Шесть месяцев до осознания

Когда Цзян Чен узнал о своей беременности, его первой реакцией было отрицание. Второй — гнев. А потом он просто… решил подождать. Ведь, как учили в Пристани Лотоса — если что-то болит, подожди, само пройдет. Ну, или вызови лекаря. Но Цзян Чен не собирался вызывать никого. И тем более говорить Лань Сиченю. Он ведь не собирался это оставлять. Он не хотел быть родителем. Всё это произошло случайно, в ту самую ночь на границе между Юньмэном и Гусу, когда после совместного патруля они остались одни, с вином, ветром и странным молчанием, в котором вдруг не осталось места расстоянию между ними. На утро Лань Сичэнь ушёл — как всегда вежливый, спокойный, с лёгкой тенью сожаления во взгляде. А Цзян Чен — остался. Когда через два месяца у него началась тошнота, он списал это на стресс. Когда на третий месяц у него исчезли духовные всплески — на перегрузку. Но на шестом месяце… — Ты… — Лань Сичэнь стоял в дверях его покоев, бледный, как полотно. — Цзян Чен, ты… беременен? Цзян Чен чуть не уронил чашку с лекарственным отваром, с которым боролся последние двадцать минут. — Ты слишком много себе позволяешь, — отрезал он, отворачиваясь. — Это тебя не касается. — Но ты… шесть месяцев, — Лань Сичэнь говорил тихо, но с нарастающим ужасом. — Почему ты мне не сказал? — Потому что я не собирался оставлять его! — сорвался Цзян Чен. — Я просто ждал девятый месяц! — Ждал… что? Цзян Чен замер. Лицо Лань Сиченя застыло между ужасом и непониманием. — Девятый месяц — и всё. Аборт. Так ведь? — Подожди. — Лань Сичень сел, как будто ноги отказали. — Ты… правда думаешь, что аборт делают на девятом месяце? — А разве нет?! — выкрикнул Цзян Чен. — У нас не было «медицинских бесед» в Пристани Лотоса! У нас была рыба, медитации и... мама! — последнее слово он выкрикнул почти с истерическим надрывом. Молчание. — Это не так, — наконец произнёс Лань Сичэнь, глядя на него с бесконечной мягкостью и ужасом одновременно. — Это… совсем не так. О, Небеса. Ты же… ты уже на шестом месяце… — Я… — голос Цзян Чена дрогнул. — Я думал, что у меня ещё есть время... — Это ребёнок, Цзян Чен, — мягко сказал Сичень. — Он уже чувствует. Ты его отец. И я тоже. Позволь мне быть рядом. Впервые за долгие месяцы Цзян Чен позволил себе сесть. Просто сесть. Не стоять, не притворяться, не спорить с самим собой. — Я боюсь, — выдохнул он. — Я тоже, — сказал Лань Сичень, — но я с тобой. Цзян Чен опустил глаза. Всё внутри него сжималось — от стыда, от злости, от… слабости, которую он так усердно прятал всю жизнь. — Я выгляжу… жалко, да? — он говорил тихо, не глядя на Лань Сиченя. — Великий мастер Цзян, который не знает, как работает собственное тело. Глава клана, который думал, что аборт делают через девять месяцев. Шесть месяцев я… — он зажмурился, дыхание сбилось. — Я даже не ел нормально всё это время. Думал, что не стоит — зачем кормить то, чего не будет? — Ты не жалок, — Лань Сичень подошёл ближе, медленно, как будто приближался к раненому зверю. — Ты… один. Ты нес это один. И ты не обязан был это знать. То, что ты не знал — не твоя вина. Цзян Чен вздрогнул, но не отстранился, когда Лань Сичень опустился рядом, почти касаясь плечом. — Но я должен был знать, — прошептал он. — Я — взрослый человек. Я руковожу целым кланом, я… Как я вообще оказался в такой ситуации? Он говорил, всё тише, всё ниже, и, наконец, уткнулся лицом в ладони. — Я не хотел его, — выдохнул он. — Не потому что он плохой. А потому что я… я не знал, как. Я всё делаю неправильно. Даже с тобой — я не хотел, чтобы это значило что-то. Но теперь это… это значит всё. Молчание снова сгустилось между ними. Но не холодное. — Можно я скажу одну вещь? — тихо спросил Лань Сичень. Цзян Чен кивнул, не поднимая головы. — Ты не должен был знать. В этом мире слишком много от тебя требовали с самого детства. И если ты допустил ошибку — ты всё равно её пережил. А теперь — ты не один. И если ты не хочешь этого ребёнка — я приму это. Но если часть тебя хочет… если есть хотя бы тень желания… Я буду рядом. Сколько нужно. Цзян Чен поднял взгляд. Глаза покраснели, голос осип. — Почему ты такой… добрый? — Я не добрый, — мягко ответил Лань Сичень. — Я просто хочу, чтобы ты не умирал в одиночестве от стыда, когда можно… просто жить. С этим. Со мной. Он протянул руку — не навязчиво, не требовательно. Просто оставил её, открытой, между ними. Цзян Чен долго смотрел. А потом — положил на неё свою ладонь.

* * *

— Ты храпел, — Цзян Чен сощурился, лежа на боку, уставившись в подушку. — Я… не храплю, — мягко возразил Лань Сичень, поднимая брови. — Не ври. Я проснулся от этого. От твоего... благородного гу-сусу-ского храпа. Он звучит, как будто кто-то играет на сяо под водой. Лань Сичень чуть улыбнулся и пододвинул к нему чашку тёплого отвара. — Тем не менее, тебе нужно отдыхать. Тебе тяжело. — Не говори так, как будто я умираю, — проворчал Цзян Чен, но принял отвар. — И не смотри на меня, как на фарфоровую статуэтку. Я всё ещё могу вырезать мечом имя врага на их лбу, даже с пузом. Он злился. Он почти всегда злился — особенно в последние месяцы, когда всё тело болело, когда перемещаться стало задачей вселенского масштаба, а привычная гордость трещала по швам. Но Сичень не отходил. Он не спорил, не командовал. Просто был. Утром — приносил еду, проверял пульс. Днём — помогал разобраться в записях, если Цзян Чен настаивал. А по ночам… он просто оставался рядом. В кресле или на полу, в покоях, куда давно никто не входил без разрешения. — Сичень… — вдруг тихо произнёс Цзян Чен. — А если я… не справлюсь? Лань Сичень посмотрел на него — мягко, но серьёзно. — Ты уже справляешься. — Я имею в виду потом. Когда он появится. Или она. Или... кто угодно. Они будут смотреть на меня. А я... Я не знаю, как быть отцом. Мой отец умер, когда мне было пятнадцать. Я не помню, что он говорил. Я помню, как он держал меч. Но не как он держал меня. Тишина повисла, тяжёлая и живая. — Тебе не нужно быть идеальным, — ответил Лань Сичень. — Только быть. Каждый день. Даже если злишься. Даже если боишься. Это уже… достаточно. Цзян Чен молчал. Лицо у него было как камень, но пальцы — сжаты в одеяле — дрожали. — А ты… ты ведь хочешь ребёнка? — Я хочу всё, что связывает меня с тобой, — спокойно ответил Лань Сичень. — Это звучит чертовски по-гусуски. — Возможно. Но это правда. Он сделал паузу. Потом, осторожно, словно проверяя, не вырвется ли волк из капкана, добавил: — Я разговариваю с ним. Когда ты спишь. Цзян Чен прищурился. — С кем? — С ребёнком, — Лань Сичень, не отводя взгляда, положил руку на его живот. — Говорю ему, что он будет упрямым, как его отец. Что он будет прекрасным мечником. Что я буду рядом, если он упадёт. — И что он, по-твоему, отвечает? — Он пинается. Особенно, когда ты споришь со мной. — Ха, — скривился Цзян Чен. — Уже встал на твою сторону. — Нет, — Сичень улыбнулся. — Я думаю, он просто хочет внимания. Как ты. — Пошёл к демонам, — но сказал это Цзян Чен почти без злости.

* * *

Боль накрыла, как шторм. Не было ничего — ни гордости, ни привычного контроля, ни голоса, который обычно рвал воздух приказами. Осталась только боль — сырая, рвущая, дикая. Как будто всё внутри — и тело, и душа — выворачивалось наружу. — Он… он не должен выходить! — простонал Цзян Чэн, вцепившись в подушку. — Я передумал! — Так не работает, А-Чен, — мягко, но решительно сказал Лань Сичень, сжимая его руку. — Уже поздно. Всё будет хорошо. Я с тобой. — Убери свои… идиотские… гусуские… слова! — Цзян Чэн задыхался. — Если ты сейчас скажешь что-нибудь благородное — я тебя убью. Клянусь! Сичень не улыбнулся. Просто коснулся его лба ладонью — ладонью, прохладной и спокойной. — Дыши. — Я ДЫШУ, чёрт тебя побери! На заднем плане металась старшая лекарка, потная, с нервным лицом. — Он раскрыт почти полностью! Ещё немного! Цзян Чэн был в ярости. На себя. На Сиченя. На весь клан Лань, на духовное просветление, на всё это глупое… чувство, которое заставило его оставить ребёнка. Потому что, в какой-то момент — уже на седьмом месяце — он почувствовал, как внутри что-то шевельнулось, не просто физически, а… тепло. Как будто нечто живое услышало его. И теперь это живое рвалось наружу. — Я сломаю твои пальцы, если ты не перестанешь их держать, — прохрипел Цзян Чэн, сжав руку Сиченя с такой силой, что было слышно, как хрустнул сустав. — Хорошо. Ломай, если станет легче, — спокойно сказал Сичень. Когда всё закончилось — не сразу пришло понимание. Только тяжёлое дыхание, липкий пот, дрожащие пальцы. И крик. Такой слабый… и такой настоящий. — Это… — Цзян Чэн не мог поверить, что всё это уже было. Что уже есть. — Мальчик, — сказала лекарка. — Здоров. Очень громкий. Сичень подошёл. Он не держал ребёнка сразу. Он ждал, пока Цзян Чэн посмотрит. И только когда тот, истощённый, весь бледный и раскрасневшийся, прошептал: — Дай мне его… — тогда Сичень передал. Цзян Чэн смотрел. Молчал. А потом… тихо всхлипнул. Один раз. Беззвучно. — Он… он ничего не знает, — прошептал он. — Он не знает, кто я. Он не знает, что я сломанный, злой, что я… что я столько всего сделал неправильно. Он просто смотрит. Как будто я — всё, что ему нужно. Сичень присел рядом, склонив голову. — Потому что ты и есть всё. Для него — ты начало мира. Цзян Чэн посмотрел на него. Глаза были красные, но уже не от гнева. Он кивнул. — Я назову его Лань Аборт, — хрипло сказал он. — Аборт— как моё желание родить. Пусть у него будет своё корневище. И путь. Не такой, как у меня. Лань Сичень улыбнулся. — Лань Аборт. Добро пожаловать домой. Ещё увидимся