. Шиын осторожно вздыхает — он и сам не понимает, что делает. Последние несколько дней он провел так: вставал рано — ещё раньше — и ноги вели его прямиком в школу за последнюю парту, рядом с Сухо. Шиын соврал бы, если бы сказал, что его походка не становилась быстрее, а дыхание — более рваным, когда он оказывался на пороге в класс. Будильник теперь стоял на полшестого лишь для того, чтобы успеть раньше всех, даже раньше него самого — того Шиына, который будет вынужден переместиться на свое место и наконец прожигать глазами учебники, а не пухлые губы и сильные руки, мягко охватывающие розовую подушку. Шиын хмыкает, скромная улыбка игриво проходится по сухим губами — та самая, крепко засевшая в памяти Сухо. Прямо сейчас Шиын может побыть громким, не издавая при этом ни звука: не сдерживаться, не прятаться, не отводить взгляд. Он наконец тянет руку, пальцы плавно, едва-едва касаясь, скользят по плечу Сухо. Осторожность перетекает в заботу: Шиын нежно, почти благоговейно поправляет его челку. Сухо чуть хмурится, ресницы тонко подрагивают, но тут же успокаиваются, словно ничего не было. Шиын выдыхает: на мгновение ему показалось, словно он вот-вот разобьет крошечную хрустальную чашу. Насколько велика чаша терпения у самого Шиына? Настолько же, как у Сухо? Внешне расслабленное тело всё чешется и колется. Сухо внутренне дрожит и изнывает от мыслей прекратить наконец этот спектакль, выдохнуть, встать, схватить, прижать — Боже, да сделать уже хоть что-нибудь, что угодно. Ему стоит больших усилий не открыть глаза в ответ на касание Шиына. Он не хочет спугнуть, но ещё ему всё это нравится, нравится до чертиков: как Шиын ничего не говорит и в то же время говорит слишком много, как неумело прячется, как делает много и в то же время непростительно недостаточно. Сухо обязательно скажет ему об этом. Позавчера не смог, вчера тоже — быть может, завтра?.. Не «не смог» — не захотел. Сухо мысленно фыркает, в этот момент он чувствует себя каким-то подлецом, но он попросту не в силах (пока) отказать себе в таком удовольствии, в таком Шиыне. Хочется послушать, почувствовать ещё немного, самую малость. Позволить ему немного больше. Натянуть струну до предела — и лишь потом… Шиын очень близко. Сухо замирает — он не видит, но чувствует его неровное дыхание и тепло у кончика носа. Не видит, но воображение он за последнее время натренировал лучше, чем хук или апперкот. Шиын смотрит, смотрит на него своими невозможными глазами — единственное, перед чем Сухо пасует из раза в раз. Почему он так близко? Сухо впервые за эти дни начинает паниковать. Он попался в свою же ловушку. Сухо уверен, что ему показалось — настолько легко губы Шиына касаются его собственных. Даже если бы Сухо захотел, он бы не смог пошевелиться. Но он обязан убедиться, он — Шиын отходит от Сухо также аккуратно, как забирает его последние мысли, собирает учебники и тетради, садится за три чертовы парты от парты Сухо — словно ничего не было. Сухо хочется выть. Он проиграл.